Дожить до короны. Наследница Альсера. Том 1

Кристина Сенар

Дожить до короны. Наследница Альсера. Том 1

Глава 1

Альсер был и королевством, и столицей. Город стоял на большой реке. В эти дни во дворце правили король Эдмар Ренн и королева Альна. Сила старых домов считалась там таким же наследством, как земля: не книга заклинаний и не ремесло, которому можно выучиться с улицы. Она сидела в теле, чаще всего в руках. У кого в роду её не было, тот мог быть богат и всё равно не зажигал даже свечи. У кого она была, тот не имел права вести дом, пока не научится её держать. Иначе сила жгла своих. Для этого и держали академию. Четыре года. Без отметки об окончании корона не пускала человека к власти, даже если ему исполнялось двадцать пять и за ним стоял весь род.

Академию вынесли из столицы в Ильт, на несколько дней пути. Речной город, нижние улицы у воды, корпуса на холме, вечная сырость в камне. Сюда отдавали детей домов, в которых сила ещё не погасла. На первом курсе у всех было одно упражнение: маленький огонь в глиняной чаше. Не потому, что магия Альсера кончалась огнём. Огонь не умел лгать. Криво посадил руку — глина чернела и начинала тонко петь. Со второго курса тех, кому доверяли, переводили дальше и давали силе другие формы. Остальных оставляли на общей зале.

Кого переведут, писали мелом на доске во дворе, за неделю до разъезда. Список назывался кругом удержания. Имя попадало туда только с бумагой от старшего родственника. Бумагу не несли мастеру. Её клали до вторника на длинный стол в канцелярии у речных ворот. В этом году стол держали двое. Несса Вар записывала. Эйтан Рош смотрел, какой лист долежал до утра. Чего на столе не оказывалось, того для круга не существовало.

Доску повесили раньше звонка, пока двор был ещё мокрый. Сана пришла не первой. У доски уже стояла Несса, в плаще без единой тёмной капли, и водила пальцем по столбцу так, будто проверяла чужую работу, а не свою.

Ида догнала Сану на последней ступени и с ходу сунула ей тёплую корку.

— Левая сторона подгорела, правую ешь. Ну, мы там?

Сана посмотрела на имена. Её не было. Иды тоже. В столбце стояли Вар, Рош, Таль, Кель и ещё несколько домов, которые оказывались в этом списке каждый год.

— Нет.

— Как нет. Мать отправила бумагу в понедельник. Я сама относила на нижнюю почту, мне сказали: положат на стол допуска.

— На доске нас нет.

Ида замолчала на полушаге. Потом всё-таки пошла к доске, уже медленнее, и встала не рядом с Нессой, а на ладонь дальше, чем требовалось. Сана осталась у неё за плечом. Отсюда было видно и двор, и дверь в корпус. Так она вставала везде, даже если никто не учил этому при людях.

Несса не обернулась сразу. Дала им дочитать. Утро было холодное для конца весны, изо рта шёл пар, и Несса, казалось, не тратила его на лишние слова.

— Сель опоздали на сутки, — сказала она наконец. — Круг не пересматривает опоздавшее.

— Бумага ушла вовремя, — сказала Ида. Голос у неё сделался быстрее. — В понедельник. Я спросила приёмщика, он записал номер. Её должны были положить на ваш стол.

— Во вторник утром на столе её не было. Значит, поздно. Морн в этом году вообще некого сажать за этот стол с подписью. Ваша тётка, кажется, не выезжает из имения.

— Не выезжает, — сказала Сана.

— Тогда и ты не входишь. Без подписи старшего лист не принимают. Это не я придумала.

Это было сказано без повышения. Несса наконец посмотрела на них. Красивое лицо, если искать красоту в правильности: всё на месте и ничего нельзя запомнить отдельно. Она не улыбалась. Ей не нужно было выглядеть злой, чтобы сделать больно. Правило и так стояло на её стороне, а если правило кто-то чуть подвинул, доказывать это пришлось бы не ей.

Ида открыла рот. Сана коснулась её запястья — коротко, чтобы никто со стороны не прочитал это как просьбу.

— Хорошо, — сказала Сана.

Несса моргнула. Она ждала другого слова.

Со скамейки у стены поднялся Эйтан Рош. Он был здесь всё время, просто не считал нужным стоять у доски: люди сами приносили ему новости, если подождать. Дом Рош шил плащи так, чтобы даже после дождя казалось, будто дождь шёл кому-то другому. Эйтан посмотрел на Иду, не на Сану.

— Не надо так смотреть, Сель. Осенью мать пришлёт снова. Матери любят второй шанс.

— Она прислала вовремя.

—На столе допуска её не было. Я сидел за ним со вторника. Пустое место я умею видеть.

Он сказал это почти сонно. Ида покраснела не от стыда, от злости, и от этого стала казаться младше, хотя им было по двадцать два и младших здесь не держали. Сана видела, как Ида считает. Почта, номер на квитке, длинный стол у речных ворот, Несса, которая читает правило вслух. Считать было нечего. Стол стоял не в их канцелярии.

— Идём, — сказала Сана.

— Они же просто…

— Идём.

Ида пошла. На ступенях её всё-таки прорвало, уже вполголоса, чтобы двор не получил второй сцены.

— Она лжёт. Или он лжёт. Номер у меня в тетради, я могу поднять приёмщика, он не из их дома, ему незачем.

— Незачем было и терять бумагу. Потерял.

— Сана.

— Если ты сейчас вернёшься, Несса получит то, за чем стояла. Кричащую Сель и Морн, которая не умеет проиграть тихо. К осени это будут помнить лучше, чем бумагу.

Ида сжала корку так, что посыпались крошки.

— Тебе легко говорить «тихо».

— Нет.

Они дошли до боковой галереи. Здесь пахло мокрым камнем и вчерашним дымом из общей залы. Ида остановилась, посмотрела на свою руку с крошками и вдруг коротко, невесело засмеялась.

— Я сейчас похожа на человека, который дерётся за кружок вышивания.

— За круг удержания.

— Ещё хуже. Звучит как болезнь.

Сана всё-таки взяла корку. Правая сторона и правда была съедобной. Она доела до конца, хотя есть не хотела: недоеденное потом весь день напоминало о себе, а напоминаний и без корки хватало.

— Мать расстроится, — сказала Ида уже тише. — Она писала, что приедет за мной в день разъезда. Хотела увидеть, как меня впишут. Я ей сказала, что впишут.

— Напиши, что список вывесят повторно.

— Это ложь.

— Это одна неделя. Через неделю она приедет и сама увидит, что нас нет. Неделю можно не делать ей хуже.

Ида посмотрела на неё внимательно. У Иды было лицо человека, который любит быстро и от этого иногда видит слишком много. Чернильное пятно сидело у неё на среднем пальце с зимы, она его уже не оттирала.

— Ты так говоришь, будто кого-то всё время бережёшь от лишней строки.

Сана стряхнула крошки.

— Идём на общую. Нас из неё пока не выставили.

Общая практика пахла горячей глиной. Длинный зал делился не стеной, а верёвкой: по ту сторону отрабатывали те, кто утром нашёл себя на доске, по эту — все остальные. Верёвка была старая, провисшая, её никто не сторожил. Сторожил сам вид. Старшие стояли свободнее, чаши у них были тоньше, и мастер Лин обращался к ним по домам, а к остальным чаще по ошибкам.

Сана взяла чашу с краю, с толстым дном, уже в мелких трещинах. Так она делала весь год. Тонкая чаша прощала меньше, а ей нужно было, чтобы ошибки выглядели обычными.

— Морн, — сказал мастер Лин, проходя. — Сегодня без сажи. Конец года, на тебя и так никто не смотрит, не надо помогать им в этом.

— Слушаюсь.

Ида фыркнула в кулак. Мастер уже ушёл к Лёту, долговязому студенту с края, который боялся собственного огня и от страха делал его слишком большим. Лёт каждый месяц обещал матери забрать его домой, если практика не станет лучше. Сана слышала это в умывальне. Она не вмешивалась. Чужие матери были опасной территорией: начнёшь жалеть — ошибёшься в количестве жалости.

Она поставила ладонь над чашей и вызвала огонь меньше, чем могла. Маленький, жёлтый, чуть голодный. На счёт десять дала ему лизнуть глину. Пошла лёгкая сажа, ровно такая, за которую ругают и забывают. Ида рядом держала свой огонь чисто, почти без дыма, и кусала губу от старания. Ей было что доказывать. Сане было что спрятать.

Год она так и жила. Сила поднималась легко, по-родственному, как только её звали. Сана не звала. Она выпускала крошку и остальное держала в запястье, там, где в детстве, на уроке, который никто в Ильте не видел, огонь прошёл слишком близко и оставил тонкий светлый след. След белел, когда она держала много. Поэтому рукав она не закатывала.

По ту сторону верёвки Несса вела огонь ровно, как по линейке. Эйтан не смотрел на свою чашу. Он смотрел, кто смотрит на него. Илан Таль стоял через два места от Нессы и работал хорошо, без блеска. Несколько раз он поднимал глаза на их половину зала. Сана не поднимала своих.

— Сто, — сказал мастер Лин. — И чтобы глина не пела.

Глина пела, если огонь шёл криво: тонкий звук, от которого ныли зубы. Ида довела почти до ста. Сана нарочно пустила сажу на сороковом и услышала, как мастер цокнул языком, уже не останавливаясь. Так ей и надо было.

Лёт вскрикнул на шестидесятом.

Его огонь не погас. Он рванулся вбок, по верёвке, и толстая чаша, слишком тяжёлая для такого жара, пошла юзом по столу. Ида стояла как раз там, где стол кончался. Она успела убрать локти и не успела убрать кисть.

Сана не решила. Рука решила раньше.

Правая ладонь вышла вперёд, не к своей чаше. Между Лётом и Идой воздух на миг стал плотным, как стекло, которое ещё не видно. Чаша ударилась об это стекло, коротко, неправильно, и упала раньше края стола. Глина лопнула. Осколок всё равно достал Иду. Кровь выступила у основания большого пальца быстро и ярко.

Сана убила собственный жест так же быстро.

Огонь в её чаше она довела до сажи нарочно, грубо, чтобы мастер, обернувшись, увидел неловкую Морн, а не стену, которой не было в программе первого курса. След на запястье вспыхнул белым. Она втянула руку в рукав раньше, чем ткань успела показать кожу.

— Лёт! — рявкнул мастер Лин. — Погаси, не маши! Сель, руку на свет. Кто ещё целый? Морн, у тебя опять сажа, я же сказал человеческим языком.

— Виновата.

Голос сел как надо: виноватый, небольшой. В ушах стучало. Сила не хотела обратно. Она стояла у кожи и искала, куда деться, раз её уже позвали. Сана считала выдохи. На четвёртом стало тише. На седьмом запястье перестало гореть. Она не была уверена, что это победа, а не отсрочка.

Ида шипела сквозь зубы и улыбалась мастеру так, будто порез был удачной шуткой.

— Царапина. Можно я додержать счёт?

— Можно тебе идти мыть руку и не капать на глину. Лёт, останешься и соберёшь. Остальные — погасить. На сегодня довольно.

По ту сторону верёвки работа остановилась не сразу. Несса довела свой огонь до ровного конца и только потом потушила. Эйтан смотрел на пол, где лежали осколки не там, где им полагалось лежать, если чаша просто съехала. Он не сказал ничего. Это было хуже реплики.

Илан сделал шаг к верёвке и остановился, потому что мастер уже махнул младшей половине на выход. Сана не посмотрела, ждёт ли он ещё.

В умывальне Ида сама сунула руку под ковш.

— Не надо делать лицо, — сказала она. — Режется бумага глубже.

Сана оторвала подкладку от собственного рукава. Подкладка была чистая: платье она держала в порядке, потому что бедная Морн не могла позволить себе ещё и неряшливость. Богатым неряшливость прощали.

— Дай.

Ида дала. Пока Сана затягивала полоску, Ида смотрела не на порез, а на правый рукав, уже опущенный.

— Чаша упала раньше стола, — сказала она. Не вопросом. Потом всё-таки вопросом, тише: — Сана, она ведь упала раньше?

— Не начинай.

— Я видела.

— Ты видела, как Лёт испугался. Огонь прыгнул. Глина битая. Тебе так и расскажут к ужину, и это будет правда, её хватит.

Ида помолчала. Второй раз она не спросила.

— Больно?

— Щиплет. — Ида пошевелила пальцем и сморщилась. — Матери не пиши про кровь. Она решает, что меня здесь режут старшие дома, и приезжает с родовым голосом. Мне хватит её в день разъезда.

— Не напишу.

— Ты и так никому не пишешь.

Это было почти правда. Письма, которые имели значение, уходили не из Ильта и не в тот день, когда хотелось. Сана затянула узел ещё на четверть и пошла к двери раньше, чем Ида успела сказать следующую точную вещь.

Илан ждал не у умывальни — он был достаточно умён, чтобы это не походило на засаду, — а у выхода во двор, с книгой, которую она не просила. Дождь снова начал крапать. Студенты обтекали его, кто-то кивал: Таль был из тех, кому кивают заранее.

— Сана. Можно на два слова, без зала.

Ида остановилась было. Сана покачала головой, и Ида, к чести своей, не стала изображать, что ей надо завязать уже завязанную повязку. Она ушла к жилому корпусу, один раз обернувшись.

Илан не подошёл вплотную. Ему хватило половины шага сверх того, где Сане было удобно. От него пахло дождём и дорогой шерстью, не духами. Он улыбнулся так, как улыбаются люди, которым улыбка почти всегда помогала.

— Я видел доску.

— Её все видели.

— Таль может подписать вместо твоей тётки. Одна строка. Я написал отцу ещё вчера, пока Несса разбирала бумаги на столе допуска. Если письмо уйдёт сегодня, к повторному списку подпись будет здесь. Тебе не нужно ни о чём просить при всех.

Он сказал это бережно. В бережности и было худшее: он уже сделал, и теперь её отказ выглядел бы ломанием чужой доброты, а не отказом от вещи, которую она не брала.

Сана посмотрела на книгу в его руке. Старый справочник по глинам. Она брала такой в общей зале три недели назад и вернула. Он запомнил не чашу. Он запомнил, что она выбирала.

— Я не просила.

— Я знаю. Поэтому это не долг.

— Долг — это когда человек не может отдать обратно. Мне нечем отдавать дому Таль.

Улыбка у него дрогнула и удержалась.

— Я не дом. Я просто стою здесь.

— Тем более не надо писать отцу.

Дождь сел ему на ресницы. Он не отступил. За его плечом, у доски, Несса говорила с двумя младшими Келями и даже не смотрела в их сторону, что означало: она видит всё, просто не тратит взгляд.

— Ты каждый раз говоришь так, будто я пришёл забрать, — сказал Илан. — Я могу подождать, пока ты сама поймёшь, что от помощи никто не становится меньше.

— Не надо ждать.

— Я не тороплюсь.

Он всё-таки протянул справочник. Сана не взяла. Рука осталась в воздухе чуть дольше, чем ему, наверное, хотелось. Потом он опустил книгу и кивнул, вежливо, без обиды напоказ. Обида была. Он убрал её так же старательно, как следил за расстоянием.

— Порез у Иды пустяк, — сказал он напоследок. — Я рад, что чаша упала не ей в лицо. Передай, если она спросит. Или не передавай. Как скажешь.

Он ушёл к своим. Сана стояла, пока его спина не смешалась с плащами у галереи. «Я не просила» всё ещё висело между ними, и она уже знала, что он сохранит эту фразу. Такие, как Илан, хранят чужие короткие слова, чтобы потом вернуть их тебе как доказательство близости. Выбрасывать фразы при нём было опасно. Молчать — тоже. Она выбрала меньшее.

К полудню дождь кончился и оставил двор блестящим. Общая практика расходилась по комнатам сушиться. Сана как раз перевязала узел на рукаве внутренней ниткой, чтобы подкладка не висела бахромой, когда над двором прошёл не звонок, а голос мастера Лина, тот, которым останавливают строй, а не начинают урок.

— Старшим домам стоять. Остальным не толпиться у корпуса. Ректор идёт принимать крыло.

Последнее слово он сказал так, будто крыло было бочкой, которую надо принять по описи.

Роэн Кель вошёл со стороны речных ворот, не из парадного хода. Сана поняла, что это он, раньше, чем увидела лицо: двор переменил расстояние. Люди стали занимать меньше места. Даже Несса, говорившая у доски, закрыла рот не докончив.

Он был моложе, чем ректору полагается по чужим разговорам, и одет дороже, чем сам замечал. Подол плаща, хорошей кельской шерсти, уже взял грязь Ильта. Седая прядь у виска была ранняя и не спрятанная. Он нёс ключи сам, на простом кольце, и слушал мастера Лина, который семенил рядом и пытался успеть за его шагом.

Сана стояла у колонны, спиной к камню. Рука в рукаве была спокойна. Она смотрела, потому что смотрели все, и не смотреть было бы отдельным поступком.

Роэн Кель кивнул на доску, не подходя к ней.

— Это допуск круга? Оставьте до вечера. Я прочту имена после описи, не вместо.

Голос у него был обычный, без ректорской меди. Он называл вещи и шёл дальше. Взгляд прошёл по двору так, как проверяют, не течёт ли крыша: лица, окна, мокрые камни, снова мастер. Взгляд прошёл и по Сане. Не задержался. Ей на миг стало жарко от облегчения, и она рассердилась на жар. Радоваться, что тебя не увидели, — дурная привычка. Необходимая, но дурная.

Эйтан, оказавшийся ближе, чем ей хотелось, сказал негромко, для Нессы, но двор был тихий:

— Прежний хотя бы знал, на каких домах это место стоит.

Несса не ответила. Она смотрела на ключи в руке Роэна так, будто прикидывала вес двери, которую ими отпирают. Старое крыло пустовало с зимы. Прежний ректор уехал лечиться, так сказали на собрании, и с тех пор из его окон не выносили даже белья. Сана не любила пустые комнаты, где вещи ещё помнят хозяина. Сегодня это была не её забота.

Роэн остановился у двери крыла. Мастер протянул было руку за ключами. Ректор покачал головой, отпер сам и вошёл первым. Дверь закрылась. Двор выдохнул не сразу, кусками, кто где стоял.

— Пойдём, — сказала Ида, возникнув у локтя. Она умела возникать. — Пока кто-нибудь не решил, что нам надо ещё и его проводить глазами.

— Ты слышала Эйтана.

— Слышала. И про мою мать, которая путает даты. Я ей всё-таки напишу, что список задержали из-за нового ректора. Пусть злится на Келя, не на себя.

— Это уже две лжи.

— Вторая добрее. — Ида покосилась на её рукав. — Рука цела?

— Цела.

— Тогда идём есть. Лёт наверняка уже рассказывает, что чуть не сжёг зал. Хочу быть там раньше, чем мы станем теми, кого он спас.

Обед прошёл шумно и без них в центре. Так бывало чаще всего, и Сана берегла это место: край стола, стена за спиной, Ида напротив, миска, которую можно доесть без разговоров. Несса сидела с Вар и двумя гостями из города, смеялась редко и по делу. Эйтан выбирал, кому налить, будто кувшин был ещё одним списком. Илан один раз посмотрел на Сану поверх кубка. Она доела хлеб и не отвернулась нарочно. Просто кубок был не тем, на что ей нужно было отвечать.

После обеда Ида ушла писать матери. Сана вернулась в комнату, маленькую, на двоих с пустой второй кроватью: сожительницу забрали зимой, дом решил, что Ильт дочери не впрок, и новую не подселили. Пустая кровать служила для платья и для того, чтобы дверь была видна, когда лежишь. Сана не переставляла её даже ради удобства.

Она села на свою, спиной в угол, и только тогда закатала рукав.

След был бледный, почти как всегда. Не белый. Кожа вокруг горячая. Она подержала запястье под холодной водой из кувшина, пока жар не ушёл, и вытерла так, будто мыла чернила, а не улику. В зеркале над тазом была Сана Морн: тёмные волосы собраны теснее, чем носят в Альсере, лицо, которое люди описывают плохо, потому что она не оставляет им за что зацепиться. Ей потребовался год, чтобы это лицо стало отзываться на чужое имя сразу, без той четверти вздоха, которой учат во дворце.

Лирен Ренн оставалась на портретах. Портреты писали уже не с неё. Сана подумала об Оре без тепла и без злости, как о сроке в расписании. Ора выйдет, если в столице будут закрывать год принародно, и ей кивнут как наследнице. Так решили отец и мать, пока сами сидели на троне: двору показывают одну девочку, в Ильт уезжает другая. Ора была согласна. Тарн, младший брат отца, только следил, чтобы это согласие не стало клеткой хуже уговорённой. Он не правил. Генерал, не король. Сане этого хватало. Дядю она не проверяла. Прочность была с детства, вместе с привычкой сидеть так, чтобы дверь была видна, и с его голосом, который становился тише, когда он злился. Год не высовываться просили родители. Тарн лишь повторял их условие в письмах, которые приходили в срок и ни о чём лишнем. Год можно было не высовываться.

Она опустила рукав.

Чай в кружке остыл, пока она мыла запястье. Сана выпила его до дна. Холодный, с привкусом металла от кувшина. За окном снова собрался дождь, мелкий, ильтский, от которого не укрываются, а просто быстрее ходят.

На столе лежало письмо тётки Морн, пришедшее утром и оставленное непрочитанным нарочно: сначала доска, потом всё остальное. Тётка писала редко и всегда так, будто письмо могут читать вслух при чужих. Сана сломала печать.

«Сана. Надеюсь, ты здорова и не даёшь поводов. Деньги на лето прежние. Лишнего не проси и сама не предлагай услуг старшим домам: услуга потом приходит счётом. Если круг тебя не возьмёт, ничего страшного. Морн умеют ждать. Тётка.»

Ни привета, ни лишнего имени. Хорошее письмо. Его можно было оставить на столе, если войдёт служанка. Сана перечитала про круг и криво усмехнулась в пустую комнату. Тётка не знала, что круг уже решил. Или знала заранее. С Морн, которые живут у самого края чужой тайны, никогда нельзя было сказать точно, где осторожность, а где им просто всё равно.

Она написала ответ на четверти листа.

«Тётка. Я здорова. Круг в этом году без меня. Лишнего не прошу. Сана Морн.»

Песок. Запечатала дешёвым перстнем, тем самым, который узнавала нижняя почта. Она не дописала «передай, что я слушаюсь». Родители и так это знали. Писать Тарну вне срока было способом сделать из обычной недели заметную.

Под вечер Ида заглянула, уже в сухом платье, с завязанной аккуратнее повязкой.

— Отправила. Написала, что новый ректор переносит списки. Это даже может оказаться правдой, он же сказал «прочту после описи».

— Сказал.

— Ты сидишь в углу, как будто угол тебе должен денег.

— Он никому ничего не должен. — Сана кивнула на чайник. — Есть ещё. Тёплый, если не ждать.

Ида налила, подула и спросила то, что держала с умывальни:

— Если бы чаша дошла, мне бы снесло не палец. Ты это понимаешь.

— Понимаю.

— И всё равно «не начинай».

— Да.

Ида покрутила кружку.

— Ладно. Не начинаю. Но если Лёт завтра скажет, что его огонь кто-то ударил о воздух, я буду зевать. А ты не делай лицо человека, который в первый раз слышит про воздух.

— Договорились.

Они допили. За окном ударили к вечернему построению, лениво: конец года, даже колокол звучал так, будто его просили не усердствовать. Ида ушла к себе дописывать матери приписку, «чтобы та не привезла пирогов на весь курс». Сана погасила лампу не сразу.

Она стояла у окна. Во дворе, под навесом, доска темнела от новой влаги. Имена на ней уже нельзя было прочесть, но она помнила столбец наизусть. Её там не было. Иды не было. Завтра можно будет подойти ещё раз, когда Несса уйдёт на старший разбор, и ничего не изменится. Неделя до разъезда. Потом лето у тётки, тихие комнаты, никакой силы даже в виде сажи, и осень, в которую Ида опять привезёт бумагу.

У двери крыла, куда ушёл ректор, свет горел в одном окне. Сана смотрела на это окно, пока не убедилась, что смотрит просто так: человек, который не выделил её среди мокрых камней, не становился от этого её делом. Ключи, пустые комнаты, седая прядь, грязный подол. Чужой список забот.

Она задёрнула занавесь.

Перед сном проверила узел на рукаве и повязку, которую оставила Иде запасной. Запястье не белело. Сила лежала тихо, слишком тихо после того, как её уже позвали и велели вернуться. Сана знала эту тишину по году в Ильте: если прислушаться, можно решить, что внутри ничего нет. Она не прислушивалась.

Она легла лицом к двери.

Завтра Лёт будет рассказывать про чашу. Эйтан будет наливать кому захочет. Илан, возможно, не отправит письмо отцу. Несса перепишет список набело, если дождь съест чернила. Всё это можно пережить. Сана закрыла глаза и стала дышать на счёт, как на практике, только без огня: до десяти, потом ещё раз, пока комнаты не стало меньше и угол за спиной не перестал быть единственным, что она чувствует.

Во дворе доска мокла дальше. Имени Саны Морн на ней не появлялось.

Глава 2

Письмо лежало в плоском ящике на подоконнике, когда Сана проснулась. Не на почте и не в руке служанки. Ящик год стоял среди белья и переехал на окно только в те ночи, когда им пользовались. Пользоваться им без беды не получалось: семейная щель, две чаши, одна у Тарна, одна у неё. Короткий лист переходил за ночь то, на что лошади тратили дни. Тарн открывал щель редко. В срок он писал обычной почтой, чужие слова, ничего, что нельзя оставить на столе. Ящик означал: обычная почта опоздает.

Она не стала умываться. Села в угол, спиной к стене, и сломала сургуч.

«Сана. Отец и мать мертвы. Ночью, во дворце. Пишу раньше колоколов, чтобы ты не услышала это от чужих. В Альсер не езжай. Дороги я закрою сегодня. Ора жива и не одна. До твоего выпуска и до двадцати пяти закон оставляет трон мне. Я его не просил. Оставайся именем, под которым живёшь. Верь мне. Т.»