Второй Шанс

И в тот момент, когда сознание Адама уже почти угасло в черной бездне удушья, где-то в самых глубоких, темных пластах его души проснулась неимоверная, чудовищная сила. Это не была сила его ослабевшего тела — это был первобытный, сжигающий инстинкт выживания, темный импульс, вырвавшийся наружу, точно взрыв.

С диким, глухим хрипом, скопившимся в перекрытом горле, Адам резко выкинул руки вперед и со всей дурью, на которую только был способен, рванул и оттолкнул Джека от себя.

Удар получился настолько сокрушительным, что Джек потерял равновесие. Его ноги скользнули по гладкой поверхности верхнего марша, пальцы разжались, выпустив горло Адама, и Джек с глухим криком полетел вниз по лестнице.

Тяжелое тело Джека с жутким, шумом покатилось вниз по длинной мраморной лестнице, считая каждым суставом острые ступени, пока с оглушающим ударом не замерло у самого подножия в неестественной, сломанной позе.

Адам упал на колени у края пролета, судорожно, с захлебывающимся кашлем жадно хватая ртом холодный воздух, и с ужасом смотрел вниз на неподвижное тело братца...

Джек лежал на мраморном полу в неестественной позе, абсолютно неподвижный. Из-под его закинутой головы на холодный камень начала быстро расползаться темная, густая лужа крови.

В ту же секунду весь хмельной морок спал. Осознание того, что Адам только что натворил, ударило в голову с силой кувалды. Липкий, леденящий ужас сковал тело. Ноги подкосились, и он, задыхаясь от паники, рухнул в самый темный угол лестничной площадки. Забившись в тесное пространство, Адам судорожно закрыл голову руками и затрясся всем телом, не смея больше взглянуть на то, что осталось внизу.

Сердце Адама заколотилось в бешеном, рваном ритме, с силой ударяясь о ребра. Сквозь липкий наст кошмара снова пробился тяжелый металлический гул — стук колес поезда, мерный и безжалостный.

В этот момент Адам отчетливо осознал: он больше не может и не хочет переживать всё это снова. Каждая вспышка из прошлого жгла как раскаленное железо. Он судорожно рвался назад — в тихое купе, в укрытую полумраком реальность, подальше от оживших воспоминаний.

Но невидимая тьма не отпускала. Сама эта ночь или глубинная травма заставляла его проживать пережитый ужас снова и снова, закручивая в бесконечную петлю памяти.

Сцепив зубы, Адам сделал невероятное усилие, пытаясь разорвать путы сна и вытолкнуть сознание на поверхность. На одно короткое мгновение веки дрогнули и приоткрылись.

В расплывчатом свете ночника перед ним выхватился силуэт Крис. Она держала возле самых губ телефон и тихим, но резким, сдавленным от эмоций шепотом надиктовывала кому-то голосовое сообщение:

«...я не уверена в тебе. Понимаешь? Я не уверена в тебе ни как в человеке, ни как в мужчине... С чего ты вообще взял, что...»

Отрывистые фразы мгновенно потонули в очередном стыковом грохоте состава. Адам попытался зацепиться за ее голос, за этот шепот, но силы мгновенно иссякли. Тяжелая, вязкая тьма снова сомкнулась над головой, и реальность купе окончательно растворилась, утягивая его обратно на глубину.

Глава 10.

Эта ночь казалась бесконечной. Адам так и сидел в углу холодной площадки, вжавшись плечами в стены, онемевший и дрожащий.

«Слёз не было — их выжгло на корню, оставив лишь первобытный, осязаемый животный страх. Это был чистый, эгоистичный ужас разоблачения: меня трясло не от раскаяния, а от липкой паники перед тем, что будет со мной, когда всё вскроется».

Окна на лестнице были распахнуты настежь. Ночь жила своей равнодушной жизнью: за ними монотонно и беспристрастно стрекотали сверчки, шумел ночной ветер, и это резкое, живое дыхание природы странно контрастировало со зловещей тишиной дома. Время словно сошло с ума — оно бежало против Адама, но для него самого намертво замерло в этой точке.

Внизу, у самого подножия лестницы, неподвижно лежал его брат Джек. Его руки были раскинуты в стороны под неестественными углами, один ботинок слетел, обнажив бледную стопу, а под разбитой головой уже налилась большая, глянцево-тёмная лужа крови, зловеще блестевшая в тусклом свете луны.

«Глядя на него сверху, я чувствовал, как внутри меня перемешались леденящий ужас, отвращение и глухое оцепенение».

Адам перевёл взгляд ниже — на просторный холл первого этажа — и вдруг замер. На массивном кожаном диване кто-то сидел.

Адам вжался в угол ещё сильнее, вглядываясь в сгущающуюся внизу темноту, пока зрение не сфокусировалось. Фигура отделилась от мрака. Это был мистер Элиот.

Он неспешно поднялся с дивана, расправил лацканы своего безупречного чёрного костюма и сделал шаг вперёд. Брезгливо, словно переступая через грязь или выброшенный мусор, он обошёл мертвеца, не удостоив тело даже мимолётным взглядом, и начал медленно подниматься по ступеням к Адаму.

Каждый его шаг отдавался глухим эхом. Он поднимался наверх, глядя на Адама тем же ледяным, пронзительным взглядом, от которого кровь стыла в жилах — точно так же, как тогда, когда юноша впервые увидел его в мрачном зеркале. Только в этот раз он шёл снизу вверх, неумолимо сокращая расстояние, словно палач, идущий за своей законной добычей.

Когда мистер Элиот почти приблизился, Адам, судорожно сглотнув ком в пересохшем горле, испуганно прошептал:

— Мистер Элиот... это вы? Как вы здесь оказались?

Он сильнее вжался спиной в холодную стену, хватая ртом воздух, и его голос сорвался на безумный, надрывный шёпот:

— Мистер Элиот, я... я, я не знаю, как это случилось! Будто... будто это был вовсе не я! Я ужасный человек, я убил собственного брата, я такой омерзительный, я...

Адам закрыл лицо дрожащими ладонями, ожидая услышать приговор, презрение или ледяной смех.

Но мистер Элиот лишь мягко, почти невесомо положил свою холодную руку ему на плечо.

«Его прикосновение обожгло меня, но странным образом заставило умолкнуть».

Мужчина слегка наклонил голову, глядя на парня сверху вниз с пугающим спокойствием.

— Успокойся, — негромко, но властно произнёс он, и в его голосе не было ни капли осуждения. — Прекрати эту жалкую истерику. Возьми себя в руки.

— Но вы не понимаете... — всхлипнул Адам, судорожно цепляясь пальцами за его рукав. — Я лишил человека жизни! Крови... там столько крови! Меня посадят, меня проклянут, я разрушил всё... Разве вы не видите, какой я монстр?

Мистер Элиот чуть заметно усмехнулся, и в его глазах блеснул тёмный, непреклонный свет.

— Монстр? — переспросил он ровным, чеканящим каждое слово голосом. — Ты называешь монстром себя за то, что убрал с дороги мусор? Послушай меня внимательно, Адам. Перестань распускать сопли и посмотри правде в глаза. Ты не сделал ничего дурного. Ты сделал всё абсолютно правильно.

Адам замер, испуганно моргая и глядя на него снизу вверх.

— Твой братец, — продолжил мистер Элиот, чуть наклонившись к нему ближе, — был самым настоящим отбросом общества. Самовлюбленный, пустой, богатеющий на чужих слезах недоумок, который всю жизнь только и делал, что самоутверждался за чужой счёт. Ты думаешь, кто-то будет оплакивать этого паразита? Такие люди не оставляют после себя ничего, кроме грязи. Он унижал тебя, он смеялся над твоей болью, он растоптал бы тебя при первой же возможности и даже не моргнул бы.

— Но... это же убийство... — выдавил Адам.

«Я чувствовал, как в груди под воздействием его слов начинает происходить какая-то страшная трансформация: липкий страх постепенно отступал, уступая место зловещему, пьянящему облегчению».

— Это не убийство, Адам. Это правосудие, — жёстко отрезал мистер Элиот. — Естественный отбор. Слабые и ничтожные уступают место тем, у кого есть воля. Ты наконец-то перестал быть мальчиком для битья. Ты ударил первым. Ты защитил своё достоинство и свой дом от этого наглого выскочки. Гордись этим, а не скули в углу, как побитая собака.

«Его уверенность передавалась мне с пугающей скоростью. Каждое его слово работало как бальзам на мою израненную, забитую психику».

— Правда?.. — тихо прошептал Адам.

«Я чувствовал, как дрожь в коленях постепенно утихает, а внутри зажигается холодный, ровный огонёк новой силы».

— Абсолютная правда, — мистер Элиот выпрямился, поправляя манжеты. — А теперь вставай. Хватит прятаться в темноте.

Не намереваясь терпеть жалобные всхлипывания юноши, мистер Элиот резким, властным движением схватил Адама за плечи и принялся яростно трясти, возвращая его из спасительного оцепенения в суровую реальность.

— Вставай! — его голос прозвучал как удар хлыста, разрезав ночную тишину. — Хватит раскисать!

Адам судорожно вздохнул, хватая ртом воздух.

«Под воздействием его жёстких манипуляций туман в голове начал рассеиваться».

Мистер Элиот отпустил его, тяжело вздохнул, поправил идеальные манжеты и посмотрел на Адама сверху вниз холодным, пронизывающим взглядом:

— А теперь приведи себя в порядок. Умойся, надень рубашку, спустись к охране и немедленно отпусти их. Всех до единого, быстро! Чтобы к утру здесь не было лишних глаз и ушей. Выполняй.

Адам кивнул.

«Я чувствовал, как внутри меня начинает работать холодный, механический рассудок».

Поднявшись на ватных ногах, он заперся в своей комнате. Зеркало над раковиной в ванной пугало: бледное, заляпанное чужими брызгами лицо, дикие, лихорадочно блестящие глаза. Адам открыл кран с ледяной водой и принялся жадно черпать её ладонями, смывая с кожи остатки слёз, пота и липкого страха. Вода колола кожу тысячами иголок, приводя в чувство. Он тщательно вытерся, переоделся в чистую тёмную рубашку, глубоко вдохнул и начал свой путь вниз.

Преодолевая лестничный пролёт, Адам старался даже не смотреть в сторону тёмного пятна на полу — его мозг услужливо отгородился от этого глухой стеной.

Выйдя из парадного входа, он ступил в ночной сад. Воздух после грозы был густым, влажным и прохладным, пахло мокрой листвой, тяжелой сыростью и ночными цветами. Сад казался безмолвным свидетелем только что разыгравшейся трагедии, но природа оставалась безразлична к человеческой крови.

Адам пересёк аллею и направился к небольшому гостевому домику охраны, где в окнах горел тусклый свет. Постучав, он отворил дверь.

За столом сидел старший смены, пожилой и невозмутимый охранник Николай, а рядом с ним дремал молодой стажёр. Они удивленно подняли головы на этот внезапный ночной визит.

— Доброй ночи, Адам... что-то случилось? — настороженно спросил Николай, поднимаясь со стула. Его взгляд цепко скользнул по изменившемуся лицу юноши.

Адам постарался выровнять голос, сделать его максимально холодным и властным, перенимая манеры мистера Элиота:

— Да, случилось. Отменяется дежурство. Срочный приказ отца. Вы оба свободны на ближайшие трое суток, уходите прямо сейчас.

Охранник опешил, нахмурив брови:

— Но, молодой господин... как же охрана периметра? Инструкция...

— Я сказал — свободны! — повысил тон Адам, вложив в голос столько стали, что стажёр за столом мгновенно вскочил на ноги. — Никакой охраны на эту ночь и ближайшие дни здесь не будет. Сдавайте ключи, садитесь в машину и уезжайте. Это приказ, и спорить со мной никто не будет. Выполняйте.

Николай подозрительно посмотрел на юношу ещё пару секунд, словно пытался разгадать лихорадочный блеск в его глазах, но спорить с хозяевами было не в его правилах. Тяжело вздохнув, он молча снял с крючка связку ключей, положил их на стол и бросил короткое:

— Как скажете. Уходим.

Спустя несколько минут гул мотора их служебной машины разорвал тишину ночного сада, и автомобиль скрылся за воротами. Адам остался в поместье один.

Он вернулся в дом.

«Я чувствовал, как в груди стучит уже не страх, а странное, зловещее предвкушение».

В холле его ждал мистер Элиот. Он нетерпеливо оглянулся на звук шагов и сразу же спросил:

— Где машина этого недоумка? — его голос прозвучал резко и требовательно.

— В... в подземном гараже, — ответил Адам, сглатывая вязкую слюну.

— Иди и найди ключи. Живо пригони её к парадному входу, — приказал он тоном, не терпящим возражений.

Адам кивнул и бросился в кабинет отца — Артура, где брат обычно оставлял свои вещи. Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись, когда юноша начал лихорадочно шарить по ящикам стола, разбрасывая бумаги и конверты. В кои-то веки удача улыбнулась ему: в глубокой кожаной шкатулке для часов звякнула тяжёлая связка с брелоком. Схватив ключи, он стремглав выбежал на улицу, спустился в прохладный полумрак подземного гаража, нашёл спортивную иномарку Джека, завёл её с пол-оборота и, взревев мотором, выгнал прямо к парадному входу дома, резко затормозив у крыльца.

Когда Адам выключил зажигание и распахнул дверцу, его ждал новый шок. В холле дома уже находились двое незнакомцев. От одного их вида кровь застыла в жилах. Это были рослые, чудовищно огромные мужчины с бледной, сероватой кожей, тусклыми, совершенно пустыми глазами и застывшими лицами. Они двигались механически, издавая вокруг себя жуткий холод мертвечины, и ни на секунду не смотрели никому в глаза — казалось, они лишены какой-либо воли, напоминая оживших мертвецов из страшных кошмаров.

Мистер Элиот стоял рядом с ними и отдавал короткие, рубленые приказы, глядя на то, как те без лишних слов направляются к лестнице, где лежал убитый Джек:

— Поднимайте его быстрее. Живо несите в машину. Адам! — он резко перевёл взгляд на парня. — Садись за руль. Нам нужно избавиться от этого мусора, пока не рассвело. Выполняй!

Спортивная иномарка сорвалась с места, взвыв мотором на пустых ночных улицах. Адам судорожно вцепился в руль, чувствуя, как шины шуршат по влажному асфальту. На заднем сиденье и в багажном отделении лежало то, от чего нужно было избавиться как можно скорее, но в салоне не было слышно ни звука — только мерное, пугающее дыхание тех самых молчаливых гигантов, сидевших сзади.

Они выехали за город, к старому серпантину над крутым обрывом, где дорога делала резкий, слепой поворот перед заброшенным карьером. Мистер Элиот, сидевший на пассажирском сиденье рядом, бросил на Адама холодный взгляд и кивнул:

— Здесь. Давай.

Адам вдавил педаль газа в пол, разгоняя машину до предельной скорости. За секунду до поворота, подчиняясь жёсткому приказу Элиота, он резко выкрутил руль вправо и на полном ходу направил автомобиль прямо в хлипкое металлическое ограждение.

Удар был оглушительным. Металл заскрежетал, стекло разлетелось вдребезги, и машина, проломив барьер, полетела вниз, переворачиваясь в воздухе, прямо в глубокую каменистую пасть карьера. Гулкий грохот металла, ломающегося о камни, эхом пронёсся по ночному лесу.

Едва иномарка замерла на дне обрыва, те двое гигантов бесшумно и мгновенно выскользнули из искорёженного салона, действуя с нечеловеческой, пугающей слаженностью. Один из них облил салон бензином из заранее приготовленной канистры, а второй чиркнул зажигалкой.

В ту же секунду яркая вспышка взметнулась ввысь, жадно пожирая пластик, обивку и металл. Огонь взметнулся до небес, ревя и треща, стирая любые следы катастрофы, любые улики и саму личность Джека в этом безумном пламени.

Пешком выбравшись обратно на дорогу и поймав попутку, под утро Адам вернулся домой.

Отворяя тяжёлую парадную дверь, он ожидал увидеть мистера Элиота или его молчаливых помощников в холле. Но дом встретил его абсолютной, звенящей тишиной. Никого. Ни единого звука, ни следа их присутствия. Мистер Элиот и те двое мужчин просто исчезли, растворившись в ночи так же внезапно, как и появились, оставив Адама наедине с новой, страшной реальностью.

Дальше всё поплыло, смешалось в тягучий, удушливый туман.

Адам переступил порог дома, и его окатила ледяная, абсолютная пустота. Здесь больше никто не жил. Не было больше ни раздражающего смеха брата, ни тяжёлых шагов отца. В зловещей тишине пустых коридоров реальность начала плавиться.

В глазах резко потемнело, и в конце полумрачного коридора, ведущего на задний двор, отчётливо возникла фигура матери. Она молча стояла у стеклянной двери, собираясь выйти в сад. Сердце Адама пропустило удар.

— Мама! — диким, сорванным голосом завопил он и со всех ног бросился вперёд.

Он подбежал к стеклу, в отчаянии ударив по нему ладонями, но в тот же миг образ дрогнул и начал растворяться. Перед тем как исчезнуть окончательно, мать медленно повернула голову. Её взгляд не выражал испуга или радости — только глубокое, бесконечное сожаление и тяжёлое, едкое презрение, от которого всё внутри обожгло ледяной болью. Адам остался один перед пустой, запертой дверью.

Обессиленный, с гудящей от напряжения головой, он побрёл наверх в свою комнату.

«Я ожидал, что проведу эту ночь в кошмарах, задыхаясь от паники и образов догорающей машины. Но едва моя голова коснулась подушки, навалилась странная, свинцовая тяжесть. На удивление, я проспал мертвецким, глубоким сном без единого сновидения, без единой мысли. Будто вместе с братом из меня выжгли последнюю способность чувствовать вину».

Его разбудила барабанная дробь в дверь, смешивавшаяся с пронзительным, режущим уши воем полицейских сирен за окном.

Адам резко сел на кровати, с трудом разлепив веки. В комнате царил густой полумрак. Он посмотрел на часы и замер: цифры показывали следующий день. Он проспал почти сутки, провалившись в беспамятство почти на двадцать четыре часа.

Снизу доносился настойчивый, громкий стук, от которого гудели стены. Тяжело поднимаясь с постели, Адам ощутил странную лёгкость во всём теле.

«Никаких угрызений совести, ни единой тени вчерашнего кошмара».

Накинув домашние брюки, он босиком спустился по лестнице в пустой, погружённый в ночную темноту холл.

Стук стал ещё громче. Адам повернул замок, распахнул тяжёлую створку и отшатнулся от яркого света фонарей, ударившего в глаза.

На пороге стояли двое полицейских. Их лица были серыми, осунувшимися и тяжёлыми, надетые фуражки слегка отбрасывали тень на скорбные морщины у глаз. Старший из них, с глубокими залысинами и усталым от бессонницы лицом, выглядел так, будто ему приходилось сообщать о трагедиях каждый день своей жизни. Второй, молодой парень с бледными губами и подрагивающим уголком рта, старался вообще не смотреть Адаму в глаза, переводя взгляд на ухоженные кусты у крыльца.

— Доброй ночи... точнее, уже утра, — глухо начал старший, приложив два пальца к козырьку. — Офицер Смит, а это мой напарник, сержант Уилсон. Скажите, вы Адам Джонсон? Мы разыскиваем родственников Джека Джонсона.

При звуке имени брата внутри Адама на миг всё застыло.

«Оцепенение сковало голосовые связки. Брат... Я так привык думать о нём как о «недоумке», «братце» или просто раздражающем шуме, что услышать его полное имя из чужих уст оказалось странно и непривычно. Мозг на доли секунды споткнулся, переваривая эту чужую официальность».

Адам сглотнул вязкую слюну и постарался сделать голос максимально ровным, беззаботным и холодным:

— Да, я его брат. Но его сейчас нет. Он переехал, учится в другом месте, редко бывает дома. А что случилось?

Офицер Смит тяжело вздохнул, переглянулся с напарником и сделал шаг вперёд, переступая порог дома, словно принося с собой холод ночной улицы.

— Боюсь, у нас плохие новости, молодой человек, — его голос прозвучал тихо, но каждое слово падало на пол с тяжестью свинца. — Сегодня ночью на старом серпантине у заброшенного карьера произошло ЧП. Автомобиль... спорткар, зарегистрированный на Джека Джонсона, вылетел с обрыва и сгорел дотла.

Адам замер, изображая на лице идеальное, тщательно дозированное удивление.

«В то время как внутри царила абсолютная, ледяная тишина».

— Мы подняли остатки машины наверх, — продолжал Смит, тяжело глядя ему прямо в глаза. — Опознать транспортное средство удалось по номерам и VIN-коду. Внутри салона... эксперты обнаружили человеческие останки. Сильное обгорание, но... мы почти уверены, что это он. Вы должны проехать с нами в участок для опознания личных вещей и оформления документов.

Молодой сержант за спиной старшего сглотнул и тихо добавил, опуская голову:

— Мне очень жаль, парень... Примите наши соболезнования. Твоей семье придётся пережить тяжёлые дни.

Адам медленно кивнул, опуская ресницы, чтобы скрыть торжествующий блеск в глазах, и ответил мягким, заученным тоном:

— Подождите, тут какая-то ошибка... Он сейчас в другом городе живёт, я просто уверен, это не он.

Поездка в полицейский участок, а затем в судебно-медицинский морг пролетела как в бесшумном кино. Всё шло своим чередом, по казённым, отлаженным рельсам. Адам сидел на заднем сиденье патрульной машины, глядя на проплывающие мимо ночные фонари.

«Я чувствовал лишь абсолютную, звенящую пустоту. Ни страха, ни радости, ни капли сочувствия».

Когда их провели в холодное, пропахшее хлоркой и формалином помещение морга для официального опознания, судмедэксперт молча кивнул на металлический стол, укрытый белой простынёй, и приподнял край. На подносе лежали оплавленные часы, цепочка и фрагменты обуви, чудом уцелевшие в том адском пламени.

Адам подошёл ближе, взглянул на эти безжизненные улики... и ничего не почувствовал.

«Внутри меня была выжженная пустыня».

Он безучастно кивнул, подтверждая личность брата, словно речь шла о какой-то сломанной детали, а не о человеком.

В этот момент тяжёлая дверь морга с грохотом распахнулась, и в помещение ворвался отец.

Артур летел частным самолётом семейства Джонсон, безумно испуганный, сбитый с толку. Вся его напускная спесивость, железная выправка и холодная властность исчезли без следа. Он больше не думал о том, как выглядит со стороны, не заботился о статусе и мнении окружающих. Артур был сломлен. Отец бросился к столу, не замечая никого вокруг, рухнул на колени перед страшными останками и завыл раненым зверем:

— Сынок... как же так, сынок... Джек, мой мальчик, открой глаза, прошу тебя, сынок!.. — он захлёбывался слёзами, сжимая в дрожащих руках края простыни, пока подоспевшие охранники и полицейские деликатно, но настойчиво пытались оттащить его назад, поднимая с холодного пола.

В этот момент пустой, ледяной взгляд Адама случайно столкнулся с глазами отца.

Артур на миг замер, захлебнувшись собственным криком. Он заглянул в глаза сына и вместо скорби увидел зловещую, непроглядную бездну — холодный, чужой взгляд человека, внутри которого погасло всё человеческое.

Отец застыл, словно парализованный ударом тока. На секунду в его расширенных от слёз зрачках промелькнуло страшное, жуткое прозрение. Он ничего не сказал — слова застряли у него в горле.

Затем Артур пошатнулся, едва не рухнув в обморок на холодный кафельный пол. Подоспевшие сотрудники морга успели подхватить его под руки, но он даже не замечал их помощи. Его глаза, полные дикого, липкого ужаса, продолжали судорожно цепляться за фигуру Адама.

Отец всё ещё смотрел на него — на его абсолютно бесчувственное, каменное лицо. И в этот момент, не выдержав внутренней бури ликующей темноты, уголки губ Адама дрогнули, расплываясь в едва заметную, холодную и зловещую ухмылку. Артур содрогнулся всем телом, окончательно осознав всю глубину кошмара, но сделать уже ничего не мог.

Глава 11.

Похороны прошли на следующий день. На погосте стояла тяжелая, давящая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком комьев сырой земли о крышку гроба да сдавленными рыданиями.

Отец, Артур, больше не думал о том, как выглядит со стороны. Он не позировал для светской хроники и объективов камер, как бывало прежде. Отец был совершенно неузнаваем: осунувшийся, с сожженными от слёз глазами, в мятом черном костюме, он словно постарел на десяток лет. Артур сидел на складном стуле у самой могилы, безутешный и полностью раздавленный, не произнося ни единого слова.

К нему то и дело подходили знакомые и деловые партнеры, пытаясь выразить поддержку.

— Артур... Держись, ради Бога, мы все в шоке. Если понадобится помощь с фондом или делами, звони в любое время, — склонившись над ним, тихо говорил старый компаньон по фамильному бизнесу.

Отец лишь тяжело качал головой, не поднимая глаз на говорившего, и беззвучно шептал пересохшими губами: