Второй Шанс

Эмили приблизилась стремительно, озаряя коридор лучезарной улыбкой. Прежде чем Адам успел совладать с собой, она легко обняла его за плечи и подалась вперед, чтобы коснуться щеки.

«Боже, её запах... Ваниль и горький миндаль. Воздух в легких мгновенно вспыхивает. Я хочу её до боли в суставах, до безумия!»

Рука Адама инстинктивно скользнула по её тонкой талии, притягивая ближе. Когда Эмили подалась навстречу, воротник её блузки слегка качнулся, открывая соблазнительный вид: на мгновение взгляд Адама выхватил кружевной край изысканного белья и нежную тень ложбинки её груди.

«Сорвать с нее эту одежду. Разорвать ткань в клочья прямо здесь, прижать к стене и овладеть ею грубо, безраздельно! Заставить её кричать мое имя, чтобы она растворилась во мне!»

Натягивая внутренние поводья изо всех сил, Адам в последний момент резко сместился — так, что её приветственный поцелуй пришелся не в щеку, а прямо в уголок его губ.

Эмили на секунду замерла, а затем тихо усмехнулась. В её глазах вспыхнул опасный, пьянящий огонек. С чарующе-кокетливой ухмылкой она чуть отстранилась и произнесла, лукаво прищурившись:

— Вообще-то я целилась в щеку, Адам… но, видимо, у тебя свои планы. Перенесем их на вечер? Я хочу поговорить с тобой.

Тяжело сглотнув и чувствуя, как пульсирует кровь в висках, Адам опустился к самому её уху и, едва касаясь губами шеи, хрипло выдохнул:

— Конечно... хоть до вечера, хоть до глубокой ночи, Эмили.

Он улыбнулся и требовательно щипнул её за руку чуть выше запястья. Эмили звонко засмеялась.

Они отошли к окну в конце коридора. Эмили слегка закусила нижнюю губу:

— Знаешь, Адам… я сегодня просто на пределе, — тихо начала она. — Совершенно запуталась в людях. Помнишь Марка Дависона? Тот парень, который всегда рассуждает о благотворительности? Я попросила его сдать взнос на медикаменты для приюта. Сумма для него смешная! Он обещал, а в итоге? Срок вышел три дня назад. Сегодня он начал мяться и нести чушь про замороженные счета… Просто бросил меня перед отчетом.

Адам прислонился плечом к подоконнику, не сводя с нее глаз:

— Эмили, ты до сих пор судишь всех по себе, — мягко, но жестко произнес он, делая шаг вперед. — Для Марка этот фонд — просто красивый аксессуар. Как только потребовалось сделать что-то настоящее, его благородство испарилось. Они все пустышки, Эмили.

На глаза девушки навернулись слезы:

— Ладно Марк… Но моя подруга, Джессика! Я доверяла ей всё. А вчера узнала, что она за моей спиной сливала наши списки благотворителей и отчеты компании моего отца людям из школьного совета. Она предала меня, Адам. Я перестала понимать, кому в этом мире можно верить.

Ее плечи дрогнули.

Адам протянул руку и осторожно стер пальцем слезинку с ее щеки:

— Давай мы вечером встретимся и поговорим, — твердо сказал он. — Без этой фальшивой школы. Я заберу тебя после ужина. Посидим в тихом месте, и ты мне всё расскажешь. И поверь, больше никто не смеет сделать тебе больно.

Эмили замерла, её дыхание участилось, и она едва заметно кивнула.

Вечер выдался банальным. Зал сиял фальшивым золотом хрустальных люстр, висел гул светских голосов, пахло дорогими духами и шампанским. Богатые дети и их родители наперегонки улыбались камерам, жертвуя деньги ради демонстрации собственной власти.

Эмили на этом празднике лицемерия выглядела ошеломительно. На ней было короткое, дерзкое шелковое платье глубокого изумрудного оттенка, плотно облегавшее фигуру.

Адам сидел на заднем ряду, в тени массивных колонн, в строгом черном костюме с чуть помятой белой рубашкой без галстука. Он нервно прикусывал губу до крови.

«Я хочу впиться пальцами в этот шелк, сорвать его, прижать ее к этой холодной колонне прямо на глазах у этих святош... Разорвать её платьишко и подчинить её всю».

В какой-то момент реальный шум зала провалился куда-то сквозь вату. В ушах Адама отчетливо и пугающе громко зазвучал чужой, вкрадчивый голос.

Элиот. Тот самый целитель и прорицатель из прошлого,это был он.

«Адам... Она такая же, как все. Ее отец отмывает церковные деньги на горе убитых людей. Не сделаешь это ты — сделает кто-нибудь другой. Адам... сделай это сегодня».

«Заткнись! Заткнись в моей голове! Откуда ты взялся?!» — лихорадочно билась мысль в сознании Адама.

Шум накрыл его с головой. Адам моргнул — и среди пестрой толпы у парадного входа вдруг увидел его. Элиот стоял неподвижно в своем неизменном угольно-черном костюме-тройке и длинном плаще, с тем же загадочным взглядом.

Сердце Адама рухнуло вниз. Забыв обо всем, он сорвался с места, бросился сквозь ряды стульев, оступился, тяжело упал на пол под удивленные взгляды гостей, но тут же вскочил и рванул дальше.

Задыхаясь, он вылетел из душного зала в пустой полутемный коридор. В самом его конце мелькнула знакомая темная фигура.

Адам сделал последний рывок и, схватившись за косяк, хрипло выдохнул:

— Мистер Элиот... Это вы?

Фигура медленно повернулась. Мужчина окинул его холодным, чужим взглядом:

— Вы меня узнали? — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом.

И тут же, с легкой ухмылкой, он шагнул вбок — прямо в проем служебной двери, растворившись в тени. Коридор снова был пуст.

Свозь вязкую пелену тяжелого сна до Адама снова донесся глухой, мерный стук вагонных колес. Но на этот раз к нему примешался еще один звук — тихий, едва слышный плач, сбивающийся на судорожные вздохи.

Он с трудом заставил себя разлепить веки.

У окна сидела Крис, устремив взгляд в беспросветное ночное небо за промокшим стеклом. В полумраке купе ее лицо регулярно озарялось скользящими вспышками пролетавших мимо фонарей. Этот свет выхватывал из тьмы ее профиль, скользил по коже и заставлял блестеть влажные дорожки на щеках. Ее большие карие глаза были полны нескрываемой боли. Она плакала — тихо, пытаясь сдержать подступающие всхлипы.

В голове Адама вспыхнула четкая мысль: нужно проснуться. Преодолеть эту апатию, заставить себя сесть, заговорить с ней. Ей плохо, она нуждается в помощи, нужно узнать, что произошло...

Но тело не подчинялось. Веки снова наливались свинцом, а сознание накрывала тяжелая плита. Сны с Элиотом не преследовали его уже слишком давно — годы покоя заставили поверять, что кошмары прошлого отступили навсегда. Но сейчас темный омут неумолимо затягивал его обратно, и Адам, так и не успев произнести ни слова, снова провалился в небытие.

Глава 9.

Рождение монстра.

После званого вечера Адам с Эмили выскользнули из удушливой атмосферы особняка и направились прогуляться по тихим, прохладным улицам. Недалеко от парка горела вывеска небольшой кофейни. Заведение оказалось невероятно уютным: крошечный зал был погружен в мягкий полумрак, пахло свежемолотой арабикой, корицей и ванилью. Они устроились за дальним столиком в самом уединенном углу, укутавшись в тепло друг друга, и заказали по чашке крепкого ароматного кофе.

Эмили обхватила чашку обеими руками, сделала маленький глоток и радостно улыбнулась, отбросив на плечо прядь волос.

— Знаешь, а вечер в итоге удался, несмотря на все эти фальшивые улыбки в начале, — оживленно заговорила она, сияя глазами. — Особенно когда ты заставил бедного Рика лично сервировать тот десерт. Ты видел лицо этого слуги? Рик вечно ходит с таким видом, будто проглотил шпагу, и считает себя хозяином положения, но сегодня, когда ты отчитал его за остывший кофе, он едва сдерживал бешенство. Пытался сохранить свое фирменное ледяное спокойствие, но у него так дергался правый глаз! Было невероятно смешно за этим наблюдать.

Адам улыбнулся в ответ, но его мысли были совсем о другом.

«Меня завораживает каждый звук ее голоса... То, как дрожат ее ресницы в свете свечи, и то, с какой легкостью она оттаивает рядом со мной. Я просто не могу оторвать от нее глаз.»

Когда кофе был выпит, уходить совсем не хотелось. Адам чуть подался вперед, заглядывая ей в глаза, и негромко произнес:

— Слушай, у меня дома лежит кассета с новым фильмом. Я сам еще не видел, но говорят, вещь стоящая — мистический триллер с элементами драмы, как раз в нашем духе. Поедем ко мне? Посмотрим в нормальной обстановке, без посторонних глаз.

Эмили на секунду замерла, в ее взгляде мелькнула искра легкого сомнения, которая тут же сменилась дерзким, азартным блеском. Она чуть прикусила губу, оценивая всю пикантность ситуации, и кивнула:

— Поехали. Я только за.

Они сели в машину Адама, и личный водитель плавно тронулся с места, разрезая ночные огни города. Через полчаса авто затормозило у массивных кованых ворот его дома. Эмили вышла из машины и замерла на мгновение, окинув взглядом мрачный, величественный фасад особняка, окутанный ночными тенями. В ее глазах читалась смесь трепета и предвкушения.

Они вошли внутрь. Адам провел ее наверх, в свою комнату, которая служила ему убежищем от всего мира. Но прежде чем закрыть дверь, он спустился на первый этаж, где в холле суетилась прислуга, завершая дела.

Адам окинул их тяжелым, свинцовым взглядом и, чеканя каждое слово, произнес:

— На сегодня все свободны. Можете уходить.

Повисла звенящая тишина. Главная экономка удивленно всплеснула руками:

— Но молодой господин… еще не убран нижний зал, да и ужин гостьи… Разве не нужно приготовить…?

Он оборвал ее ледяным, не терпящим возражений тоном, от которого в жилах стыла кровь:

— Кроме охраны, все свободны. И запомните: охране внутрь дома сегодня не заходить. Никому не подниматься на второй этаж. Вы меня поняли?

Не дожидаясь ответа, Адам развернулся на каблуках, оставив ошеломленную прислугу внизу, и быстро поднялся обратно в комнату, плотно заперев за собой дверь. Вечер только начинался.

Они устроились на широком, глубоком диване в полумраке комнаты. Горел лишь мягкий, приглушенный свет торшера, отбрасывая длинные тени на стены и создавая ту самую камерную, почти осязаемую атмосферу уединения, где весь остальной мир словно перестал существовать.

Адам вставил кассету в видеомагнитофон, и на экране телевизора заплясали мрачные, синеватые отсветы мистического триллера. Но сюжет картины его волновал меньше всего. Все внимание юноши было приковано к девушке, сидевшей рядом.

Эмили немного подтянула колени к груди, укутавшись в плед, и сосредоточенно вглядывалась в экран. Когда на мониторе разворачивались особенно напряженные моменты сюжета, она инстинктивно подавалась ближе к нему, ища защиты или просто тепла.

«Ее духи... этот аромат, смешанный с ночной прохладой, сводит меня с ума. Я больше не могу думать ни о чем другом.»

Каждый раз, когда в фильме звучал драматичный диалог или наступал тихий момент, Адам слегка наклонялся и невесомо, едва касаясь губами, целовал ее в щеку. Его дыхание обжигало ее кожу, и он чувствовал, как она каждый раз вздрагивала. В ответ Эмили с легкой, лукавой улыбкой поворачивала голову, ее дыхание касалось его лица, и она мягко целовала его в ответ — то в щеку, то чуть ближе к уголку губ, превращая просмотр фильма в сладкую, тягучую игру на грани дозволенного.

В какой-то момент напряжение в комнате стало настолько плотным, что экранный триллер окончательно растворился на заднем плане. Адам нажал на паузу. Пугающая тишина опустилась на комнату, нарушаемая только их учащенным дыханием.

Он повернулся к ней всем корпусом, заглядывая в глаза, в которых отражался свет экрана, и больше не мог держать в себе то, что сжигало его изнутри с самого первого мгновения этого вечера.

— Эмили… — голос Адама звучал хрипло и тихо, но в нем не было ни капли сомнения. — Я люблю тебя. Больше не могу это скрывать. Ты нужна мне так, как ничто на этом свете.

Она замерла. На секунду в ее глазах мелькнул испуг — чистый, искренний шок оттого, насколько далеко зашли их слова. Но затем этот испуг растаял, уступая место чему-то бездонному, глубокому и пьянящему.

Эмили медленно выдохнула, опустила взгляд на его губы, а потом снова подняла глаза. На ее лице появилась та самая нежная, беззащитная и невероятно искренняя улыбка, которую она прятала от всего мира за маской холодной неприступности.

Она протянула руку, кончиками пальцев мягко провела по его щеке, заправляя прядь волос ему за ухо, и тихо, но абсолютно твердо произнесла:

— Знаешь, Адам… Ты мне тоже очень нравишься. Больше, чем кто-либо во всем мире. С самой первой минуты, как я тебя увидела, я думала только об этом.

Ее признание прозвучало как заклинание.

«Больше нет никаких границ, никаких масок и фальшивых вечеров... Только мы вдвоем в этой темной комнате, где рухнули все запреты!»

Мир вокруг них вмиг сузился до размеров этого полутемного дивана. Словно сорвав с цепей все тени, что преследовали его весь этот вечер, они бросились друг к другу с диким, ослепляющим голодом. Это были уже не просто робкие прикосновения, а страстный, почти безумный поцелуй, в котором они попытали раствориться без остатка, упиваясь друг другом в удушливом сладостном экстазе.

Рука Адама, подчиняясь животному инстинкту, скользнула под подол ее короткого платья, мягко оглаживая бедро и пытаясь аккуратно стянуть тонкую ткань кружевных трусиков. Эмили тяжело дышала, ее пальцы путались в его волосах, царапая кожу на затылке. Одним плавным, но уверенным движением Адам сбросил с ее плеча тонкую бретельку шелкового лифчика. Ткань подалась, открывая взору ее красивую, упругую грудь, вздымающуюся от бешеного ритма сердца. Он тут же припал губами к ее горячей коже, покрывая поцелуями каждый сантиметр, чувствуя, как она выгибается навстречу, задыхаясь от удовольствия и шепча прямо ему в губы:

— Адам… я люблю тебя…

Его ладонь тем временем настойчиво скользнула ниже, между ее ног, пытаясь преодолеть последние барьеры и забрать то, к чему стремилась каждая клетка его тела.

Но в самый разгар этой пьянящей бури Эмили внезапно замерла. Она перехватила его руку своими дрожащими пальцами и решительно, но мягко отодвинула ее в сторону.

— Погоди… — выдохнула она, отстраняясь на пару сантиметров.

Адам замер, тяжело дыша, сбитый с толку и охваченный горячечной волной.

— Эмили… — хрипло повторил он, глядя в ее расширенные от волнения глаза.

Она опустила взгляд, прикусив губу, и тихо произнесла:

— Подожди… У меня ещё никогда этого не было.

Он растерянно моргнул, пытаясь пробиться сквозь пелену застилавшего разум желания.

— Мы же любим друг друга, в чем проблема? — его голос прозвучал сбивчиво, почти умоляюще. — Ты же сама этого хочешь…

Эмили посмотрела на него долгим, полным смятения и нежности взглядом, а затем крепко обняла за шею, утыкаясь лицом ему в плечо.

— Прости… я не готова, — ее голос дрогнул. — Давай просто досмотрим фильм.

Однако пьянящая волна желания снова захлестнула Адама, смывая все слова и прежние сомнения. Он подался вперед и впился в ее губы новым, обжигающим, безумно страстным поцелуем, в котором смешались и нежность, и проснувшаяся ярость. Одним резким движением юноша полностью освободил ее грудь, сорвав лямки лифчика и отбросив ткань в сторону. Его губы тут же жадно заскользили по ее шее, ключицам и горячей, вздымающейся коже.

Адам спускался все ниже, заставляя ее тело выгибаться дугой. Его пальцы грубо и одновременно страстно сжимали ее тонкое, упругое тело, оставляя следы на коже. В нем словно проснулся дикий, необузданный зверь, которому уже было мало просто слов и ласк. Им двигала темная, непреодолимая сила.

Он резко подался вперед, навалившись на Эмили всем весом и применив силу, чтобы полностью подчинить ее сопротивление своей воле. В этот момент она испуганно выдохнула, пытаясь оттолкнуть его:

— Подожди, Адам… подожди…

Но он уже не мог остановиться. Одной рукой Адам аккуратно, но непреклонно закрыл ей рот, заглушая слова, и, склонившись к самому уху, шепнул хриплым, чужим голосом:

— Малышка… тебе понравится.

Одним плавным и властным движением он вошел в нее. На секунду в затуманенном зеркале напротив промелькнул смутный, высокий силуэт в темном костюме, но дикое, всепоглощающее удовлетворение захлестнуло Адама настолько мощно, что у него не было ни времени, ни возможности вглядываться в отражение.

Комната утонула в звуках этого стихийного, животного процесса. Адам жестко и властно овладевал ею, сжимая ее хрупкое тело до синяков, покусывая кожу на плечах и шее и едва ли не придушивая в порыве безумного экстаза. Эмили задыхалась под ним, вырываясь и шепча сквозь слезы:

— Мне больно… подожди… тише…

Но Адам уже ничего не слышал. Ослепленный темной силой, которая вселилась в него еще в тот вечер у входа, он брал ее снова и снова, не в силах остановиться, пока мир вокруг окончательно не растворился в первобытной буре.

Дверь в комнату приоткрылась без единого звука, но в густом, наэлектризованном воздухе это прозвучало как грозовой раскат. На пороге возник брат Адама — Джек. Для Адама его появление стало неожиданным вмешательством, нарушившим темный морок, однако на его лице в ту же секунду запечатлелась первобытная, слепая ярость.

Лицо Адама мгновенно налилось темно-красной кровью, вены на висках и шее вздулись от адреналина, а взгляд стал безумным и хищным. Оторвавшись от Эмили, он резко обернулся на непрошеного гостя. Под его ладонью Эмили оставалась лежать неподвижно: рот ее был прикрыт, дыхание сбилось, а в затуманенных глазах читалась странная, пугающая отрешенность. Она больше не пыталась вырываться, но по ее застывшему взгляду было совершенно непонятно, чего именно она хочет — смирения перед неизбежным или спасения.

Адам, тяжело и судорожно дыша, замер над ней хищной тенью, вперив в вошедшего брата полный смертельной ненависти взгляд, готовый разорвать любого, кто посмел нарушить эту границу.

Джек даже не подумал смутиться или отступить. Напротив, уголки его губ тронула неприятная, ленивая улыбка. Сняв через голову футболку и обнажив рельефный торс, он вальяжно шагнул вглубь комнаты.

— Ого, Адамчик… я смотрю, ты отлично подготовился к моему приезду и даже вызвал девчонку на вечер, — протянул он с издевкой в голосе, не сводя оценивающего взгляда с кровати.

В этот момент в глазах Эмили вспыхнул настоящий, первобытный ужас. Вся ее прежняя отрешенность и оцепенение испарились в секунду, сменившись паникой. Она резко дернулась, отталкивая от себя все еще кипящего от ярости Адама, и судорожно задохнулась от подступивших слез.

Не обращая внимания на собственную наготу, девушка в два счета соскользнула с дивана, дрожащими пальцами сгребла в охапку раскиданную по полу одежду и, издав тихий, испуганный всхлип, бросилась к двери. Забыв про стыд, совершенно голая, прижимая платье к груди, она вылетела из комнаты в темный коридор, спасаясь бегством от этого кошмара.

Глаза Адама сузились до точек, а пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Он резко поднялся с постели, заслоняя собой растерзанное пространство комнаты, и выплюнул сквозь зубы:

— Какого чёрта ты делаешь? Почему ты без стука врываешься в мою комнату?!

Джек даже не дернулся. Он лишь лениво усмехнулся, перекладывая вес на одну ногу и с презрительным вызовом глядя на разъяренного брата.

— Я стучал! Я предупреждал, что приеду, еще неделю назад, — громко и раздраженно ответил он, повышая голос. — И вообще, где отец? Что здесь происходит, мать твою? Где вся прислуга в этом доме? И почему ты, черт побери, вечно не закрываешь двери на замок? Откуда я знал, чем вы тут занимаетесь? Ты просто в порыве своей безумной слепой страсти или затуманенного пубертата ничего вокруг не слышал!

Адам качнулся вперед, закипая от злобы, и процедил сквозь зубы короткую, уничтожающую фразу:

— Проваливай отсюда, ублюдок, пока я тебе челюсть не сломал.

Джек расхохотался — громко, фальшиво и уничижительно. В его взгляде промелькнула смесь издевки и абсолютного отвращения. Он сделал шаг ближе, глядя на Адама сверху вниз с ледяной насмешкой:

— Ой, посмотрите-ка на этого дикого зверя. Как был никчемным инвалидом, так и остался немощным, ущербным уродцем, — бросил он с презрением. — Даже бабу нормально удовлетворить не смог — лежала вся в шоке, в слезах и тряслась от страха. Жалкое зрелище, Адамчик.

Джек презрительно фыркнул, развернулся на пятках и вышел в просторный лестничный холл, небрежно бросив напоследок какую-то издевку.

Адам остался стоять посреди растерзанной комнаты, тяжело и прерывисто дыша.

«Внутри всё клокочет от ярости... И от этого удушливого, отвратительного отчаяния...»

В этот момент его взгляд случайно упал на массивное настенное зеркало. Поверхность стекла пошла рябью, и в отражении вновь проступил тот самый зловещий, высокий силуэт в темном костюме.

Адам замер, вглядываясь в очертания. Силуэт качнулся, и из тени проявилось лицо Элиота. Его губы не шевелились, но гулкий, пронизывающий до костей шепот зазвучал одновременно отовсюду — казалось, эти слова исходили из самых дальних уголков холла, от стен, от потолка, прямо из головы Адама:

— Самое время отомстить... Отомсти за себя. Отомсти за мать. Отомсти ему.

Этот голос стал последней искрой, упавшей в пороховую бочку. Жгучая волна слепой, первобытной ненависти полностью затопила разум, вытеснив любые остатки сомнений и страха. В глазах потемнело.

«Отомстить... Да. Я уничтожу его!»

Адам сорвался с места. В два больших шага выскочив на лестничный холл, он увидел спину брата, который неспешно спускался к пролету.

— Эй! — прорычал Адам диким, сорванным голосом.

Адам подошел вплотную, но Джек лишь раздраженно отмахнулся:

— Что ты хочешь? Отстань от меня, я к себе .

— Нет, подожди, — чеканя слова, Адам грубо схватил его за рукав и дернул на себя.

Джек вынужден был обернуться. На его лице читалась глубокая, надменная усталость, а взгляд был полон ядовитого пренебрежения.

— Ты можешь от меня отстать? — с издевкой выдохнул братец. — Я извинился уже, что зашел в твою комнату и прервал ваш сомнительный половой акт. Я к себе, всё, отстань от меня.

В груди Адама мгновенно вспыхнуло глухое, яростное пламя.

— Ты что о себе возомнил? — прошипел Адам, шаг за шагом подступая ближе. — Ты всю жизнь думал, что ты лучше меня!

— А что, это не так?! — перебил его Джек, и его лицо перекосила злобная, переполненная желчью гримаса. Потеряв остатки наигранного спокойствия, он подался вперед и заговорил ядовито, с наслаждением вонзая каждое слово прямо в сердце брата: — Я всегда был лучше тебя! Ты как был инвалидом, так и остался! Это ты довёл мать! Мама из-за тебя умерла! Она нервничала из-за твоих психов, поэтому и заболела! Признай это, Адам! Ты погубил нашу семью, ты погубил всё!

«Каждое его слово резало по живому, как ржавое лезвие. Мама... Он смеет прикрываться мамой?! Во мне разорвалась последняя нить, сдерживавшая монстра».

Слепленный бешенством, Адам со всей силы толкнул Джека в грудь.

Джек качнулся, но удержался на ногах. В тот же миг его глаза налились бешеным, наливающимся кровью гневом. Издав дикий, почти звериный рык, он набросился на Адама и с размаху прижал его к резным перилам на самом краю лестничного пролета.

Пальцы Джека мертвой хваткой впились в горло Адама.

Плотные, тяжелые пальцы брата сжали кадык, намертво перекрывая кислород. Адам судорожно дёрнулся, попытался вцепиться в запястья Джека, разорвать этот железный захват, но тот давил всей массой тела, вымещая всю накопленную ненависть.

«Воздух... Боже, я не могу вдохнуть! В легких огонь! Легкие взрываются!»

Мир вокруг Адама начал стремительно пошатываться и темнеть. В ушах зазвенел оглушительный, удушающий гул, перед глазами поплыли кроваво-красные пятна. Наступала стремительная, мучительная асфиксия. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, лицо заливалось багровым кипятком, а пальцы Адама беспомощно скользили по влажной коже Джека, теряя последние силы. Смерть стояла совсем рядом — внизу угасал свет, а сверху на него с диким оскалом смотрело перекошенное лицо брата.