Дожить до короны. Наследница Альсера. Том 1

Она не встала на лавку и не попросила тишины. Села за свой стол, развернула письмо с гербом Вар и стала читать вслух те куски, которые дом счёл годными для чужих ушей. Тётка писала из дворца. Генерала нашли не в постели, а в караульной, одетым, с пером в руке. Перстень короля сняли с руки раньше лекаря, и к утру он был уже в ящике у брата. Приказ о дорогах ушёл на рожки до того, как двору позволили плакать в голос.

— Так не успевают горевать, — сказала Несса, сложив лист. — Так успевают, если час известен заранее.

Эйтан сидел рядом и не добавил ни слова. Он смотрел, кто слышит. Слышали два соседних стола, и этого было достаточно, чтобы шум в зале сменил сторону. До этого ругали убийцу без лица. Теперь у убийцы появилась должность.

Ида повернулась к Сане.

— Ты слышала? Если это правда, регент…

— Нет.

Сана сказала это в кашу, но Несса была ближе, чем казалось. Она подняла глаза от письма.

— Нет чему, Морн? Нет, что его нашли одетым? Это пишет моя тётка, не я. Или нет, что перстень ушёл с руки мертвеца в карман живого брата?

Зал притих ровно на этот вопрос. Сана могла бы сказать про караульную под спальней, про писца, которому нельзя оставлять королевское кольцо, про закон, который сам кладёт регентство на брата. Всё это было бы речью. Речь от дальней Морн в защиту генерала Ренна запомнили бы лучше любого письма.

— Нет, — повторила она. — И больше я ничего не скажу.

Несса улыбнулась одним углом рта.

— Мало. Но честно. Когда нечего защищать, люди повторяют одно слово.

Эйтан встал, взял кувшин и отошёл не к своим, а к столу Келей, где сидели те, кто письма Вар не слышал.

— Там уже решили, — сказал он, наливая. — Дороги закрыли раньше плача. Перстень у регента. Морн пыталась спорить и кончила на «нет». Значит, спорить нечем.

Кель, которому налили, кивнул, хотя за столом Вар не сидел и письма не видел. К ужину фраза обошла зал без письма и без Саны. Остались дорога, перстень и генерал, который не ложился. Её «нет» в этой версии было не отказом, а нехваткой слов.

Ида догнала её в галерее.

— Ты сказала «нет» слишком уверенно для человека, который генерала в глаза не видел. Откуда.

— Я сказала, что не буду говорить. Это другое.

— Несса теперь носит твоё слово по залу, а Эйтан уже переврал его Келём. Если ты молчишь, они допишут за тебя.

— Пусть допишут. Правды им от меня не будет.

Ида остановилась. Порез на пальце она уже почти не берегла, только иногда прятала руку в карман, когда злилась.

— Я не прошу правду про твоё письмо. Я прошу не оставлять меня одну в этом зале с их версией. Мне тоже страшно. Королева мертва, дороги закрыты, а человек, который их закрыл, по их словам сидел и ждал нож. Если это не он, кто-то должен сказать громче, чем «нет».

Сана посмотрела на неё и не нашла фразы, которая не выдала бы ящик на подоконнике.

— Это не он.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. И не могу объяснить так, чтобы ты поверила. Поэтому не объясняю.

Ида молчала долго. Потом кивнула. Согласия в этом не было, только отсрочка.

— Ладно. Я пока не повторяю их версию. Но и твоё «знаю» я не могу выдать за своё. Если Эйтан спросит меня, я скажу, что не была в том дворце. Это будет правда.

— Этого достаточно.

На вечерней практике Несса не смотрела на чашу. Она смотрела, чтобы младшие дома сами произносили новость. Лёт, который всё ещё боялся своего огня, сказал мастеру, что при таком регенте лучше бы академию закрыли до осени. Мастер велел ему держать счёт и не лезть в столицу. Эйтан, проходя мимо верёвки, уронил для их половины зала одну фразу, без адреса:

— Кто спал в ту ночь, тот не успел забрать перстень.

Сана довела огонь до сотни и погасила. Отвечать она не стала. Илан стоял на старшей стороне и один раз поймал её взгляд. После занятия он не пошёл следом. Только у выхода сказал в спину, тихо:

— Если тебе тяжело из-за них, из-за короля, я не буду спрашивать. И письмо отцу я правда порвал.

— Не надо, — сказала она. — Ни спрашивать, ни рвать при мне ещё раз.

Он остался у двери. Она ушла к себе.

В комнате ящик на подоконнике был пуст и холоден. Сана не открывала его при свете: слух уже ходил по коридорам, а семейная щель не прощала лишнего тепла. Она села в угол, достала из кармана первое письмо Тарна и перечитала строку, которую зал не знал. «Я его не просил». Бумага не стала доказательством для Нессы. Для Саны она была достаточна.

За стеной кто-то повторял, уже без злости, просто как новость дня: регент не ложился. Сана сложила лист и погасила лампу. Зал мог дописывать её «нет» как хотел. Она своё слово назад не брала.

Глава 5

Сана проснулась от того, что чашка треснула у неё в руке.

Она не звала огонь. Она просто держала глину и думала, успела ли Ида поспать. Чашка ответила белой кромкой по краю и разошлась на две части, ровно, без сажи. Вода вылилась на одеяло. Сана сказала вслух:

— Ну и ну.

Голос сел. Она засмеялась один раз, коротко и некстати, подобрала черепки и порезала палец о тот, который ещё хранил тепло. Кровь была обыкновенная. Запястье белело. Она сунула руку под кувшин, пока след не ушёл, и пошла к Иде босиком по холодному коридору, потому что сидеть с черепками одной было хуже, чем выглядеть глупо.

Ида открыла не сразу.

— Если это Несса, я сплю. Если ты, заходи, только тихо, у меня лицо ещё не наступило.

— Я. Чай не принесла. Принесла палец и глупость. Вчера я оставила тебя одну в зале. Это было скверно. Я не хотела.

Ида посмотрела на кровь, на босые ноги и посторонилась.

— Садись. Палец давай. Лицо можешь оставить кривое, мне не жалко.

Она промыла порез своим умыванием и замотала его обрывком, который уже был не первой свежести. Сана шипела и не отнимала руку.

— Больно?

— Щиплет. Ида, я правда… я вчера сказала «нет» и ушла, а тебе было страшно. Мне тоже. Я просто не умею это класть в слова при людях.

— При мне попробуй. Не все слова. Хоть кусок.

Сана смотрела, как Ида затягивает узел криво и тут же перевязывает.

— Кусок такой. Регент не сидел и не ждал нож. Я в этом уверена так, как не имею права быть уверена дальняя Морн. Объяснить не могу. И мне от этого противно, потому что ты стоишь рядом и получаешь их кашу вместо ответа.

Ида затянула узел уже лучше.

— Противно ей. Хоть что-то человеческое с утра. Ладно. Кусок беру. В зал его не несу. А ты обуйся, а то Сель не лечат воспаление лёгких героизмом.

Строевую по домам вывели на двор до обеда. Мастер Лин ходил с палкой не для битья, для тыканья в камни, где кому стоять. Первая шеренга была короткой. Вторая длиннее и злее, потому что сзади хуже видно и лучше слышно чужие шутки.

Ида встала рядом с Саной и, пока мастер отыскивал пропавшего Келя, заговорила вполголоса, как говорят, когда злятся на порядок и заодно объясняют его подруге.

— Смотри, чтобы не путаться, когда Несса опять сделает вид, что мел это закон. Первые. Вар держат сказанное, чтоб слово не расползлось. Поэтому у них бумага, сроки и твоё «нет», которое они уже переврали. Рош пропускают людей: кто сел, кто вошёл, кому налили. Эйтан от этого и кувшин. Таль возят деньги и зерно, магия у них крепкая и скучная, Илан весь из этого сшит. Кель меряют. Можно ли тебе силу носить или ты ещё чашку портишь. Ректоры у них не случайно.

— А мы.

— Вторые. Сель знают дороги и телеги, нас зовут, когда надо доехать, и не зовут, когда делят стол. Морн… ты не злись. Морн сидят в имении. Старшая линия почти вся ушла вместе с королевой, она же их была. Осталась боковая, тихая. Поэтому ты без подписи на круге, а не потому что ты плохо горишь.

Сана кивнула. В горле стало тесно не от обиды. От того, что Ида сказала «вместе с королевой» как о чужой семье, и это было правильно для Саны Морн и невыносимо для дочери.

— Я не злюсь. Так и есть. Боковая. Тётка не выезжает, подпись не садится.

— Ренн тут вообще не стоят, — добавила Ида и кивнула на пустой край двора. — Правящий дом под мел не встаёт. За них теперь регент расписывается, и пусть зал подавится этим сколько хочет.

Мастер ткнул палкой между ними.

— Сель, Морн, разговоры после сотни. Первая шеренга, своё. Вторая, чаши. И чтобы никто не геройствовал, у нас траур, а не ярмарка.

Несса вышла на шаг. Ей не дали чашу. Ей дали короткую фразу, сказанную мастером: «держать». Она повторила её, и слово осталось в воздухе после того, как рот закрылся, сухое и ровное, пока она сама его не отпустила. Эйтан не жёг. Он провёл двоих младших через верёвку туда, куда они не собирались ступать, и вернул обратно легче, чем людей ведут за рукав. Илан держал тусклый огонь на ладони, без блеска, и огонь не плясал, даже когда ветер дёрнул плащ. Кель, запоздавший, встал последним и только сверил чужие работы взглядом, ничего не зажигая. Роэн стоял не в шеренге. Он смотрел с крыльца старого крыла, в том же грязном по подолу плаще, и записывал, кто сбился.

До второй шеренги дошла очередь чаш. Сана взяла толстую, с трещиной, и пообещала себе сажу. На десятом счёте палец под марлей дёрнуло. На двадцатом она услышала, что Несса снова повесила в воздухе чужое «держать», уже для порядка, не для показа. Слово легло Сане на запястье сверху, чужое и тяжёлое. Огонь побелел.

Чаша Иды поехала. Не от жара Лёта, от толчка, которого на верёвке не было. Ида охнула и не успела убрать запястье, то самое, где ещё жил порез. Сана бросила свою чашу и схватила Иду за рукав.

— Я здесь. Стой.

Воздух между ними на миг стал плотным. Чаша Иды ударилась об это и села на камни, не доехав до ноги. Осколок все же резанул Сане по уже порезанному пальцу. Она не отпустила рукав. Белый след на запястье вспыхнул и она загнала его в рукав вместе с кровью, слишком поздно для того, кто смотрел с крыльца.

Роэн спустился на три ступени.

— Довольно. Шеренги разойдись на шаг. Морн, руку вниз. Сель, вы целы?

— Цела, — сказала Ида. Голос у неё дрожал и она злилась на дрожь. — Это я сама дёрнулась.

— Я видел не вас. Сана Морн, после шестого звонка, старое крыло, учёт. Придёте по имени и по времени, не раньше и не с подругой.

Он не смотрел на неё дольше, чем на чашу. Записал и ушёл обратно на крыльцо. Несса отпустила слово «держать», и двор стал обыкновенно шумным. Эйтан сказал кому-то, что Морн опять геройствует на ровном месте. Илан сделал шаг и остановился, потому что Сана покачала головой раньше, чем он успел спросить.

Ида смотрела на их руки. Сана всё ещё держала её рукав.

— Ты меня схватила раньше чаши.

— Я испугалась. Можно мне иногда бояться вслух?

— Можно. Даже нужно, а то я думаю, что дружу с дверью. Пойдёшь к нему?

— Пойду. Это учёт, не плаха. Если задержусь, не стой у крыльца, Несса решит, что мы заговор.

— Мы и так заговор, у нас два порезанных пальца на двоих.

Сана улыбнулась. Улыбка вышла живая и тут же села, потому что шестой звонок был не через час, а к вечеру, и до него надо было носить обыкновенное лицо.

В старое крыло она вошла, когда колокол ещё дозванивал. Коридор пах закрытыми комнатами. Роэн сидел не во главе залы, а у стола у окна, где свет падал на лист, не на гостя. Плащ он снял. Сапоги были те же.

— Сана Морн. Дом, кто подписывал допуск в академию, и что произошло на двадцатом счёте. Коротко. Мне нужно для учёта, не для зала.

Она стояла и чувствовала, как с марли опять проступает кровь. Прятать руку за спину было глупо. Она положила её на край стола, чтобы не капало на пол.

— Дом Морн, боковая линия. Подписывала тётка, она не ездит. На счёте я испугалась за Иду. Чаша поехала, я дёрнулась. Огонь побелел, потому что я его пережала. Сажа не вышла. Это моя ошибка, не её.

Роэн посмотрел на кровь, достал из ящика чистую полоску и положил рядом, не вкладывая ей в пальцы.

— Перевяжите. Ида Сель сказала, что дёрнулась сама. Вы говорите, что испугались за неё. Оба объяснения могут быть правдой и оба не объясняют, почему воздух перед чашей стал коротким.

Сана замотала палец. Узел вышел не хуже идиного.

— Я не умею делать воздух коротким. Я умею портить чашки. Утром у себя тоже расколола, если это нужно в учёт. Могу принести черепки.

Он записал. Перо не остановилось на её шутке и не потеплело.

— Черепки не носите. Повторите огонь здесь, маленький, грязный, как на первом курсе.

Она повторила. Жёлтый, голодный, с сажей на блюдце, которое он пододвинул. Запястье она держала так крепко, что палец заныл сильнее огня. Роэн смотрел не на пламя, на то, как она его гасит. Гашение вышло слишком ровным. Она увидела это по его перу: он дописал строку и подчеркнул не слово «сажа», а слово «ровно».

— На сегодня достаточно. Срыв отмечен. Повтор через неделю, в то же время. До повтора на строевой стоите во второй шеренге и чашу берёте толстую. Если побелеет ещё раз при людях, я сниму вас с общей практики до осени. Это не наказание. Это чтобы Сель больше не ловила осколки грудью.

— Она мой друг. Я не хотела, чтобы в неё ехало. Если снимете меня, Несса решит, что я спряталась. Мне можно бояться этого вслух или учёт такое не пишет?

Роэн наконец посмотрел ей в лицо. Не дольше, чем нужно, чтобы сверить человека с именем на листе.

— Учёт пишет срыв и срок. Ваш страх перед Вар в него не входит. Можете идти, Сана Морн.

Она пошла. В дверях обернулась, потому что человек, а не правила, так делает, когда его отпустили и он не уверен, что кровь не осталась на столе.

— Полоску я верну.

— Не надо. Идите.

Ида ждала не у крыльца. В комнате Саны, на пустой кровати, с двумя кружками. Одна уже остыла. Сана села рядом, не в угол, и вытянула перевязанный палец.

— Жива. Через неделю опять. Если побелеет при всех, снимет с практики. Сказал, чтобы ты больше не ловила осколки. Я его за это не люблю и не ненавижу. Он просто записал.

— А ты?

— А я испугалась. Сначала за тебя, потом за себя, потом что он видел воздух. Сейчас мне легче, потому что ты здесь и чай, кажется, уже невозможно пить.

Ида пододвинула кружку.

— Пей невозможное. И в следующий раз хватай меня за рукав сразу, не после героизма. Я от рукава не обижаюсь.

Сана пила. За окном первая шеренга ещё не разошлась до конца: Вар, Рош, Таль, Кель стояли у доски и говорили о регенте так, будто двор принадлежал им по очереди. Вторая шеренга, Сель и Морн, в этот разговор не входила. Сана смотрела на них и на Иду и думала, что боковую линию можно носить, если рядом есть кому перевязать палец криво и потом лучше.

В старом крыле Роэн поставил сегодняшний лист рядом с объявлением о смерти королевы. Две бумаги легли в одну стопку только потому, что обе были за эту неделю. Он подчеркнул «ровно» ещё раз и не стал искать, что общего у боковой Морн и у мёртвой Альны. Пока это был учёт. Пока.

Глава 6

Ночью академия наконец стала тише. Днём по двору ходили с чёрными лентами на рукавах, и ленты путались в чашах, в ложках, в дверях. К ночи ленты сняли, а горе осталось в коридорах запахом мокрой шерсти и остывшей каши. Сана лежала лицом к двери и не спала. Письмо Тарна лежало под подушкой. Она достала его не затем, чтобы опять читать приказ. Бумага была из того дома, где ещё недавно резали яблоки слишком тонкими ломтями.

Она попробовала вспомнить лица так, как Тарн, наверное, смотрел на них в ту ночь, чтобы успеть. Отец выходил плохо. Оставались рука на её запястье, серьёзные пальцы, голос, которым говорят расписание. Мать выходила лучше и от этого хуже: вздох на лужу с плаща, нож,яблоко, фраза «ей девять», сказанная не Сане, а отцу. Сана повторила её шёпотом и не попала в интонацию. Ниже, чем нужно. Мать никогда не опускала голос от злости. Это был дядин обычай. Мать просто уставала раньше конца разговора и всё равно договаривала.

— Мама, — сказала Сана в темноту. — Папа.

Слова были детские. В Ильте она год их не произносила даже мысленно, чтобы рот не привык. Сейчас рот сам их выбрал, и после этого держать лицо стало нечем. Слёзы пошли не красиво. Сначала щипало в носу, потом она всхлипнула так громко, что сама себе зажала рот рукавом, и рукав сразу стал мокрый и солёный. Она плакала по яблоку, по сапогам, которые нельзя было ставить у двери, по тому, что на похороны приедет Ора под её именем, а она будет есть кашу во второй шеренге. Она плакала, потому что скучала. Не по короне и не по залу. По людям, которые знали, как она сидит, когда боится, и всё равно оставляли ей место за столом.

В дверь постучали. Два коротких, один длинный. Сана не успела вытереться. Голос не слушался.

— Заходи. Только заходи, не стой.

Ида вошла с огарком. Увидела рукав, письмо, босые ноги на холодном полу, потому что Сана в какой-то момент села, сама не заметив. Огарок Ида поставила на стол и села на пол рядом, не спрашивая разрешения быть ближе.

— Я слышала. Стена тут честная, не обижайся. Можно я рядом посижу или тебе надо, чтобы я сделала вид, что заходила за чаем?

— Побудь. Чай не нужен. Я… я не могу перестать, и это глупо, уже ночь, завтра опять шеренга.

— Ночь для этого и есть. Днём ты у нас дверью работаешь. Дай сюда рукав, он уже не рукав, а берег.

Сана засмеялась в середине всхлипа, и получилось хрипло. Ида не стала делать из этого победу. Она просто сидела так, чтобы плечо было под рукой, если Сана захочет опереться. Сана захотела. Опора вышла тёплая, пахнущая чернилами и мылом. Некоторое время они молчали, и плач стал тише, не потому что кончился, а потому что рядом было кому не смотреть в упор.

— Мне их не хватает, — сказала Сана. — Маму и отца. Я их больше не увижу. На похороны меня не пустят, и я даже не могу злиться на это вслух. Я скучаю по голосу. По тому, как отец молчал, когда сердился, и всё равно оставался в комнате. По маминым рукам. У неё был порез на большом пальце, старый, от бумаги, она его не берегла. Я сегодня свой замотала и подумала, что она бы перевязала криво и потом лучше. Как ты.

Ида погладила её по волосам один раз, неловко, потому что не привыкла гладить Сану.

— Твоих?

— Не спрашивай кто. Пожалуйста. Если спросишь, я опять закроюсь, а я устала закрываться хотя бы на эту ночь.

— Не спрошу. И в зал не понесу. Хочешь, я просто буду тут, пока ты не уснёшь, и утром сделаю вид, что ты обыкновенно злая?

— Хочу. И не надо вид до конца. Можно оставить меня немного живой. Я боюсь, что если опять зашью лицо, то разучусь по ним скучать. А я не хочу разучиться. Пусть болит. Они были.

Ида кивнула в темноту.

— Были. Тогда болит честно. Ложись. Я на пустой кровати, пинаться не буду, если не начнёшь храпеть регентом.

Сана легла. Плакала ещё, уже без звука, в подушку, и между волнами говорила мелочи, которые Ида не переспрашивала. Что отец не любил, когда боятся тихих вещей. Что мать резала яблоко так, будто кормила не ребёнка, а весь стол, и всё равно отдавала лучший ломоть. Что в детской пахло мокрым плащом, и это был хороший запах, пока не стал последним, который она может приставить к ним. Ида отвечала не утешениями, а «угу» и «помнишь, значит, не отняли». Под утро Сана уснула на половине фразы про носок, который дядя поправлял, и не договорила, чей дядя.

Утро принесло Илана раньше, чем лицо успело стать Саной Морн.

Ида ушла за хлебом. Сана умывалась у кувшина и видела в зеркале чужое, распухшее, честное. В дверь постучали не их стуком. Она открыла, потому что прятать глаза за деревом было уже поздно: он стоял в коридоре и видел.

Илан держал свёрток в чёрной ткани и смотрел мимо, как смотрят воспитанные люди, когда застают чужое горе врасплох. Получалось плохо. Взгляд всё равно возвращался к её ресницам.

— Я ненадолго. Дом Таль отдаёт младшим траурные ленты и ткань на рукав, если своим не хватило. Тебе полагается больше, чем лента. Морн потеряли старшую линию вместе с королевой. Это не дальний колокол. Это ваши. Я подумал, тебе некому привезти чёрное из имения, раз тётка не ездит. Вот. Можно не благодарить. Можно выгнать. Я оба варианта переживу, только не говори, что тебе всё равно.

Сана взялась за косяк. В горле опять стояло то, что ночью уже вышло, и оно не спрашивало разрешения при Илане.

— Мне не всё равно. Мне их не хватает так, что я ночью не знала, куда деть руки. Но траур от Таля я не возьму. Не потому что я гордая. Потому что если я возьму ваше чёрное, я буду должна дому, а горе и так моё, его нечем отдать обратно.

Голос сорвался на «не хватает». Она отвернулась к кувшину и всё равно было видно. Илан не вошёл. Это единственное, что он сделал правильно.

— Я не дом сегодня. Я человек, который видит, что тебе плохо, и тащит ткань, потому что не умеет иначе. Можешь оставить свёрток за дверью. Я зайду к вечеру и заберу, если он будет лежать. Если не будет, я не приду спрашивать, надела ли ты.

— Илан.

— Я подожду. Не в коридоре. Вообще. Пока ты сама не решишь, что помощь не делает тебя меньше. Вчера ты сказала не стоять рядом. Я не стою. Я только принёс и сейчас уйду, потому что ты плачешь, а я не хочу, чтобы ты потом ненавидела меня за то, что я это видел.

Он положил свёрток на порог, не на руки ей. Сана смотрела на ткань и не могла сказать «забери сейчас», потому что плакала уже открыто, тихо, зло на себя.

— Уходи. Пожалуйста. И не рассказывай в шеренге, какое у меня было лицо. Это не для Таля и не для Вар.

— Не расскажу. Клянусь не домом. Собой. Я подожду, Сана. Это не долг. Это я пока не умею не ждать.

Он ушёл. Шаги были осторожные, как у человека, который боится, что его позовут обратно, и боится, что не позовут. Сана закрыла дверь, села на пол у порога и плакала уже не только по матери и отцу. Ещё от стыда, что чужой видел, и от злости, что стыд пришёл так быстро после честной ночи. Свёрток она не открыла. И за дверь не выставила. Он лежал между.

Ида вернулась с тёплой коркой и застала её там.

— Кто?

— Илан. Принёс чёрное. Сказал, Морн потеряли старшую линию, мне можно горевать. Я его прогнала и не прогнала. Он решил, что я гордая. Пусть. Гордость ему понятнее, чем то, что у меня на самом деле кончились мама и отец.

Ида села рядом, отломила корку и сунула Сане правую, не подгоревшую сторону.

— Ешь. Плакать натощак противно, я проверяла. Свёрток задвинь под кровать. Не надевай. И не отдавай при нём, а то он опять сделает из этого ожидание. А лицо… лицо пусть сегодня будет живое. Я рядом скажу, что у тебя голова. Это почти правда. Голова у тебя болит от них.

Сана ела и плакала крошками. За окном ударили полдневный колокол по королю и королеве, один удар и второй. Колокол был низкий, двор под ним замолкал, и даже Несса не стала бы читать письмо в такую минуту. Сана прижала корку ко рту и сказала в неё, так тихо, что слова остались между хлебом и ладонью.

— Эдмар. Альна. Я здесь. Я скучаю. Я не приду.

Ида слышала только «скучаю» и «не приду». Имён колокол не отдал. Она посмотрела на Сану долго и ничего не спросила. Подвинула воду и осталась сидеть, пока удары не кончились и пока Сана сама не вытерла лицо уже сухим краем рукава. Маска к полудню легла обратно, криво, с красными веками. Ночь она не отменила. Сана помнила, что плакала, и не стала называть это слабостью. Родители этого стоили.

Глава 7

Утром Ида не пришла на завтрак.

Сана заметила это ещё до того, как села за стол. Обычно Ида занимала место у стены, оставляла ей хлеб и успевала поругаться с кем-нибудь из-за слишком жидкой каши. Сегодня скамья пустовала. На столе стояла нетронутая миска, а рядом лежала сложенная вчетверо салфетка.

Сана взяла хлеб, подумала и положила обратно.

Ночью ей удалось поспать почти без сновидений. Утром глаза всё ещё были припухшими, но впервые за несколько дней она не испытывала желания спрятаться от собственного отражения. Вчера Ида видела её плачущей, и мир после этого не рухнул. Даже Илан, который явился совсем некстати, сумел уйти, не потребовав объяснений.

Теперь Иды не было, и это беспокоило сильнее, чем следовало бы.

— Сель ищешь?

Эйтан Рош остановился возле стола с кувшином в руке. Сана подняла голову.

— А ты её потерял?

— Я? Нет. В отличие от некоторых, умею следить за тем, кто куда ходит.

— Тогда скажи, где она.

Эйтан усмехнулся.

— У речных ворот. С самого рассвета. Ждёт матушкину телегу, хотя столичные перекрыли половину дорог. Упрямая у вас дружба. Одна ждёт то, что не приедет, другая делает вид, что ничего не происходит.

— Спасибо за сведения.

— Обращайся. Только учти, в следующий раз они могут оказаться платными.

Сана встала, забрала со стола два куска хлеба и направилась к выходу.

— Морн, — окликнул он.

Она остановилась.

— Ты сегодня хотя бы похожа на живую. Вчера, говорят, совсем плохо было.

Сана обернулась. Эйтан смотрел внимательно, с той неприятной заинтересованностью, какую проявляют к чужому письму, случайно оказавшемуся незапечатанным.