Дожить до короны. Наследница Альсера. Том 1

Она дочитала и держала лист так, будто бумага могла передумать. За окном кто-то смеялся на лестнице. В Ильте ещё было вчерашнее утро: доска, чаша, порезанный палец Иды. В Альсере этой ночи уже не было.

Сана сложила письмо по старым сгибам. Руки сделали это сами. Потом она не встала. Чай на столе остыл со вчерашнего, она допила его до дна, не почувствовав вкуса, и осталась сидеть, потому что если встать, надо было решать, в какую сторону идти, а направление было одно и запрещённое.

Отец не любил, когда она пугалась тихих вещей.

Ей было девять. В детской пахло яблоками и мокрым плащом: Тарн пришёл с плаца и забыл снять сапоги за дверью. Мать на это только вздохнула. Отец сидел у окна и не смотрел на корону, хотя корона была в доме, в другой зале, на подушке, и все гости всегда хотели сначала её. Он взял руку дочери и приложил её пальцы не к своему лбу, а к запястью, туда, где у взрослых бьётся жила.

— Здесь, — сказал он. — Не на голове. Печать не золото. Золото можно снять, когда человек спит.

— А это?

— Это сидит в крови Реннов. Приходит само. Когда окончишь академию и когда тебе будет двадцать пять. Раньше не зови и не соглашайся, если кто-то скажет, что можно раньше. Недоученный ум она сожжёт.

Он говорил спокойно, как про расписание. Мать — нет. Мать стояла у стола и резала яблоко слишком тонкими ломтями.

— Эдмар, ей девять.

— В девять уже слышат чужие обещания. Пусть слышит наши.

Лирен тогда не испугалась слова «сожжёт». Она испугалась, что отец держит её руку серьёзно, без игры. Тарн фыркнул от двери, подошёл и всё-таки сел на корточки, хотя генералам, как ей объясняли, так не сидят.

— Не раздувай глаза. До двадцати пяти ещё жить и жить. Сначала научись сидеть так, чтобы дверь была видна. Это полезнее корон.

— Я не боюсь.

— Вот и хорошо. Бояться будешь по делу, не по мебели.

Он поправил ей сползший носок. Мать отдала им обоим по ломтю яблока, отцу тоже, хотя тот не просил. Лирен запомнила не Печать. Она запомнила, что в тот вечер никто не отослал её спать раньше времени и Тарн остался, пока она не доела, хотя с плаща на пол натекла лужа и мать смотрела на лужу, а не выгоняла его.

Сана в Ильте открыла глаза. Письмо лежало на колене. «Отец и мать мертвы» не стало меньше от того, что ей было девять и все были живы. Она провела пальцем по строке про трон. «Я его не просил». В это она верила сразу, без усилия, как верят, что вода мокрая. Дядя не хотел короны при живых. Мёртвые не могли сделать его другим человеком.

Хотелось на лошадь. Хотелось успеть к телам, пока их ещё можно увидеть, а не услышать о них. Дорога до Альсера занимала несколько дней, если гнать, и он написал, что закроет её сегодня. Она могла выйти до закрытия. Успеть к воротам Ильта, а дальше врать на заставах.

Она не встала за сапогами.

Не потому, что письмо было приказом короля. Короля больше не было. Потому что Тарн не писал лишнего даже сейчас. Если бы ей можно было приехать, он бы не потратил строку на запрет.

Ору она увидела в двенадцать.

Это был не праздник. Мать увела её в боковую комнату при портретной зале и сказала подождать. Лирен ждала, считая трещины на раме старого холста: там она сама, маленькая, с слишком ровным бантом. Потом дверь открылась, и вошла девочка её роста, темноволосая, в простом платье. Лицо было другое. Издали, если не вглядываться, можно было сказать «похожи». Вблизи никакого чуда не было. Девочка держала руки так, будто их только что вымыли и всё ещё стыдно их показать.

— Это Ора, — сказала мать. — Она будет жить при дворе. На людях её станут звать твоим именем. Портреты после этого года будут писать с неё. Тебя двор увидит, когда придёт срок. Не раньше.

Лирен посмотрела на отца. Отец стоял у окна и не помогал матери говорить. Тарн был тут же, у косяка, и тоже молчал. Молчание взрослых было хуже объяснения.

— А меня как?

— Для них тебя не будет, — сказала мать. — Для нас ты останешься. Ора знает. Она согласилась. Это не шутка и не игра на неделю.

Ора первая нарушила тишину. Голос у неё был тише, чем Лирен ждала от девочки, которой отдавали чужое имя.

— Я буду писать, как ты. Мне уже показывали. Получается не всё.

— Покажи.

Ора написала на полях старого листа: «Лирен». Буква «р» заваливалась. Лирен взяла перо и рядом вывела свою, потом нарочно сломала «р» так же.

— Вот так они не отличат.

Ора посмотрела на две строчки и вдруг улыбнулась, коротко, будто ей разрешили ошибиться. Мать этого не видела. Тарн видел. Он ничего не сказал при всех, а когда мать увела Ору мерить ленту для волос, задержался и тронул племянницу за затылок, как делал, если она молчала слишком правильно.

— Ты можешь злиться.

— Я не злюсь на неё.

— На нас можно.

— Вы же не отдаёте меня ей. Вы прячете.

Он помолчал. В коридоре смеялась портниха, и смех был не про них.

— Прячем. Пока сила в тебе больше, чем можно показать без вопросов. Пока Печать не имеет права тебя тронуть. Если двор будет видеть тебя каждый день, найдётся добрый человек, который предложит не ждать двадцати пяти. Добрые люди в этом деле хуже злых. Злых мы хотя бы узнаём.

— А Ора? Ей достанется моё имя и чужие добрые люди.

— Ей достанется наша охрана. И моя. Если ей станет невмочь, она скажет. Она уже умеет говорить «нет» шёпотом, это редкость

Лирен кивнула. Имя было жалко, как жалко платье, из которого выросли, но людей ей было не жалко терять: отец, мать и Тарн оставались при ней, просто без зала. Ора, выходя, оглянулась. Лирен подняла лист с двумя подписями, кривой и ровной, и Ора поняла, что лист ей не отдадут на смех. Этого хватило, чтобы не стать врагами в первой же комнате.

В Ильте Сана спрятала письмо во внутренний карман, к телу. Не в стол. Стол могли вытереть, карман — нет, пока она жива. Она умылась холодной водой. Лицо в зеркале было тем же, какое она год учила не выдавать. Глаза, к её злости, слушались хуже рта. Она постояла, пока белки не стали обыкновенными. Потом вышла к завтраку, потому что отсутствие Саны Морн в общее утро было бы заметнее, чем её плохое лицо.

Ида уже заняла край стола, спиной к проходу, и подвинула миску.

— Ты выглядишь так, будто доску перевесили ещё раз. Не перевесили. Я смотрела.

— Не перевесили.

— Мать пишет, что выедет послезавтра. Пироги обещает не везти, врёт, конечно. Если ректор и правда задержит список, она хотя бы увидит город, а не только мой позор.

Сана взяла хлеб. Есть было нельзя и надо. Она откусила и жевала, пока Ида говорила про дорогу, про погоду между Селем и Ильтом, про то, что Эйтан вчера наливал своим так, будто кувшин тоже из дома Рош. Слова доходили. Ответы не собирались. Ида это услышала не сразу, а на третьей фразе, которая осталась без «да».

— Эй. Ты здесь?

— Здесь.

— Тогда скажи хоть, что пироги — зло. Тебе обычно не лень.

— Пироги — зло.

Ида не засмеялась. Она посмотрела на Сану внимательнее, чем на доску вчера, и понизила голос.

— Что случилось? Если Илан опять написал отцу, я ему скажу. Мне можно, у меня палец, я при деле.

— Не Илан.

— Несса?

— Нет.

— Тогда что?

Сана могла сказать: умерла дальняя родня. Это даже не было бы совсем ложью, и Ида пожалела бы её ровно на ту величину, какая полагается дальней Морн. Величина была слишком маленькая. Сана не хотела брать из Иды эту маленькую жалость и носить её весь день, как чужую ленту.

— Письмо. Плохое. Не про тебя и не про круг. Я не могу говорить.

Ида открыла рот для второго вопроса и закрыла. Вчера она уже один раз не спросила второй раз. Сегодня повторила это так, будто училась.

— Ладно. Ешь. Если захочешь, я буду рядом и могу молчать. Молчать я умею хуже, чем болтать, но ради тебя попробую не умереть.

— Спасибо.

Слово вышло сухое. Ида не обиделась. Она подвинула хлеб ближе, как в первый месяц, когда Сана ещё не знала, с какого края стола не видно всего зала.

Год назад Ильт встретил её дождём и клерком, который не поднял глаз.

— Имя, дом, от кого бумага.

— Сана Морн. От тётки. Она не приехала.

Клерк записал. Перо скрипнуло на «Морн», будто дом был слишком маленький для полной строки. Лирен ответила сразу. Почти. Четверть вздоха всё-таки села между вопросом и именем, та самая, которой во дворце учат не перебивать старших. Клерк её не услышал. Она услышала. И решила, что этой четверти здесь больше не будет.

Комнату дали на двоих. Вторая кровать пустовала уже тогда: то ли не доехали, то ли передумали. Она поставила сундук так, чтобы со своей подушки видеть дверь, и долго не могла понять, зачем, пока не вспомнила сапоги Тарна на пороге детской. Привычка приехала вместе с ней, без приглашения.

В общей зале в тот вечер было шумно. Старшие дома сидели ближе к теплу. Несса Вар уже тогда говорила негромко, и вокруг неё замолкали не из страха, а из расчёта. Эйтан Рош разливал по кружкам своим и смотрел, кто подошёл без приглашения. На новую Морн они не потратили взгляда. Это было удачей. Лирен, уже Сана, села с краю, где скамейка кончалась стеной, и старалась есть медленно, как человек, у которого есть право на ужин.

Ида села напротив через три дня, не в первый вечер. Села и сразу разломила корку.

— Левая подгорела, правую берёшь? Меня Ида. Если скажешь, что Морн не разговаривают с Селями, я не обижусь, но хлеб уже у тебя.

— Сана. Разговаривают.

Так и осталось. Не клятвой и не тайной. Хлебом и тем, что Ида задавала вопросы дважды, а Сана отвечала на второй, если первый был слишком близко к правде. Несса и Эйтан за этот год так и не стали историей, которую надо рассказывать. Они были воздухом залы: кто держит стол допуска, кто решает, чья бумага опоздала. Сана обходила их, как обходят лужу, пока лужа не пришла сама, уже на этой неделе, с доской. Объяснять это Иде не требовалось. Ида стояла у той доски рядом.

Сана доела хлеб. В зале пахло кашей. Никто не говорил про Альсер. Колокола молчали. Тарн успел.

После завтрака она не пошла на почту и не пошла к воротам. Ноги всё равно вынесли её на нижнюю дорогу, ту, с которой видно речные створы. Там уже стояли двое в солдатских плащах, не ильтских, столичных. Один скучал. Второй читал вслух короткую бумагу караульному:

— До особого распоряжения генерала Ренна выходных обозов к столице нет. Пеших с письмами тоже гони назад. Причина — порядок на дороге. Не рассуждать.

Караульный сплюнул.

— Опять учения. Вечно у них порядок, когда людям ехать.

Солдат не стал спорить. Бумагу убрал. Приказ пришёл на заставу с рассветным рожком, не с загнанной лошадью: в Ильте и так стоял столичный пост, ему не нужно было скакать из дворца. Сану, девушку в академическом плаще, солдат проводил глазами и забыл. Она постояла, пока не убедилась, что уехала бы зря. Тарн не пугал. Он успел сделать то, что написал. От этого стало не легче и не тяжелее. Стало точнее.

На обратном холме её догнал Илан.

Он шёл быстро, потом нарочно медленнее, чтобы не выглядело погоней.

— Сана. Я не про доску. Письмо отцу я не отправил. Ты сказала не надо, я ночью порвал. Хотел, чтобы ты знала до того, как решишь, что я всё равно сделал по-своему.

Она посмотрела на него и не сразу поняла, о каком письме речь. Вчерашнее. Подпись дома Таль. Стол допуска. Мир, в котором это было важно, остался по ту сторону подоконника.

— Хорошо.

— Ты не обязана благодарить. Я просто не хотел долга там, где ты его не брала.

— Я поняла. Спасибо. Мне надо идти.

Он нахмурился. Не обиделся сразу. Присмотрелся, и это было хуже обиды.

— Ты какая-то не такая. Если тебе дурно с практики, мастер Лин сегодня злой, можно не ходить. Я скажу, что ты помогала Иде с рукой.

— Не надо ничего говорить.

— Сана.

— Илан. Не сегодня.

Она ушла первой. Он остался на тропе. Сана не оглянулась, но знала, что он смотрит и запоминает не фразу даже, а то, как у неё сел голос. Потом вернёт. Такие вещи он хранил. Сегодня у неё не было силы отобрать у него эту память.

В комнате она достала письмо ещё раз. Не чтобы перечитать смерть. Чтобы перечитать «верь мне» и «Ора жива». Ора сейчас стояла где-то в галерее, и люди целовали ей воздух над рукой, думая, что целуют наследницу, у которой убили родителей. Ора умела писать чужое имя. Умела ли она стоять чужое горе, Сана не знала. Тарн написал «не одна». Этого на сегодня было довольно. Проверять дядю она не стала и сейчас. Если он сказал, что Ора не одна, значит, он там, а не на троне в пустой зале, примеряя тишину.

Про Печать в письме не было ни слова. Сана и не ждала. Отец когда-то сказал: раньше двадцати пяти не звать и не соглашаться. Мать умерла, не успев повторить это взрослым голосом. Правило всё равно лежало на месте, как лежит нож в ящике, о котором не думаешь, пока не режешь хлеб. Ей было двадцать два. До выпуска три года, и к тому дню как раз будет двадцать пять. Трон по закону у Тарна, и он этот закон не выдумал сегодня ночью. Она повторила себе это вслух, очень тихо, чтобы комната слышала факты, а не вой.

— Они мертвы. Я не еду. Он не просил трон.

Факты не плакали. Она тоже не плакала, и от этого злилась на лицо, которое слишком хорошо выучили.

В дверь постучали условно: два коротких, один длинный. Ида. Сана успела убрать лист в карман.

— Я молчала почти час, — сказала Ида с порога. — Это мой предел, можешь мной гордиться. Я не спрашиваю, что в письме. Я спрашиваю, тебе надо, чтобы я села, или тебе надо, чтобы я ушла и никому не говорила, что ты странная.

— Сядь.

Ида села на пустую кровать, не разваливаясь, как садилась, когда дело было не смешное.

— В зале уже болтают, что столичные закрыли дорогу. Эйтан говорит: генерал опять играет в войну. Несса говорит: если до разъезда не откроют, старшие дома напишут жалобу. Меня материна телега волнует больше их жалобы. Она же послезавтра.

Сана почувствовала холод в пальцах. Мать Иды. Дорога. Закрытие, которое Тарн сделал, чтобы не пустить племянницу к телам, ударит и по чужим. Ида смотрела на неё и ждала обычного совета: напиши, пусть подождёт, осенью ещё раз. Обычный совет был ложью уже вчера. Сегодня он мог стать чем-то хуже.

— Пусть не едет, пока дорогу не откроют. Напиши сегодня. Не послезавтра. Сегодня.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что закрывают не для учений. Я не могу сказать больше. Напиши.

Ида смотрела долго. Потом кивнула, без улыбки.

— Ладно. Сегодня. Если ты так говоришь, я не буду выбивать из тебя остальное. Но если моя мать всё равно поедет, потому что она упрямее меня, это не ты виновата.

Сана не ответила. Виноватой она себя уже чувствовала, хотя не закрывала ни одной заставы. Ида ушла писать. За ней пахло чернилами и хлебом.

День пришлось дожить. Общая практика была, и не прийти значило попасть на язык к мастеру Лину, а язык мастера доходил до Нессы быстрее, чем дым. Сана стояла у толстой чаши и держала огонь маленьким. Сажа легла послушно, как у плохой ученицы. Рука не рванула. Сила лежала тише, чем вчера, прибитая не мастерством, а тем, что внутри не осталось места звать её. Мастер прошёл мимо и не поругал. Это было почти оскорблением: даже для окрика она сегодня была недостаточно заметна.

Несса на той стороне верёвки отработала чисто и, уходя, сказала Эйтану, не понижая голоса:

— Если генерал держит дороги, пусть держит и ответ. Дом Вар не сидит в Ильте лишнюю неделю ради чужого порядка.

Эйтан хмыкнул.

— Сначала пусть скажет, от какого беспорядка прячет. Генералы не закрывают столицу из любви к тишине.

Сана смотрела в свою чашу. Они говорили о Тарне как о человеке, который играет чужими днями. Они не знали, чьи дни он закрыл на самом деле. Она знала и не могла бросить им в лицо ни одной правды. Правда сожрала бы Сану Морн до ужина. Она потушила огонь ровно на сотом счёте и вышла вместе со всеми.

К вечеру по нижнему городу всё ещё не били тревогу. Столица молчала, или звук ещё не дошёл. Сана сидела у себя, опять в углу, и переписывала Тарну ответ, который можно было отправить. Не утешение. Не имя Лирен. Три строки.

«Получила. Остаюсь. Верю. С.»

Она подержала перо над четвертой, где могло бы стоять «скажи Оре, что подпись её, пусть заваливает букву». Не написала. Четвертая строка была уже не для почты. Письмо ушло бы через солдат, которые читают, если конверт покажется лёгким. Три строки они сочтут за послушание дальней родственницы. Так и надо.

Она запечатала дешёвым перстнем и долго не гасила лампу. За окном мокла доска. Имени Саны Морн на ней по-прежнему не было, и теперь это несчастье казалось маленьким, почти добрым. Маленькие беды оставляли человека на месте. Большая уже случилась, и место, где ей разрешили быть, называлось не Альсер.

Перед сном она положила ладонь на запястье, туда, куда в детстве её руку положил отец. Жила билась. Печать не пришла. Ей было двадцать два, и академия не кончилась, и никто не предлагал не ждать. Только мёртвые лежали в другом городе, а дядя, который не просил трона, уже держал дороги.

Сана верила ему. Сапоги она так и не достала. Легла лицом к двери и слушала, не ударит ли колокол. Колокол молчал. Утро Ильта ещё не знало, что король и королева мертвы.

Глава 3

Тарна нашли не в постели. Он сидел в караульной у внутреннего двора, в сапогах, и переписывал список застав, которые и так знал наизусть. Капитан ночной стражи открыл дверь без стука.

— В спальне. Оба. Я послал людей по галерее, но вы были ближе всех.

Тарн отложил перо. Ближе всех он оказался потому, что караульная стояла под королевским коридором и он в ней засиделся, а не потому, что ждал ножа. Объяснять это капитану он не стал. Объяснение в такую ночь звучало бы заготовкой.

— Кто ещё видел.

— Двое у двери и я. Больше никого не пускал.

— Так и держи. Лекаря позови, пусть подтвердит, и сразу выстави его обратно. Служанок не надо.

Они поднялись быстро. Тарн шёл первым и ещё на лестнице стал говорить тише, хотя злиться в полную силу было рано, тело не успело. Тихий голос у него выходил сам, когда впереди была кровь.

Король лежал поперёк ковра, не на кровати. Королева дошла почти до двери и там остановилась. Тарн опустился рядом с братом, проверил шею, запястье, потом то же у Альны. Тепло ещё держалось. Смерть была свежая, в пределах часа, может меньше. Он убрал руку и несколько вдохов смотрел в пол, потому что на лица смотреть дальше было незачем и очень хотелось.

Эдмар не взял меч с кресла. Меч лежал, где его оставляли на ночь, под рукой у спящего, а спать они, видно, не легли. Альна была в домашнем платье, без украшений. Кто вошёл, того впустили или тот знал ход для своих. Чужих следов на подоконнике Тарн не увидел с первого взгляда и не стал ползать по комнате при капитане.

— Закрой крыло. Никто из залы, пока я не скажу. Колоколов не бить до утра.

— Люди спросят.

— Люди спросят в любом случае. До утра пусть спрашивают шёпотом.

Капитан вышел. Тарн остался с мёртвыми и сделал то, за что его потом можно было ненавидеть без труда. Он снял с руки Эдмара перстень, которым сургучат указы. Это было кольцо для бумаг, не Печать, живущая в крови: её с пальца не снимешь, а кольцо, оставленное на столе, утром ляжет под руку любому писцу. Тарн вытер металл о свой платок, хотя крови на перстне не было, и спрятал во внутренний карман.

Потом он закрыл брату глаза. Альне тоже. Это уже было не для порядка.

В кабинете он не сел. Написал на узком листе то, что можно отправить семейной щелью, и то, чего нельзя писать обычной почтой. «Отец и мать мертвы. Ночью, во дворце. В Альсер не езжай. Дороги я закрою сегодня. Ора жива и не одна. До твоего выпуска и до двадцати пяти закон оставляет трон мне. Я его не просил. Оставайся именем, под которым живёшь. Верь мне». Подпись одна буква. Лист лёг в чашу. Чаша забрала его за несколько вдохов, и на дне не осталось пепла. Тарн закрыл ящик щели и только тогда позволил себе опереться о стол. Руки были сухие. Мыть их пришлось всё равно, дважды, хотя крови на пальцах он не нашёл.

Ора пришла сама. Её перехватили в галерее, капитан доложил через дверь: принцесса слышала шаги и не желает ждать в спальне. Тарн вышел к ней в коридор, где ещё стояла придворная дама, и при даме сказал только:

— Лирен, вернись к себе. Я зайду.

Ора посмотрела ему в лицо и не поправила имени. Даме она только кивнула.

— Хорошо, дядя.

В её комнатах даму оставили за дверью. Ора дождалась щелчка и тогда села, потому что стоять больше не могла. Руки у неё были чистые и дрожали.

— Оба?

— Оба.

— Лирен знает?

— Я написал в ящик. Она не приедет. Дороги я закрою на рассвете, приказ уже отдан на рожки.

Ора провела ладонью по колену, хотя платье и так лежало ровно.

— Мне выйти, когда начнут плакать вслух? Они ждут Лирен.

— Выйдешь утром, не раньше. Скажешь мало. Если кто-то полезет с утешением вплотную, ты устала и я запретил разговоры. Это будет правда.

— А если спросят, где настоящая.

— Не спросят. Для них настоящая ты. Если спросит тот, кому нельзя знать, позовёшь меня и промолчишь.

— Я останусь при этом имени, даже если носить его станет опасно. Вы с ней так решили не ради одной спокойной ночи.

— Сегодня я тебя не отсылаю. До утра на галерею тоже не пущу. У двери мой человек.

Ора кивнула. На пороге она окликнула его уже без дамы, своим голосом, не тем, которым отвечала на имя Лирен.

— Тарн. Ты был в караульной. Тебя увидели одетым. Завтра скажут, что генерал не ложился.

— Пусть говорят. Я и правда не ложился.

В своём кабинете он открыл нижний ящик стола, положил перстень в пустую шкатулку и повернул ключ. Шкатулка была старая, для карт. Ключ он повесил на шею, под рубаху, не на связку, которую сдают адъютанту. Потом сел писать приказы. Сначала рожки на заставы: столицу не запирать от продовольствия, частный выезд к Альсеру остановить до отдельного слова. Потом короткую бумагу совету. Король и королева мертвы, крыло опечатано, регентство по закону переходит к брату до выпуска наследницы и до её двадцати пяти лет, подпись будет утром при свидетелях. Слово «дочери» он поставил и зачеркнул. Для совета дочь спала за стеной, и звать её в бумаге по-настоящему было нельзя.

Под утро пришёл канцлер. Его подняли не колоколом, а человеком Тарна, и канцлер это отметил раньше, чем сел.

— Вы быстро.

— Нож был быстро. Я подстроился.

— Перстень короля. Камердинер говорит, на руке его уже не было, когда пустили лекаря.

— Он у меня. В ящике, под ключом. Завтра приложу при вас к бумаге о регентстве и уберу снова. На столе ему сегодня не лежать.

Канцлер посмотрел на закрытый ящик и на сапоги, которые Тарн так и не сменил.

— Брат ваш ещё не остыл, а дороги уже закрывают. Это похоже на человека, который знал час.

— Это похоже на человека, у которого под спальней караульная и который не хочет, чтобы убийца выехал из города вместе с обозом. Если у вас есть имя лучше моего, кладите на стол до рассвета. Нет имени, не мешайте мне считать выходы.

Канцлер ушёл писать собственную бумагу. Тарн остался. За стеной Ора не зажигала лишних свечей. Во дворе готовили рожки. Он положил ладонь на ящик и не открыл его второй раз.

К утру дворец знал, что генерал не ложился, перстень у него, а принцесса жива и никого не принимает. Этого людям хватило, чтобы начать думать. Тарн дал им думать. Лирен была в другом городе, письмо уже лежало в её ящике, и больше он для неё этой ночью сделать не мог.

Глава 4

Весть дошла до Ильта на второй день, официальным листом, и её читали во дворе до завтрака. Мастер Лин стоял у доски допуска, отодвинув мел в сторону, и поднимал бумагу так, чтобы видели печать канцелярии, не генерала.

Король Эдмар Ренн и королева Альна мертвы. Убиты в собственной спальне. Принцесса жива, никого не принимает. До её выпуска и до двадцати пяти лет регентом по закону назван брат короля, генерал Тарн Ренн. Дороги к столице остаются закрытыми для частного выезда. Занятия в академии не отменяются.

Сана стояла в заднем ряду, рядом с Идой. Она уже знала текст почти дословно и слушала чужие вдохи, чтобы не выдать свои. Кто-то заплакал сразу, по королеве, которую видел один раз на празднике. Кто-то начал считать, что будет с домами, если регент задержит разъезд. Ида взяла её за рукав и не спросила ничего. Этого хватило, чтобы достоять до конца.

В зале за завтраком говорили уже не о мёртвых, а о том, кто остался жив. Принцесса не вышла к людям. Генерал закрыл крыло. Имя регента повторяли чаще, чем имена убитых. Сана ела кашу и отвечала Иде про дорогу: мать Иды успела получить письмо и написала, что с телеги сошла. Ида за это сказала спасибо ещё вчера. Сегодня она спасибо не повторяла и только смотрела, как Сана доедает до дна.

Несса принесла своё к обеду.