Не смотри. Книга 1.

— Не пугайся, это Макс. С Лерой всё хорошо. Она потеряла сознание, но уже пришла в себя.

Я закрыла глаза, пытаясь собраться. От его слов внутри поднималась странная смесь неловкости и спокойствия; он говорил обо мне так уверенно, будто уже имел право заботиться, а я не знала, как к этому относиться.

«Стоп!» — прорвался крик у меня внутри. «Он знает моё имя». «Ктото сказал, пока я была без сознания», — ответила я сама себе. — «Не стоит уделять этому столько внимания».

— Мы в медкабинете, — продолжил Максим после короткой паузы. — Не стоит. Она немного придёт в себя, и я сам её провожу. Не переживай.

Я слышала только его, но легко представляла встревоженный голос Сони и десятки вопросов, которые она наверняка задавала. Максим отвечал спокойно, не раздражаясь и не пытаясь отмахнуться от её беспокойства.

Его голос оказался неожиданно глубоким и спокойным, с лёгкой хрипотцой, которая делала каждое слово особенно выразительным. В нём не было ни показной уверенности, ни желания произвести впечатление – только мягкая сила и тёплая сдержанность. Пока он говорил с Соней, я чувствовала, как его голос проникает прямо под кожу, заставляя забывать о шуме вокруг и слушать только его.

— Да, я останусь рядом. Конечно. Всё под контролем.

Последние слова он произнёс тише. Я открыла глаза и посмотрела на него. Максим стоял рядом с кушеткой, держа телефон у уха правой рукой, а его левая рука лежала на спинке стула возле меня. Он не касался меня, но оставался достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие.

— Нет, не переживай. Я не дам ей встать слишком резко. Да, обещаю, — отозвался он, переводя взгляд на меня.

— Я её провожу. Всё будет хорошо.

Он закончил разговор и опустил телефон, экран тускло моргнул и погас. Максим пару секунд посидел, будто собираясь с мыслями, потом опустился на стул — тот тихо скрипнул под его весом.

— Соня перезвонит тебе позже, — сказал он, не глядя прямо на меня, а как будто проверяя, выдержит ли этот спокойный тон.

Я сцепила пальцы, чувствуя, как под кожей всё ещё гуляет слабость, и тут же расцепила — не хотела, чтобы он это заметил.

— Ты сказал, что проводишь меня? — нерешительно поинтересовалась я, сама удивляясь, как голос звучит чуть тоньше обычного.

Максим наконец поднял глаза. В них не было ни спешки, ни раздражения — только эта его упрямая собранность, от которой становилось одновременно спокойнее и чуточку неуютно.

— Да. Я же не могу оставить девушку одну в таком состоянии. Это как минимум безответственно, — бросил он на меня серьёзный взгляд, но тут же чуть смягчил его, будто спохватился, что звучит слишком жёстко. — Ты ещё бледная.

— А если откажусь? — поинтересовалась я и отвела взгляд, уставившись на край столешницы, где крошечная трещинка шла змейкой по дереву.

— Тогда буду идти сзади, пока не удостоверюсь, что ты добралась до дома, — спокойно ответил он, будто это самое обычное дело: идти за кем-то следом, просто чтобы знать, что всё в порядке.

В его голосе не было давления. Только уверенность, от которой мне почемуто стало трудно спорить — не потому что он заставлял, а потому что спорить значило бы признать, что мне правда нужна эта забота.

— Значит, у меня нет выбора, — произнесла я на выдохе, пытаясь обернуть это в шутку, но вышло скорее устало. — Ты всегда решаешь за других?

Максим будто прислушивался не к словам, а к тому, что за ними прячется. Потом тихо усмехнулся — не насмешливо, а так, будто сам над собой посмеялся.

— Только за тех, кто пытается сделать вид, что всё хорошо, хотя сам едва держится на ногах… — он чуть склонил голову, и в этом жесте вдруг проступила не строгость, а почти нежность. — Как ты.

И я кивнула. Тихо, почти незаметно.

— Ладно, — выдохнула я, и это «ладно» прозвучало как маленькое признание: да, мне нужна помощь. — Но если по дороге ты начнёшь читать мне лекции о том, как надо беречь себя, я всё-таки сбегу.

Уголки его губ дрогнули в полуулыбке.

— Договорились. Без лекций, — пообещал он, встал и чуть подвинул стул, освобождая проход. — Но если вдруг почувствуешь, что ноги снова становятся ватными — скажи. Сразу. Не для того, чтобы я тебя спасал, а чтобы просто сесть на ближайшую лавочку и посидеть пять минут. Договорились?

Я снова кивнула, на этот раз увереннее, и даже попробовала улыбнуться — пусть и совсем чуть-чуть.

— Договорились, — прошептала я. И впервые за последние полчаса почувствовала, как внутри что-то чуть-чуть расправляется, будто узел, который стягивал грудь, наконец ослаб.

Ещё недавно он был для меня незнакомым человеком. Теперь же сидел рядом со мной, отвечал на звонок моего телефона и вёл себя так, будто моё самочувствие действительно имело для него значение. От этих мыслей мне становилось одновременно и спокойнее, и страшнее.

И я поняла, что теперь боюсь не того, что упаду, - а того, что однажды он не окажется рядом.

Глава 10. Шаг за шагом

Я медленно вышла из здания университета, стараясь не показывать, насколько ещё слабы мои ноги. Солнечный свет резал глаза, голоса студентов сливались в неразборчивый шум, а двор казался слишком открытым и свежим.

Максим шёл рядом, закинув мою сумку себе на плечо. Он не держал меня за руку, только время от времени придерживал за локоть — когда мои движения теряли уверенность или дорожка становилась неровной. Это было ненавязчиво, почти незаметно, но я всё равно ощущала каждый раз, как его тёплые пальцы касались моей руки.

— Голова не кружится? — остановился Максим и, чуть касаясь, положил мне руки на плечи. Его ладони были тёплыми, и от этого прикосновения по коже пробежали мурашки — совсем не от слабости.

— Нет, — вздрогнула я от его прикосновений, но тут же поймала себя на том, что не хочу, чтобы он убирал руки. — Я чувствую себя намного лучше. Честно. Просто… всё ещё немного непривычно.

Максим чуть нахмурился, будто взвешивал каждое моё слово, и наклонил голову, заглядывая мне в глаза:

— «Немного» — это сколько? На десять процентов? На два? Скажи прямо, ладно? Если снова побледнеешь — я не шучу, прямо тут посажу на лавочку.

Я невольно улыбнулась — в его заботе было что-то до смешного упрямое, будто он всерьёз собирался охранять меня от собственного головокружения.

— На восемьдесят, — тихо призналась, опустив взгляд, а потом снова подняла на него. — Оставшиеся двадцать — это просто оттого, что… ну, ты вот так стоишь. И смотришь. Как будто если я хоть чуть-чуть покачнусь, ты меня тут же поймаешь.

Уголок его губ дрогнул в полуулыбке — сдержанной, но настоящей.

— Так и есть, — спокойно ответил он, не убирая рук, но чуть ослабив хватку, будто давая мне пространство. — Но надеюсь, до этого не дойдёт. Давай просто потихоньку. Шаг за шагом.

Мы продолжили путь. Во дворе, возле беседки, я заметила, как несколько девушек обернулись нам вслед. Одна что-то прошептала другой, и та быстро посмотрела на руку Максима, лежавшую возле моего локтя. Потом достала телефон, что-то напечатала и, спрятав его обратно в сумочку, отвела взгляд. Я невольно выпрямилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. В такие моменты я особенно остро ощущала, как сильно не люблю быть в центре внимания: мне всегда казалось, что чужие взгляды способны вытащить наружу то, что я старательно прячу даже от самой себя.

Всю дорогу мы молчали. Тишина не давила — она будто держала нас, как перила на крутой лестнице: не мешала, но не давала оступиться.

Маршрутка виляла на поворотах, и каждый раз, когда её слегка заносило, у меня на секунду темнело перед глазами. Максим это замечал: он чуть крепче придерживал поручень, будто одной этой хваткой мог удержать и маршрутку, и меня. Когда двери распахнулись, он первым сошёл на асфальт, а потом обернулся и протянул руку — не напористо, а так, будто предлагал опору, а не приказывал держаться.

— Давай, тут ступенька скользкая, — тихо сказал он, чуть приподняв брови, будто сам удивлялся, что так волнуется изза одной ступеньки.

Я вложила ладонь в его. Его пальцы сомкнулись мягко, но уверенно — так, что стало ясно: он не отпустит. И я спустилась, чувствуя, как под подошвами сначала звенит металлический край ступеньки, а потом твёрдо ложится асфальт.

Стоя рядом на остановке, я вдруг поняла, что тишина больше не кажется такой уютной. Она стала звенящей, наполненной тем, что мы не говорили друг другу.

— Спасибо, — прошептала я, не сразу решаясь отпустить его руку. — За то, что… не оставил.

Максим чуть кивнул, будто это было самое обычное дело — проводить, помочь спуститься, не дать упасть. Но в его взгляде мелькнуло что-то, от чего у меня внутри всё чуть дрогнуло.

— Не за что, — ответил он спокойно, но голос прозвучал чуть глуше, чем обычно. — Идём дальше. Доведу тебя до подъезда.

Мы пошли вдоль дороги по знакомой улице, и гдето за деревьями уже виднелась крыша моего дома. Почти дошли. Силы постепенно возвращались, но вместе с ними становилось сильнее напряжение: я уже понимала, что скоро он уйдёт, и останутся только воспоминания.

Шли молча, и тишина между нами становилась гуще. Пару раз я случайно задевала его руку, и он не отстранялся — наоборот, будто специально не торопился убирать свою. От этого внутри всё сжималось сильнее, чем от слабости.

Когда мы подошли к подъезду, Максим остановился и отпустил мой локоть.

— Спасибо, что проводил, — улыбнулась я и посмотрела на Максима. В этой улыбке было не просто «спасибо» — в ней пряталось тихое «ты меня спас», только я не решалась сказать это вслух.

— Спасибо, что разрешила, — чуть пожал плечами Максим, будто проводить меня до дома было самой обычной вещью на свете. Но в его голосе проскользнуло что-то такое… будто ему и правда было важно, что я не отказалась от его помощи. Он неловко взял сумку за лямку и протянул мне, будто хотел спрятать эту неловкость за простым движением, и добавил уже чуть тише: — А то я бы всё равно шёл следом. Только без твоего разрешения это было бы уже подозрительно.

Я рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех стёр остатки скованности.

Он повернулся ко мне и сделал шаг ближе. Между нами оставалось совсем небольшое расстояние. Я подняла глаза и заметила, что он смотрит на меня внимательно, словно изучает каждую черту, будто хочет запомнить.

Максим наклонился, и я ощутила его дыхание возле моих губ. На мгновение я перестала понимать, что происходит вокруг. Его лицо медленно приблизилось. Расстояние между нами стало почти незаметным. Дыхание сбилось, пальцы невольно сжались, а внутри смешалось желание сделать ещё один шаг и осторожность, которая удерживала меня на месте. Я почувствовала, как тело поддалось ему навстречу, но прикусила губу и замерла.

Максим заметил моё движение и тоже остановился. Он наклонился к моему уху. Его дыхание коснулось кожи, и по телу прошла тёплая дрожь. Мысли на мгновение спутались, плечи напряглись, сердце забилось чаще.

— Ещё увидимся, — прошептал он сбившимся дыханием, и в этом «ещё» было столько всего, что я даже не сразу смогла разобрать: и лёгкое смущение, и упрямое обещание, и будто страх, что я сейчас кивну просто из вежливости — и всё это исчезнет.

Максим отстранился и пошёл обратно.

Я осталась у подъезда, не двигаясь. Первые секунды я пыталась понять, что именно произошло, а потом заставила себя сделать вдох. Кожа возле уха ещё хранила тепло его дыхания, а на губах остался след от моих зубов. Я постояла ещё немного и только потом вошла в подъезд.

И только внутри, закрыв за собой дверь, я наконец позволила себе выдохнуть. Он не поцеловал меня. Но и не ушёл, не сказав ничего. А это уже было чём-то.

Глава 11. Два дня тишины

Когда я вошла домой, мама сразу заметила, что выгляжу уставшей. Я сняла куртку, поставила сумку у стены и на несколько секунд прислонилась спиной к двери, пытаясь собрать в единое целое события последних часов.

Перед глазами стоял Максим. Его лицо совсем близко. Тёплое дыхание у самых губ. Пауза, в которой поцелуй казался почти неизбежным, и всё же не произошёл.

Невольно коснувшись пальцами губ, я улыбнулась и тут же опустила руку.

— Лера? — позвала мама из кухни. — Как ты себя чувствуешь?

— Уже лучше, — ответила я, скидывая кеды у двери.

Мама выглянула в коридор, нахмурилась, но тут же постаралась разгладить морщинки на лбу — словно если не хмуриться, всё будет в порядке.

— Точно? А то я тут суп сварила… ну, на всякий случай. Если вдруг есть не хочешь — хоть капучино с пирогом попей.

Я хотела сказать: Не надо, я не голодна, — просто чтобы привычно всё отодвинуть, не быть обузой. Но слова застряли где-то в горле, потому что в мамином хоть капучино попей было столько тихой надежды, что отказать казалось жестоким. И я сдалась:

— Спасибо, мам. Капучино бы выпила. И… может, кусочек пирога?

Мама тут же просияла, как если бы это и было главным лекарством.

— Сейчас всё принесу. Садись, я сама всё поставлю. И не вздумай говорить, что ты в порядке, если ноги подкашиваются — я тебя знаю.

Я опустилась на стул и тихо рассмеялась:

— Ладно, не буду. Но правда — уже лучше. Просто день был… длинный.

Мама поставила передо мной чашку, села напротив и на секунду просто посмотрела — так, словно хотела убедиться, что я действительно здесь, целая, и всё понемногу налаживается.

Я обхватила горячую чашку ладонями и тепло улыбнулась.

Слова были почти правдой. Физическая слабость постепенно отступала, но внутри всё ещё жило тонкое, беспокойное волнение, которое не имело ничего общего с недомоганием.

Телефон зазвонил, едва я зашла в свою комнату. Экран светился так ярко, что резало глаза. Я глянула на него, вздохнула и всё-таки нажала Принять — будто, если не отвечу, тревога Сони станет моей виной.

— Наконец-то! — выпалила Соня вместо приветствия, голос у неё звенел от напряжения. — Ты понимаешь, как я перепугалась? Я вышла с французского, а тебя уже нет. Потом кто-то бросил: «Лера в медкабинете». Я чуть с ума не сошла! Рассказывай всё, немедленно!

Усевшись на край кровати и сжав пальцами край покрывала, я прикрыла глаза и произнесла:

— Соня, я расскажу. Только не сейчас, ладно? У меня внутри будто батарейка на один процент.

— В смысле — не сейчас? — в голосе Сони слышалось почти возмущение, но сквозь него прорывалась тревога. — Ты оставляешь меня с этим кошмарным количеством неизвестных! Я уже три версии успела придумать.

Я тихо хмыкнула, и от этого короткого смешка стало чуть легче.

— Просто… я правда сейчас не могу всё разложить по полочкам.

— Тогда скажи хотя бы самое главное, — уже тише попросила Соня. — Хоть строчку. Чтобы я перестала представлять худшее.

Глубоко вдохнув, я упала спиной на кровать, уставилась в потолок и прошептала:

— Максим меня поймал.

На другом конце провода повисла тишина — такая плотная, что я почти слышала, как в голове у Сони крутятся шестерёнки.

— Что значит «поймал»? — наконец переспросила Соня, опасаясь неправильно понять.

— Я потеряла сознание у выхода из корпуса. Прямо на крыльце. Он оказался рядом и успел подхватить, не дал мне упасть на ступени. — сделала я паузу, ожидая шквала вопросов, но Соня молчала. Тогда тихо добавила, сама не зная, зачем именно сейчас: — А ещё… мы почти поцеловались.

— Что?! — взвизгнула Соня так, что я невольно отодвинула телефон от уха. — Ты серьёзно?! Ты теряешь сознание, тебя ловит Максим Ветров, а потом вы ещё и…

— Не надо так громко, — слабо улыбнулась я. — Да, серьёзно. Но это было «почти». Ничего не случилось. Просто… он подошёл очень близко, и я почувствовала, что ещё секунда — и я либо поцелую его, либо убегу. А я замерла. И он тоже.

Соня шумно выдохнула, словно только сейчас вспомнила, что нужно дышать.

— Ладно, — сказала она уже спокойнее, но в голосе всё равно дрожала смесь восторга и тревоги. — Ладно. Я не буду сейчас вытряхивать из тебя каждую деталь, хотя руки чешутся. Но завтра. Завтра ты сядешь напротив меня и расскажешь всё. До последней запятой.

Я снова улыбнулась, на этот раз чуть шире.

— Договорились, — тихо сказала я. – Но сегодня… можно я просто полежу и не буду ничего объяснять?

— Можно, — мягко ответила Соня. — Но если вдруг станет плохо или просто захочется, чтобы кто-то просто посидел рядом и ничего не спрашивал — ты знаешь, где меня найти. Или хотя бы напиши: «я жива». Чтобы я не придумывала новые катастрофы.

— Напишу, — пообещала я, закрывая глаза. — Спасибо, Сонь. За то, что ты… вот такая.

— Всегда, — коротко сказала Соня. — А теперь отдыхай. И не вздумай геройствовать. Завтра разберёмся со всеми «почти» и «чуть-чуть».

Я нажала «Завершить вызов», положила телефон на тумбочку и наконец позволила себе расслабиться. Сейчас хотелось оставить этот момент при себе – не превращать его в шутки и догадки, пока сама не пойму, что именно произошло.

Через несколько минут я всё-таки встала, вышла в коридор и тихо прислонилась к стене возле кухни. Мама разговаривала по телефону с мамой Сони… Слова долетали обрывками фраз: «…пусть отдохнёт… если в субботу будет лучше, можно на дачу…». Я не вслушивалась специально, но эти фразы опускались, как мягкие подушки: словно кто-то взрослый уже решил, что можно не торопиться, не оправдываться, не быть сильной. И от этого становилось чуть легче.

В субботу я проснулась от того, что в комнате было непривычно тихо: не гудел лифт, не сигналили машины, не хлопали двери подъезда. Села на кровати и прислушалась: за окном шелестели листья, где-то далеко лаяла собака, а воздух пах травой и дождём. К обеду мы уже ехали по загородной трассе, и с каждым километром город становился меньше, а внутри становилось чуть просторнее.

Когда мы вышли у дачи, я глубоко вдохнула и вдруг поняла: мне снова хочется дышать полной грудью. Пока все доставали сумки из багажника, я потянулась к своей небольшой сумке. Пальцы дрогнули, в висках на секунду застучало, но я всё-таки подняла её — не до конца, но хотя бы на пару шагов. И это крошечное я сама вдруг показалось важным, как будто я возвращаю себе по кусочку себя.

После ужина мы с Соней отправились к реке. Устроились на берегу, укрывшись одним большим пледом. Вечер был прохладным, над водой медленно сгущались сумерки, а высокая трава тихо колыхалась от ветра. Соня притихла, только время от времени прижимала к губам кружку с какао, будто это помогало ей не перебивать.

И я начала говорить. Сначала тихо, подбирая слова, боясь, что если скажу громко, всё рассыплется. А потом поняла: эти два дня тишины были нужны не для того, чтобы забыть, а чтобы уместить в себе то, что случилось. Голос ста