Не смотри. Книга 1.

— Верю, — ответила я и вдруг поняла, что говорю не только про книгу. И, кажется, Соня это тоже поняла — её улыбка стала чуть мягче, без привычной бравады.

Она глубоко вдохнула, будто собиралась с духом, и сказала уже спокойнее, почти без шутки:

— В жизни всё начинается как роман, а заканчивается трагедией.

Я посмотрела на неё. Она не выглядела грустной — скорее упрямой, будто сама себе запрещала грустить. Но в голосе было что-то, что цепляло. Я знала: она часто меняла парней, а потом жаловалась, что попадаются одни «ненормальные и озабоченные», и в этих словах всегда пряталась обида, которую она не хотела показывать.

— Ты слишком много читаешь аннотаций, — тихо сказала я и обняла её сбоку — не крепко, не стискивая, а просто прижав на пару секунд, чтобы она почувствовала: я рядом.

— А ты слишком мало живёшь, — тут же парировала Соня, но без злости, скорее по привычке. И тут же подмигнула, крутанулась под дождём, едва не влетев в глубокую лужу, и рассмеялась — Ну вот, чуть не устроила себе драму в реальном времени!

— Я живу, — слегка возмутилась я, но в голосе не было настоящей обиды.

— Нет, ты наблюдаешь, анализируешь и записываешь в голове, как красиво падает свет на воду. Прямо как дневник ведёшь, только мысленно.

— Свет действительно красиво падает на воду, — упрямо повторила я, чуть нахмурившись.

Соня остановилась, вздохнула и развела руками:

— Вот об этом я и говорю! Ты замечаешь каждую деталь, а потом прячешь её в себе, будто боишься, что если скажешь вслух — она исчезнет.

Я не обиделась. Соня всегда говорила резко, но я знала: за этими словами прячется тревога. Она боялась, что я однажды проснусь и пойму, сколько всего пропустила, пока наблюдала за чужими жизнями. Иногда я и сама этого боялась.

— Я не умею быть другой, — тихо призналась я, глядя на свои мокрые кеды.

— А не надо быть другой! — вдруг почти выкрикнула Соня, будто я сказала что-то совсем не то. — Ты не должна становиться кем-то, чтобы жить. Просто… иногда позволяй событиям случаться. Не анализируй каждую секунду, не раскладывай всё по полочкам. Дай себе шанс просто быть в моменте. Даже если он мокрый, нелепый и ты не знаешь, чем закончится.

Я подняла на неё глаза:

— А если я не знаю, как это — просто быть в моменте?

Соня шагнула ближе, стряхнула каплю с моего носа и улыбнулась — уже не широкой, привычной улыбкой, а какой-то тихой, почти нежной:

— Тогда начнём с малого. Сейчас мы стоим под дождём, у тебя в руках недочитанная книга, у меня — сломанный зонт, и мы опаздываем на автобус. И это уже история. Не идеальная, не из книжки, но наша. Давай просто добежим до остановки, не думая, правильно это или нет.

Я сжала книгу крепче, но теперь уже не как щит, а как часть этой самой истории. И кивнула:

— Ладно. Только… если я всё-таки упаду в лужу, ты не смейся. Ну, или смейся, но потом купи мне горячий шоколад.

Соня рассмеялась, и этот смех снова стал звонким, привычным, тем самым, который разгонял любую неловкость:

— Договорились! Шоколад — обязательно. А смеяться буду, потому что это будет эпично. Ну, побежали!

И она снова рванула вперёд, а я, уже не раздумывая, бросилась следом. Дождь хлестал по лицу, выбившиеся прядки липли ко лбу, книга промокала по краям, но я вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. И не пытаюсь спрятать эту улыбку.

Добежав до остановки, мы запрыгнули в вовремя подошедший автобус — дверь закрылась прямо за нашими спинами, будто специально ждала именно нас. Внутри пахло влажностью, а стёкла запотели так, что город за окном превратился в размытую акварель.

Соня тут же втиснулась на свободное место у окна и потянула меня за рукав:

— Садись сюда!

Я устроилась рядом, прижимая к себе всё ещё чуть-влажную книгу, и тихо улыбнулась. Университет был всего в двух остановках, но в такие дни дорога казалась маленьким приключением.

Автобус покачивало на неровной дороге, за окнами тянулись серые пятиэтажки, перемежаясь редкими островками зелени. Я смотрела в окно, пыталась выхватить из этого будничного пейзажа хоть одну деталь, достойную того, чтобы запомнить. Соня, напротив, ёрзала на сиденье, то и дело поправляя сумку, и в какой-то момент просто не выдержала тишины.

— О чём задумалась? — спросила она, легонько толкая меня в плечо. — Будто не в автобусе едешь, а по какой-то своей тайной тропе бродишь.

Я чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от проплывающего мимо парка, и наконец повернулась к подруге:

— Да так… Сегодня за завтраком вдруг поняла, что до сих пор толком не рассказывала, почему вообще выбрала почвоведение. И теперь мне кажется, что все вокруг смотрят на меня как на чудачку.

Соня тут же подобралась, наклонилась чуть ближе, будто собиралась защищать меня даже от воображаемых взглядов:

— Ну, если кто и смотрит, то просто потому, что не умеют видеть дальше вывески. А ты расскажи. Я хочу услышать только не как «в учебном плане написано», а твою историю.

Я вздохнула, будто сбрасывая с плеч что-то тяжёлое, и начала:

— Знаешь, когда я выбирала, куда поступать, все вокруг твердили: «Возьми экономику, юриспруденцию — это надёжно». А я смотрела на эти списки направлений и чувствовала, что всё это будто не про меня. И тут случайно наткнулась на факультет почвоведения. Сначала даже посмеялась: ну кто вообще специально изучает землю? А потом прочитала про то, как по почве можно читать историю местности, узнавать, что было на этом месте сто или тысячу лет назад, понимать, почему в одном месте лес, а в другом — степь… И меня будто переключило. Мне нравится, что в почвоведении нет ничего показного, но при этом столько скрытого смысла. Земля ведь не кричит о себе, она просто хранит всё внутри. Как будто мы с ней похожи. Вот и решила: пойду туда, где нужно уметь замечать тихое и важное.

Соня слушала, чуть склонив голову, и когда я замолчала, на её лице медленно расцвела улыбка — не насмешливая, а тёплая, почти гордая.

— Знаешь, я ведь из-за тебя туда и пошла, — призналась она вдруг, будто выложила что-то давно хранимое.

Я удивлённо приподняла брови:

— Из-за меня? Но я же ничего тебе не навязывала…

— Не навязывала, но ты показала. Помнишь тогда на даче у вас? Там ещё был этот старый участок, заросший, и ты всё ходила, трогала землю, нюхала её, будто она тебе что-то шепчет… Я тогда смотрела на тебя и думала: «Она видит то, чего я не замечаю». И вдруг поняла: в этой земле тоже есть история. Только она не в заголовках, а в слоях. И мне захотелось не просто про это рассказывать, а понимать. Как будто если я научусь читать почву, я смогу читать вообще всё. Ну и ещё… мне нравятся полевые практики. Палатки, костры, рассветы, когда ты вся в земле, но при этом делаешь что-то настоящее. Это же как приключение каждый день!

Я тихо рассмеялась и покачала головой:

— Получается, я тебя в науку затянула, а ты меня — в приключения.

— Ага, — подмигнула Соня, снова ёрзая на сиденье, потому что автобус резко вильнул на повороте. — Идеальный дуэт. Ты видишь тишину, я — движение. А вместе мы видим всю картину.

Автобус выехал на широкий проспект, и солнце, прорвавшись сквозь тучи, на секунду залило салон тёплым светом. Я снова посмотрела в окно, но теперь уже не с отстранённым видом, а так, будто мир стал чуть понятнее.

— Главное, чтобы никто не говорил нам, что это «не престижно», — пробормотала я.

— А если скажут, — спокойно ответила Соня, — мы просто улыбнёмся и пойдём копать очередной разрез. Пусть попробуют нас переубедить, когда у нас в руках будет настоящая история земли и лопата.

Автобус плавно притормозил у остановки, и мы, переглянувшись, подхватили сумки. Дождь за окном всё ещё капал, но уже не казался чем-то непреодолимым — скорее частью истории, которую мы сегодня проживали вместе.

Глава 3. "Странная"

Когда мы вошли в здание, в коридоре уже было шумно. Студенты торопились на пары. Кто-то стоял у расписания и пытался разобрать мелкий шрифт.

— У нас сегодня история в аудитории двадцать два? — спрашивал парень у стенда.

— Нет, это завтра.

— А где иностранный язык?

— На третьем этаже.

— Ты уверен?

— Нет, но выглядишь так, будто мне поверил.

У стены несколько ребят доделывали задание. Один парень писал, положив тетрадь на сумку, второй диктовал ему формулу, а третья пыталась закрыть их от проходящих преподавателей своим учебником. Возле окна одногруппницы обсуждали тест и одновременно проверяли отражение в телефоне. Студенты смеялись, нервно листали конспекты, а кто-то просто сдался, понимая, что за оставшееся время ему всё равно не выучить материал.

Мне нравилось наблюдать за этим хаосом. У университета был свой утренний ритм: скрип, голоса, запахи… Всё казалось живым. Мы остановились у расписания. Вокруг теснились ребята. Кто-то толкнул меня плечом, и я прижала сумку к себе. Учебник внутри тихо ударился о тетрадь.

— Осторожно, библиотека идёт, — раздался рядом знакомый голос.

Я повернула голову. Это была Вика Орлова. Раньше мы учились в одном классе и сидели за одной партой на литературе, но в университет поступили на разные факультеты. Подругами мы не были, но общались нормально.

Вика считала себя главной звездой — сначала школы, теперь, видимо, и универа. Выглядела безупречно. Уложенные густые тёмные волосы — почти чёрные, но то и дело вспыхивал тёплый каштан, когда на них попадал свет. Лицо овальное, с тонкими, но выразительными чертами. Глаза большие, внимательные, почти янтарные. А её вздёрнутый носик — самая озорная деталь: он придавал лицу не столько кукольную миловидность, сколько живую, искреннюю непосредственность. Всегда аккуратный маникюр, блеск на губах и идеальная фигура. Она никогда не упускала возможности напомнить окружающим, что умеет выглядеть лучше всех. Её взгляд остановился на моей книге.

— Ты серьёзно опять с ней?! — воскликнула Вика, всплеснув руками и закатив глаза.

— С кем? — уточнила я.

— С книгой, — Вика усмехнулась и легонько щёлкнула пальцами между нами. — Лера, ты когда-нибудь выпускаешь её из рук?

Несколько человек рядом обернулись. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Это было не впервые. Вика поддевала меня из-за книги уже больше месяца. Иногда называла «ходячей библиотекой», иногда спрашивала, не забыла ли я взять её в столовую. Мы с Соней не понимали, почему поведение Орловой вдруг изменилось.

Обычно я делала вид, что не слышу. Сегодня почему-то не получилось.

— А что? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось.

Вика приподняла брови.

— Ничего, — процедила Вика, скользнув взглядом по книге, словно та была чем-то нелепым. — Просто странно постоянно прятаться за страницами. Ты хоть с людьми разговариваешь или тебе и без нас нормально?

Я почувствовала, как лицо становится горячим. В моей голове мгновенно появились десятки вариантов: «Зато книги не говорят глупостей»; «У меня есть чем занять время, кроме разглядывания себя в телефоне»; «Могу научить, если хочешь». Последний вариант показался мне особенно удачным. Я почти открыла рот, но Соня заговорила раньше — резко, будто отсекала лишнее.

— Она умеет разговаривать! — сказала она, делая шаг вперёд и чуть загораживая меня. — Просто не со всеми хочет. И это её право.

— А я не с тобой разговаривала, — с недовольством ответила Вика, переводя взгляд на Соню, и в её голосе сквозило раздражение — ей мешали разыграть заготовленную сцену.

— Зато я с тобой, — спокойно, но твёрдо ответила Соня, не отводя глаз. — И если хочешь что-то сказать Лере — скажи. Но без этих твоих «странно», «прячется»… Она не прячется. Она просто не хочет тратить слова на тех, кто их не ценит.

Вокруг стало тише. Не полностью — здание продолжало шуметь, но возле нас возникло свободное пространство, будто люди почувствовали: сейчас будет интереснее, чем в аудитории — и невольно замедлялись, оборачивались, делали вид, что поправляют лямку и что-то ищут в сумке.

Я коснулась локтя Сони — легко, осторожно, почти невесомо.

— Не надо, — тихо сказала я, глядя не на Вику, а на Соню. — Я сама…

Я хотела ответить Орловой, но никак не могла подобрать слова. Пока в моей голове рождались мысли, Соня, не сдерживая себя, говорила то, что приходило на ум.

— Если человек читает, это не значит, что он прячется, — твёрдо сказала Соня, чуть наклонив голову, словно хотела, чтобы каждое слово попало точно в цель. — Может быть, просто ему интереснее думать, чем обсуждать чужую внешность.

Вика скрестила руки на груди, и в этом жесте было столько напряжения, что казалось, она вот-вот лопнет от собственной злости.

— Как тро-о-ога-а-ательно, — процедила она, растягивая гласные. — Личный адвокат.

— А я смотрю, у твоего личного стилиста сегодня выходной? — мгновенно ответила Соня, нарочно медленно поправляя свои ярко-красные волосы, будто ей вообще нечего было бояться. — Или это такой новый стиль: «я злюсь, и мне всё равно?»

Кто-то рядом прыснул со смеху — тихо, но достаточно громко, чтобы эхо прокатилось по коридору. Вика резко покраснела, и эта краска залила не только щёки, но и шею, будто стыд и злость смешались в один горячий поток. Она дёрнула плечом, словно хотела стряхнуть этот смех, как капли дождя.

Я почувствовала, как внутри смешиваются облегчение и тревога — странная, колючая смесь. Мне не хотелось, чтобы Соня ссорилась из-за меня. Но ещё меньше хотелось, чтобы Вика снова победно улыбнулась, будто она всё это время вела игру и наконец-то выиграла очко.

— Я всего лишь сказала, что Лера странная, — бросила Вика, уже не так уверенно, будто сама цеплялась за эти слова, как за последний щит.

Соня не отвела взгляда, но голос её вдруг стал тише — не мягче, а как будто тяжелее, словно каждое слово теперь имело вес.

— Странная — это когда человек делает что-то, чего никто не понимает. А Лера просто другая. И если ты не видишь разницы, это не её проблема.

Вика приоткрыла рот, будто хотела что-то выпалить, но запнулась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность — будто она вдруг поняла, что стоит не на твёрдой земле, а на скользком льду.

«Странная?» Я слышала это и раньше. Посмотрела на свою книгу. На тёмной обложке лежала капля дождя. Она скользнула вниз и остановилась у самого края, будто не могла решить, падать ей или остаться. Мне вдруг стало неловко за всё: за книгу, за собственное молчание, за то, что Соня сейчас защищает меня. Я хотела сказать Вике, что она неправа, произнести хотя бы одну из фраз, которые уже выстроились в моей голове. Но время вышло: пара уже шла.

Я не хотела выглядеть жертвой — и знала, что могу за себя постоять, просто мне нужно было чуть больше времени, чтобы подобрать нужные слова.

Вокруг все зашевелились и разговоры смешались.

— Мы опаздываем, — сказала я Соне и перевела взгляд на Вику.

Мне показалось, что она увидела что-то в моём взгляде, чего раньше там не было. Орлова молча развернулась и ушла в аудиторию. Я смотрела ей вслед и чувствовала, как внутри медленно поднимается злость. Не яркая, которая заставляет кричать. Тихая, горячая, почти незнакомая.

— Ты сжала книгу так, будто собиралась запустить ею в Орлову, — Сонин взгляд остановился на моих руках.

Я посмотрела на свои пальцы.

— Просто не успела, — ответила я Соне и засмеялась, представляя, как Вика пытается увернуться от книги.

Мы вошли в просторную лекционную аудиторию, и я села на своё любимое место у окна. Отсюда можно было наблюдать за природой. Если пара становилась слишком сложной, я могла на несколько секунд перевести взгляд на улицу. За стеклом шелестели листья, а серое небо казалось бесконечным. И вдруг — рёв.

Громкий, резкий, чужой. Звук мотора, ворвавшийся в тишину, как что-то чужое и неправильное. Я вздрогнула. Не так, как вздрагивают от неожиданности — быстро, с выдохом и улыбкой. А по-другому: всё тело дёрнулось, руки вцепились в край парты, а сердце ударило в рёбра, и на секунду мир стал слишком ярким, громким и большим.

Звук стих. Рёв уехал. Остался обычный шум аудитории. Я медленно разжала кулаки и спрятала руки в карманы. Дрожь ушла.

— Лер, ты чего? — Соня наклонилась ко мне и обеспокоенно посмотрела. — Ты как будто привидение увидела.

— Не знаю, — тихо ответила я, стараясь говорить спокойно. — Просто… звук какой-то странный.

— Да это Димка Семёнов на своей машине, — махнула рукой Соня. — Он же без глушителя катается, все собаки воют. Ты просто не замечала раньше.

— Наверное, — но я знала, что дело не в том, что я не замечала. Дело было в том, что этот звук… что-то всколыхнул внутри. Что-то, чего я не могла назвать.

Соня положила ладонь поверх моей. На пальцах у неё темнели чернила. На мизинце виднелась маленькая царапина, видимо, опять с кошкой играла, а на запястье — яркий плетёный браслет. В этом жесте было столько обычного, дружеского тепла, что даже тот резкий звук начал казаться просто шумом, а не чем-то, что ломает день.

Глава 4. Взгляд, который невозможно забыть

На большом перерыве мы с Соней устроились у панорамного окна на втором этаже. Это место давно стало нашим. Широкий подоконник едва вмещал двоих, зато отсюда открывался вид на двор университета, аллею за оградой и старые клёны, которые в середине мая будто заново учились быть зелёными. Молодые листья казались почти прозрачными — нежными, светлыми, наполненными солнцем, которого сегодня почти не было.

Коса лежала на плече, выбившаяся у виска прядь холодила щёку, и я снова не убирала её — спорить с волосами не было ни сил, ни настроения. На коленях я держала книгу, раскрытую страницей вниз, но не собиралась её открывать. Хотелось просто сидеть.

Дождь постепенно стихал. Ещё недавно он настойчиво стучал по стеклу, а теперь лишь иногда проводил по нему тонкими пальцами. Вода собиралась на ветвях, скользила по листьям и падала вниз тяжёлыми каплями.

Мне нравилось смотреть, как природа просыпается после дождя. В мае всё происходило особенно быстро. Между плитами у крыльца пробивалась трава, на клумбах распускались первые цветы, а воздух пах чем-то новым. Словно у мира впереди было множество планов.

Соня сидела рядом, подтянув колени к груди, и лениво листала телефон — на экране мелькали сообщения из нашего чата потока, но я знала: она почти их не читает. Соня умела делать вид, что полностью занята телефоном, и при этом замечать всё в радиусе десяти метров. Потом она оторвала взгляд от экрана и улыбнулась уголками губ — не поддразнивая, а как-то тепло, будто берегла эту улыбку именно для таких минут.

— Ты опять смотришь на листья так, будто они раскрыли тебе важную тайну.

— Может быть, раскрыли, — ответила я, чуть тише, чем собиралась, будто боялась спугнуть мысль, которая только-только сложилась.

— И что же? — Соня наклонила голову, не сводя с меня глаз, и телефон медленно скользнул в сторону: по всей видимости сообщения решили подождать.

Я посмотрела на молодой лист, который дрожал на тонкой ветке, будто ему было одновременно страшно и радостно от того, что он наконец распустился.

— Что всё начинается заново, даже если сначала кажется, будто всё закончилось, — прошептала я, сама не до конца веря, что могу произнести это вслух.

Соня помолчала — не ту неловкую паузу, когда не знаешь, что сказать, а ту, когда подбираешь слова так, чтобы они не ударили, а мягко легли рядом с твоей правдой.

— Знаешь, ты умеешь видеть то, что другие просто не замечают, — сказала она почти шёпотом. — Я смотрю на этот лист и думаю: ну лист и лист. А ты слышишь в нём целую историю.

Я чуть пожала плечом и ненадолго прикрыла глаза, будто хотела удержать этот момент внутри, не дать ему рассыпаться.

— Не знаю… Просто иногда мне кажется, что если не заметить такие вещи, они как будто и не существовали вовсе.

— Тогда я буду смотреть туда, куда смотришь ты, — спокойно сказала Соня и, чуть подвинувшись, прислонилась плечом к моему — не сильно, просто чтобы я почувствовала, что она рядом. — Я не вижу этой тайны… но вижу, что она для тебя важна. И этого мне хватит.

Я улыбнулась чуть шире, уже не прячась, достала из сумки блокнот и записала в него свои мысли. Соня, не глядя, протянула руку и легонько коснулась уголка страницы.

Мне нравилось, что Соня никогда не заставляла меня объяснять каждую фразу до конца. Она могла пошутить, закатить глаза, назвать меня странной — но всё равно оставалась рядом. Наверное, поэтому с ней я могла молчать. Не чувствовать, что обязана заполнять каждую паузу. Не думать, правильно ли выгляжу, достаточно ли интересно говорю и не слишком ли долго смотрю в окно.

— У нас через десять минут почвоведение, — сказала Соня, глядя на часы. — Ты сделала кейс-задания?

— Почти. — Я машинально погладила обложку книги на коленях. — Три последних оставались.

В этот момент с улицы донёсся звук двигателя. Сначала далёкий, почти неразличимый среди студенческого шума. Потом громче — низкий, гулкий, уверенный. Он прокатился по двору и отразился от стен здания.

«Почему мне так страшно?» — мелькнуло в голове, но ответа не было: только этот гул, который вытягивал из меня силы, и липкое, необъяснимое ощущение внутри. Несколько человек в коридоре повернули головы.

— Ого. Кто-то решил эффектно появиться, — протянула Соня, поднимая взгляд.

Рёв приближался. Этот звук был похож на тот, что заставил меня вздрогнуть на паре, — но другой: ниже, глуше, тяжелее. Будто тот же голос, сказавший что-то новое.

Внизу у входа начали собираться студенты: выглядывали из дверей, останавливались у окон. Несколько парней переглянулись, а одна девушка поправила волосы и быстро проверила себя в отражении экрана.

«Почему все так отреагировали? Неужели это настолько интересно? Просто мотоцикл».

А потом он въехал во двор.

Мотоцикл был чёрным, блестящим после дождя. На нём сидел парень в чёрной кожаной куртке. Он остановился у крыльца, снял шлем и встряхнул головой, отбрасывая со лба мокрые волосы.

Моё сердце забилось так громко и быстро, что я почти испугалась: казалось, его стук слышен не только мне. В ушах появился глухой гул, кровь горячей волной прилила к щекам. Я не могла отвести взгляд, словно меня удерживало невидимое притяжение, и вдруг осознала, что этот незнакомый парень уже успел нарушить моё привычное спокойствие.

Вокруг него почти сразу появились люди. Двое парней подошли первыми: один хлопнул его по плечу, другой что-то сказал, и оба рассмеялись. Затем присоединились девушки. Одна встала слишком близко, другая просто мило улыбалась. И тут я увидела Орлову. Она поправила волосы и наклонилась к нему, явно стараясь поймать его взгляд. Судя по тому, как быстро вокруг него собралась толпа, его здесь знали все.

— Знаешь, кто это? — Соня чуть наклонилась ко мне, будто хотела шепнуть огромную тайну, и в её глазах плясали смешинки: ей явно нравилось быть той, кто всё знает первой.

— Нет, — ответила я тихо, стараясь не выдать волнения в голосе, и сделала вид, что поправляю лямку сумки. Пальцы дрогнули, и я поспешно сжала их в кулак.

— Максим Ветров, — выдохнула Соня с интонацией, с какой произносят: «он — сам принц из сказки». — Все девчонки от него в восторге. Ну, знаешь, новенький. Перевёлся после новогодних, а к концу учебного года про него знает уже весь поток. И все на него смотрят. Ну… почти все.

«Максим Ветров», — повторила я про себя. Имя оказалось красивым. Слишком подходящим ему.

Я снова посмотрела вниз. Он как раз поднял голову. Я подумала, что он смотрит на здание. На окна. На кого-то за моей спиной. Но потом его взгляд остановился на мне. Дыхание предательски замедлилось. Оно не сбилось — наоборот, стало медленным, тяжёлым, будто каждый вдох приходилось делать осознанно. Я вдруг перестала чувствовать под собой подоконник: будто пол исчез, и осталась только эта секунда, когда его взгляд держал меня крепче любых слов…

Максим смотрел на меня, а я — на него, и между нами лежали два этажа, панорамное стекло и целая толпа людей. Между лопаток пробежали мурашки, и мне на секунду показалось, что он стоит совсем рядом.

«Почему он смотрит?» Я пыталась придумать разумное объяснение. Может, ему показалось, что он меня знает. Или за моей спиной стоял его друг. Я почти убедила себя, что он просто смотрел на окно, и всё остальное я придумала сама. Но легче дышать от этой правды не стало.

— Лера, — тихо позвала Соня.

Я не ответила.

Максим всё ещё смотрел. Ветер тронул его волосы, мокрая прядь упала на лицо, перечеркнув бровь. Он не убрал её — только чуть прищурился, словно пытаясь рассмотреть меня лучше. Моя рука дёрнулась сама. Пальцы будто хотели протянуться вперёд: убрать прядь с его лица, коснуться скулы, почувствовать, как под кожей бьётся пульс. Я даже задержала дыхание — будто от этого могла бы стать ближе к нему.

Я не понимала, что со мной происходит. Тело стало невыносимо чутким: я чувствовала холод стекла сквозь ткань, прядь, которая легла на щеку, собственное сердце и пальцы, до побеления сжимающие край книги.