
Полная версия:
Одна ложь для короля
— Он всегда наливал две. Сколько я себя помню, даже в двенадцать лет, когда мне было нельзя спиртное. Ставил вторую чашку напротив, придвигал и ждал. Я отказывался. Тогда он смеялся: «Боишься, что отравлю?» — и выпивал свою порцию до дна, просто чтобы показать, какой я глупец. Это продолжалось семнадцать лет, Астера. Семнадцать лет одна и та же игра: я не притрагивался к чашке, а он не переставал ее наполнять.
И замолчал.
— В тот раз он шутить не стал. Налил две порции, придвинул вторую ко мне и замолчал. Я решил, что он просто устал…
— А король?
— Пил из этой чашки до моего прихода. Либо она уже стояла на столе, когда я вошел, а пил он раньше. Не возьмусь утверждать наверняка.
На полированном дереве рядом с вымытой чашкой остался плоский овальный след с чистым ободком. Что-то стояло здесь достаточно долго, а затем исчезло.
Я приложила к следу большой палец. Флакон. Из тех, что носят под одеждой.
— Что именно здесь стояло? — Я провела ногтем по чистому овалу.
— Не помню. — Салд замялся. — Я вошел, когда стол был уже заставлен лекарскими принадлежностями. Моими же. Я сам их выложил, пока мне отдавали распоряжения.
— Вы были первым лекарем, которого допустили после гвардейцев?
— Первым из лекарей — да. Но до меня здесь побывали королева и двое слуг, причем провели там больше времени, чем я.
Чистый овал на пыльной столешнице был у края, под самую руку сидящему. Что бы здесь ни стояло, его взяли не глядя, на ходу.
— Гвардия составила опись до того, как навели порядок?
— В покоях короля сначала накрывают тело. Чашки считают потом. — Лекарь развел руками, и широкие рукава его несвежего халата качнулись в сторону пустого стола.
— Выходит, флакон мог забрать любой, кому разрешили задержаться у стола.
В жаровне спеклась черная смола. Я поддела корку щипцами, и она отошла пластом, сухая и легкая, как птичья кость. Под ней лежал обгоревший кусок пергамента. Текст выгорел дотла, но край уцелел, а на краю стоял оттиск личной печати Люциана.
Печать я узнала, еще не поднося обрывок к свету, и у меня опустились руки. Три дня я искала доказательство, что его подставляют.
Щипцы он забрал без спроса — тем же движением, что и перо накануне, — и перевернул обрывок.
— Это край записки, которой отец меня вызвал. Я сжег ее в его же жаровне в ту ночь, при нем, и был уверен, что сжег целиком.
Говорил он, глядя на обрывок, а не на нас.
— Он протянул мне ее через стол и сказал: прочти и сожги. Я прочел, бросил в жаровню, подождал, пока займется, и отвернулся. Вот в чем ошибка — я отвернулся. Надо было стоять и смотреть, пока не останется пепел, как учат с бумагами в походе. Я этому обучен, Дорна. Я десять лет жег донесения на северной границе и ни разу не отходил от огня, а здесь отвернулся, потому что это был мой отец и я не думал, что мне придется это доказывать.
— Вы же говорили, что уничтожили ее полностью.
— Я бросил ее в жаровню и видел пламя. — Он положил щипцы. — Проверять пепел мне было… некогда, Астера. Я стоял над ним и думал о другом.
Обгорелый край лежал у меня на ладони легкий, почти невесомый, и бурая восковая капля на нем держалась целой. Огонь прошел мимо нее.
— Зачем кому-то сохранять край с вашей печатью там, где его обязательно найдут при повторном осмотре?
— Или бумага решила пережить своего автора, — с мрачной усмешкой отозвался он. — Сегодня во дворце это уже почти обычай.
Ильвар остался у двери. Печать он оттуда видел прекрасно, и я знала, что он уже считает, во что мне это обойдется.
— Приказ о визите ничего не меняет.
— Он меняет того, кто выбрал эту встречу. Если Вардал вызвал сына сам, присутствие наследника в кабинете перестает быть доказательством заговора.
Ильвар стоял у двери, не входя в комнату дальше порога, и за все это время не притронулся ни к чему. Руки он держал сцепленными перед собой.
— Люциан мог написать записку сам и поставить отцовскую печать…
— Тогда зачем оставлять подделку в жаровне Вардала, где ее свяжут именно с ним? Если он подделал записку, умнее было дать ей догореть.
— Затем, Вель, чтобы вы нашли этот край и задали этот самый вопрос. Вы его и задали. — Ильвар наконец отошел от двери. — Человек, который девять дней подряд убеждает всех, что против него строят ловушку, рано или поздно начинает строить их сам. Это дешевый прием, и он работает только с теми, кто очень хочет найти ловушку.
Рассеченная губа Люциана изогнулась, и по краю ранки снова выступила кровь.
— Вы высокого мнения о моей подготовке, — бросил он Ильвару.
Мне хотелось сказать Ильвару, что ловушку он описал слишком подробно для человека, который ее не ставил. Я промолчала. Бумаги у меня не было, а второй раз обвинять наставника без бумаги я не собиралась.
Я попросила писаря зарисовать овальный след, линию крови и обрывок. Изымать нам запретили, но копия места имела силу. Салд возражал против каждого предмета — и тем только делал их заметнее, а писарь к третьему разу перестал поднимать на него глаза.
У двери я увидела четвертую деталь. Внутренний замок был цел. Если Люциан ушел, то кто-то запер кабинет после него — или Вардал еще мог дойти до двери. Ключ нашли на столе.
— Кто открыл гвардейцам?
— Дверь была приоткрыта. Я сам ее такой увидел, когда подошел, — на вершок, не больше, и свет из кабинета шел полосой по коридору.
— Тогда почему в первом акте написано «взломана»? Не «открыта», не «отперта» — «взломана». Это разные слова, и за них в суде держатся крепче, чем за свидетелей.
Оба писаря сверились с листом. Салд побледнел так, что стало видно, где у него на скуле старый шрам от оспы.
— Так я же не составлял первый акт! Я приложил лекарскую часть, с четвертого листа, про рану. А первый лист был уже готовый, когда мне его дали подписывать.
— Кто его составил?
— Марен Вейст, личный секретарь. Он составлял отцу все распорядки — кто входит, когда, через какую дверь. Шесть лет, каждое утро.
Секретарь, который якобы покинул столицу за день до смерти короля, был у тела уже после Люциана. Я перечитала собственную строку дважды, потом подчеркнула «якобы» и обвела кругом: это слово стоило всего остального листа.
Ильвар велел заканчивать осмотр. В бывшей библиотеке я разложила список тех, кто мог знать, что происходило до визита Люциана. Живые были во власти Совета. Мертвые — во власти семей, гильдий, соли и времени.
Королевский лекарь Хальвен Рот умер за три дня до Вардала. Его нашли повешенным в садовом павильоне. Четыре ответа не использованы: дочь запретила ритуал, заявив, что отец покончил с собой и не обязан оправдываться перед двором.
Камеристка ночной смены Эсса Мир исчезла. В дворцовом реестре значилось, что она уехала к больной матери. Адрес матери вымарали.
Два человека, входившие к королю чаще всех, пропали в одну неделю. Я подчеркнула оба имени дважды. Чтобы убрать обоих и успеть переписать реестр, нужно было знать распорядок дворца лучше самого короля. Сколько людей знали его настолько хорошо?
Секретарь Марен Вейст покинул столицу по приказу короля за день до его смерти. Куда — не указано.
Первая королева Эйра умерла восемь лет назад. Все четыре ответа сохранились по ее собственному завещанию. Усыпальница запечатана короной.
— Нам нужны четыре тела. — Люциан закрыл опись кабинета.
— Пока у нас есть одно, да и то без разрешения семьи, которая вчера облила ступени маслом.
— Рот, Эсса, Вейст и моя мать.
Четыре имени он выговорил ровным счетом, без запинки на материнском. Меня насторожило, насколько быстро у него все сложилось.
— Эсса и Вейст числятся живыми. — Я положила список поверх описи. — В дворцовых книгах, с подписями. Я не стану строить ритуал на догадке только потому, что вам так спокойнее их считать.
— Моему отцу это редко мешало. — Голос у него стал жестче. — Если он приказал убрать свидетелей, в книгах они останутся живыми дольше, чем их тела.
Нажима в голосе не было вовсе. В тишине стало слышно, как писарь переворачивает страницу.
— Зачем Вардалу могла понадобиться смерть камеристки и секретаря? — Я пометила оба имени рядом с часом исчезновения.
— Вы уже решили, что он хотел их смерти.
— Я решила одно: двое людей, видевших его в последние часы, исчезли в один день. Камеристка уехала к больной матери, адрес которой вымарали. Секретарь уехал по приказу короля — куда, не указано. Два отъезда, оба внезапные, оба без адреса, оба оформлены задним числом.
Два имени на моем листе стояли рядом, и между ними я поставила один и тот же час. Чернила еще не высохли и блестели.
— Тогда добавьте к списку и меня…
— Вы пока живы и слишком заметны, чтобы вас спрятали в соляной камере. Вас хоронить будут при семи тысячах зрителей, с колоколами.
— Это ненадолго. — Он усмехнулся, и усмешка вышла невеселая. — Совет работает быстрее ваших могильщиков, Астера, я видел, как он работает. Восемь дней — это если никто не заторопится.
Я обвела имя Хальвена Рота.
— Начнем, пожалуй, с Рота. Его тело может ответить, какой порошок принимал король и кто принес последнюю дозу.
— Лин не даст разрешения. Королевская стража уже пыталась забрать тело силой…
Под сводами склепа наши голоса уходили вверх и возвращались с запозданием, и от этого каждое слово приходилось взвешивать дважды: один раз свое, второй — его отзвук.
— Вы сами с ней говорили?
— Да нет. Люди короны успели испортить все до меня.
— Тогда не решайте за нее, пока я сама не задам ей вопрос.
По ту сторону решетки, в темноте между колоннами, кто-то стоял и слушал нас уже некоторое время, не трудясь прятаться.
— Налила масло и держит наготове факел, — задумчиво добавил Люциан. — Вы либо сойдетесь характерами, либо сожжете склеп из принципа.
— Умная женщина.
К тому часу солнце ушло, небо снова затянуло, и на город легла та белесая мгла, после которой обычно приходит снег. Изо рта шел пар. Дом Ротов стоял в квартале лекарей, где над каждой второй дверью висели пучки сухой полыни, почерневшие от дождей, а по канавам текла мутная, выбеленная уксусом вода. В окнах аптек тускло поблескивали склянки, выставленные так, чтобы с улицы было видно: товар есть. Я знала здесь каждый поворот. Девять лет назад я снимала угол через три дома отсюда и ходила этой улицей дважды в день, и до сих пор помню, как скрипит под сапогом зола, которой присыпают канавы, — мелко и сухо, на каждом шагу. Пока мы шли от ворот к крыльцу, ветер переменился, потянул с реки, и полынь над дверьми зашелестела вся разом, и этот шелест держался за нами до самых ступеней. У ворот нас встретили двое соседей с охотничьими копьями. На ступенях блестело масло. Лин Рот стояла на верхней с горящей лучиной в руке.
Она была моложе меня лет на пять. Серое траурное платье сидело мешковато, подол подшит наспех, а из-под него выглядывали тяжелые мужские сапоги. Отцовские. Темные волосы она стянула на затылке так туго, что приподнялись брови.
У ее ног сидел маленький лохматый пес и рычал на Люциана убедительнее обоих соседей с копьями.
— Еще шаг — и склеп загорится! — Голос у Лин сорвался на звонкое и злое отчаяние.
Люциан остановился у самой масляной полосы.
— Вместе с телом вашего отца?
— Лучше я сожгу его сама, чем позволю дворцу снова… снова вложить ему в рот нужные слова. — Лин подняла лучину, и пламя заиграло на маслянистом блеске ступеней.
— С этим трудно спорить, — серьезно согласился Люциан. — Я бы только отошел подальше от деревянной двери.
Девушка перегородила проход собственным телом, и лучина у нее в руке горела слишком близко к масляной полосе на полу. Я смотрела на эту лучину и считала шаги до нее.
— Спорить пришли или тело забирать?
— Говорить будет она. — Люциан кивнул на меня и отступил на шаг, показывая пустые руки.
— У вас нет лицензии. — Лин смотрела на пустой футляр у меня на шее. — Я такие видела. Пустыми их не носят. Ну то есть носят, но если хотят, чтобы спросили.
Футляр у меня на шее был пустым уже два года. Ладонь сама легла на него, как ложится на рану, и убрала я ее слишком поздно: Лин это заметила и ничего не сказала.
— Я ношу его пустым, чтобы помнить. Лицензии нет. Право на сегодня — есть.
— От него? — Она мотнула головой в сторону Люциана, не удостоив его взглядом. — Потому что если от него… Тогда вы такая же, как те четверо с описью. Они тоже были от закона. У них и бумага была с печатью.
— От закона. И он сегодня тоже от закона, как бы нам обеим это ни нравилось.
Люциан стянул перчатки и положил их на каменный столб у ворот — так, чтобы Лин видела обе руки.
— Я подожду снаружи. Стражу отведу за угол, лучину можете не тушить.
— Думаете, это что-то меняет? — с вызовом спросила Лин.
— Нет. Но через полминуты она все равно попросит меня уйти. Сэкономим время.
Я и правда собиралась попросить. Он отошел к карете. Гвардейцы остались у ворот, но Варек велел им опустить копья. Лин лучину не погасила.
— Какие вопросы вы хотите задать?
— Не знаю. Пойму только тогда, когда увижу его записи.
— То есть вы собираетесь войти в дом, перерыть его вещи, открыть гроб и заставить его говорить о короле. И при этом даже не знаете, о чем будете спрашивать.
— Да. Именно так.
Лин молчала дольше, чем я ожидала.
— По крайней мере, вы не врете. Предыдущий кандидат начал с того, что… что стал мне сочувствовать.
— Я могу солгать. Лин, это под силу любому, и мне тоже — у меня даже повод для этого есть. Именно поэтому перед ритуалом вы получите все четыре вопроса, написанные моей рукой на листе бумаги, и сможете оспорить любой из них. Каждый, а не только тот, который я соизволю вам разрешить.
Лучина опустилась на ладонь ниже.
— Я не стану спрашивать, был ли ваш отец трусом. Не спрошу, предал ли он кого-нибудь и сам ли затянул петлю — не из жалости к вам, а потому, что это пустые вопросы. На них невозможно получить правду. Вы услышите «нет», но эта ложь может быть единственным, что ему оставалось, и вам придется жить с ней до конца дней, не имея возможности докопаться до истины. Я уже видела это спустя десять лет: вдова из Нижнего дома каждую неделю обивала пороги, умоляя разрешить задать мужу еще хотя бы один вопрос. Ей напоминали, что лимит исчерпан, она кивала — и возвращалась снова.
Я перевела дыхание.
— И еще об одном я умолчу. Любил ли он вас. О таком не спрашивают никого и никогда, Лин, и дело здесь вовсе не в законе.
Она подняла голову: объясняться придется.
— Мертвый обязан соврать один раз из четырех. Один — обязан, понимаете? Если среди ваших вопросов будет этот, у него появится лазейка, куда ложь можно вплести без последствий: ведь никто не проверит. И потом всю жизнь вы будете знать, что он сказал «да», и всю жизнь сомневаться — не здесь ли он соврал. Я видела женщину, которая задала этот вопрос мужу восемь лет назад. Она до сих пор приходит к нам по весне и спрашивает, нельзя ли как-нибудь проверить. Нельзя.
Лучина потрескивала у ее пальцев. Масло на ступенях успело стечь к нижней плите и застыло толстым желтым слоем — ореховое, какое жгут в дешевых лампах.
— Что вы спросите? — уже тише произнесла она.
— Готовил ли он королю состав, способный убить до рассвета. Знал ли король, что помощи не будет. Приказывал ли Люциан готовить этот яд. И сделал ли ваш отец это добровольно.
— Последний вопрос обвиняет его.
— Последний дает ему возможность солгать. Это разные вещи, и вы знаете это лучше меня: мертвый обязан соврать один раз, и если оставить ему для этого удобную лазейку, он ею воспользуется.
Сжав губы, Лин прижала свободную ладонь к дверце склепа.
— Мертвые не получают второго шанса.
Говорила она не мне. Лучина у нее в пальцах подрагивала, и капля смолы упала на ступень, и масло под каплей мягко расплылось.
— Знаете, что они с ним сделали? Пришли в полдень, вчетвером, с описью. Заявили, что забирают журналы на хранение из-за государственной тайны. Двадцать семь тетрадей, которые он вел с восемнадцати лет. Я возразила, что это его труд, его почерк, вся его сорокалетняя жизнь, а человек с бумагами хладнокровно ответил: раз работа выполнялась по королевскому заказу, она принадлежит короне. Они выносили их стопками по четыре и считали вслух. Пес кусал их за сапоги, а они продолжали считать. — Она перевела дыхание. — Затем пришли за телом. И тот же чиновник с той же описью пояснил, что отец теперь тоже государственное имущество, поскольку в нем осталось четыре неотвеченных вопроса. Вот тогда я и купила масло.
— А лучина?
— Лучина у меня была своя. — Лин так и не опустила руку. — Так что не рассказывайте мне про вред и пользу. Они выбирают, кому нанести удар напоследок, и бьют по живым, а не по мертвым.
Лучина у нее в руке горела неровно и роняла на камень мелкие угли, и она не отводила руку, хотя горячее подходило уже к пальцам.
— А как иначе измерить этот вред? Иногда — лишь по тому, что остается уцелевшим.
— А если отец солжет именно в ответе о Люциане, и вы выберете ту версию, которая выгоднее вам?
Лин наконец опустила лучину к полу. Огонь пошел ниже, и на стене за ее плечом стали видны полки с черными нитями — моими же, намотанными на деревянные крестовины два года назад, когда я еще имела право их трогать.
— Тогда у нас останутся три правды. Я сверю каждую с его записями, с телом и с дворцовым протоколом. Пока доказательства не покажут ложь, ни один ответ я не назову установленным.
— Совет назовет. Им четырех слов хватило, — с горечью бросила Лин. — Четырех. Больше и не понадобилось.
— Поэтому вы будете рядом от первого вопроса до последнего и получите копию записи раньше дворцового писаря.
Она посмотрела на карету. Люциан ждал у дверцы, не делая попытки приблизиться; ветер трепал его расстегнутый ворот и полы мундира. Он вполне мог забрать тело — древнее право позволяло изъять свидетеля, если семья препятствовала расследованию наследственного дела. Лин это понимала. Я тоже.
— Если я откажу, он заберет отца силой, — тихо произнесла она, все еще сжимая в руке лучину. — Пришлют тех же четверых с вчерашней описью. У них снова окажется бумага с печатью, и никто не станет со мной спорить, потому что для всех я никто — дочь нелицензированного лекаря. Я три дня думала, что хуже уже быть не может, но ошибалась. Если я соглашусь, отца хотя бы спросят при мне, и я сама услышу его ответ. Если же откажу — его увезут, допросят без меня, а мне просто принесут выписку с чужой печатью. Так что дело вовсе не в том, верю я вам или нет, госпожа Вель. У меня просто нет выбора.
— Нет, не заберет!
— Можете за него ручаться? — Лин наконец повернула голову и посмотрела на меня прямо. — За человека, которого вы знаете два дня и который стоит у кареты в мундире, при страже, с правом Последнего слова в кармане?
— Ручаться за него я не могу. Могу другое: если он попробует взять вашего отца силой, я выберу другое тело.
Люциан услышал. Для человека, который так умело уходил от ответов, слух у него был слишком хороший.
— Она может, — подтвердил он, не повышая голоса.
Лин перевела взгляд на меня.
— И позволите ему умереть?
— Если ваш отец не причастен, его ответы Люциана не спасут. А если причастен, вы имеете право узнать об этом раньше Совета.
Лин нуждалась в точности, и ее я могла ей дать.
— В склеп войдете только вы. Принц останется за воротами. После заката я прочту каждый вопрос. Шва вы коснетесь после этого.
— Согласна. И оба писаря будут стоять там, где вы сможете видеть их руки.
Где-то в глубине склепа капало, редко и очень ровно, и между каплями стояла такая тишина, что слышно было, как у меня в сумке позвякивают иглы.
— Даже если первый ответ окажется достаточным для дела, вы зададите остальные три и закроете ему рот белой нитью.
— Иначе ритуал останется незавершенным, а ваш отец — открытым для чужого вопроса.
— Порядок я знаю. — Лин погасила лучину о каменный столб, оставив на нем черную полосу. — Я проверяю, знаете ли вы цену.
В ее голосе звучало то же раздражение, которое час назад звучало в моем. Я прошла через ворота. Пес обнюхал подол моего платья и перестал рычать.
За спиной Люциан негромко сказал Вареку:
— Никого не впускать. Ни по приказу, ни по печати, ни под угрозой — никого, пока я не вернусь.
— Даже Палату?
— Особенно Палату.
Закрыв дверь дома, Лин положила передо мной журнал отца. На последней странице стояла дата — за три дня до смерти короля. Под ней было выведено одно название: «белый мак».
Ниже строки бумагу прожгли насквозь.
Глава 5

Хальвен Рот оставил дочери двадцать семь лекарских журналов и ни одного честного признания. Все важное он записывал своим шифром, который знала только Лин. Белый мак встречался на пожелтевших страницах трижды: восемь лет назад — рядом с именем королевы Эйры, в перечне запрещенных составов и здесь, на последнем листе.
Работали мы в кухне, потому что в кухне была единственная на весь дом горячая плита, а на плите с вечера стоял чугунок с чечевицей, до которого никто так и не дотронулся. Лин разогрела его дважды и дважды забыла. Чечевица села, потемнела и взялась по краю коркой, и чем дольше мы сидели, тем сильнее эта забытая еда напоминала о том, что в доме умер человек.
Под столом терся о мои щиколотки серый кот с рваным ухом. Он прошел по кругу, потолкался, попробовал запрыгнуть на лавку с журналами, получил от Лин по носу и ушел обиженно спать на сундук. Лин проводила его глазами и вдруг сказала, ни к кому не обращаясь, что это отцовский и что он третий день не ест.
— Здесь не хватает строк. Между третьей и четвертой — выжжено, и выжжено не свечой: края ровные, бумага не повело. Это кислота, и лили ее аккуратно.
Лин поднесла журнал к самой лампе. Две строки под датой выгорели насквозь, а края дыры побурели и пошли пузырями, будто бумагу облили чем-то едким. Комната была завалена этими журналами по всем четырем стенам: двадцать семь штук в телячьей коже, от светлой до почти черной, и по корешкам читались сорок лет. Первые Хальвен подписывал ровно, золотой краской по тисненому полю; последние надписал чернилами наискось, потому что проверять стало некому. Я помнила его руки — короткие пальцы, желтые от ляписа ногти и привычку класть ладонь на закрытую страницу, когда он не хотел, чтобы ученица заглядывала. Лампа у Лин была дешевая, с нечищеным стеклом, и свет от нее лежал на бумаге желтым кругом, а за кругом комната уходила в бурую темноту, и в этой темноте тускло отсвечивали ряды склянок.
— Кислота. — Лин не подняла головы.
— Ваш отец сам уничтожил то, что записал? Подумайте, Лин. Не торопитесь. Я спрашиваю не для протокола — я спрашиваю, узнаете ли вы его руку в этом пятне.
— Отец дышал этими книгами. За кляксу бил меня по рукам линейкой, за загнутый угол — тоже, а однажды заставил переписать четыре страницы, потому что я поставила дату неразборчиво. И вы хотите сказать, что он сам залил кислотой собственную запись? — Лин нахмурилась и перевернула журнал, разглядывая потертый корешок. Между форзацем и переплетом темнела узкая щель: кто-то вырвал лист, оставив у нитей лохматый бумажный край. — Дайте нож.
Я перехватила ее запястье.
Поздно.
— Подождите!
— Там может быть имя! Он выжигал кислотой только то, что мог прочесть кто-то другой, — значит, под пятном стоит чье-то имя, и значит, он знал, чье.
— Или яд для тех, кто полезет за ним голыми руками. У лекарей это обычное дело: тайник обмазывают чем-нибудь жгучим, чтобы вор отдернулся и запомнил. Сначала думаем, потом режем — и уж точно не руками, которыми я потом буду держать чужое горло.
До заката оставалось меньше часа, когда на пороге появилась Дорна Рей — в темно-лиловой мантии, в сопровождении двух писарей, со свитком под сургучной печатью. Ильвар, разумеется, вошел следом. Увидев масляные разводы на ступенях, он брезгливо подобрал полы черной мантии и посмотрел на Лин как на человека, который лично пролил это масло ему на сапоги.
— Поразительно. — Он даже не понизил голоса. — Это все еще дом лекаря или нас уже осаждают?
— Сегодня разницы… — Лин даже не повернула головы. — Сегодня никакой. Сегодня в этот дом может войти кто угодно с любой печатью, и я ничего не смогу сделать, кроме того, что уже сделала: разлила масло и держу лучину. Так что входите все, кому надо. Только сапоги об порог оботрите, я тут вчера мыла.
Люциан все это время ждал снаружи. За несколько часов он ни разу не сдвинулся с места: Варек вынес ему стул, но принц молча отдал его старику-соседу с копьем, а сам так и остался стоять у кованых ворот, заложив руки за спину. Черный мундир потемнел от вечерней сырости, а в волосах блестели мелкие капли.

