Читать книгу Одна ложь для короля (Кристал Эванс) онлайн бесплатно на Bookz (8-ая страница книги)
Одна ложь для короля
Одна ложь для короля
Оценить:

4

Полная версия:

Одна ложь для короля

— Обвиняемый обязан присутствовать при ритуале.

— В склепе сыро и тесно. — От тела я не обернулась. — Четверо внизу уже стоят плечом к плечу. Пятый встанет на ступенях и услышит все то же самое.

— Закон не подстраивается под тесноту, Вель. Он называет: вопрошатель, судья, свидетель от Палаты и обвиняемый. Про ступени там ничего не сказано.

Девять лет он учил меня этой интонацией. Закон называет. Закон не подстраивается. Закон не знает ваших неудобств. Я могла бы отбарабанить наизусть все двенадцать его любимых формул и порядок, в котором он их достает из рукава. Черт бы его взял с его буквой. Он был прав по букве, он всегда был прав по букве, и ровно поэтому за девять лет никто в Палате так и не научился спорить с ним по существу.

— Про ступени там ничего не сказано, — согласилась я. — Значит, и запрета нет. Тогда и вам придется потесниться: если спускается он, спускаетесь и вы, а не ваш писарь.

— Вопросы утверждены без правок, семья дала согласие. — Дорна сухо кашлянула и сломала печать на свитке. — Присутствуют назначенная вопрошательница, наследник престола, представитель Палаты, двое писарей и ближайшая родственница покойного. Спускаемся.

Вниз вела винтовая лестница в двадцать две ступени, и каждую я знала по счету. Лампы внизу уже горели, и оттуда шел тот особенный холод усыпальницы, который не кусает: он оседает — сначала на лице, потом под воротником, потом в костях, и выходит из них только к вечеру следующего дня. Соль на стенах за ночь выступила заново и в свете ламп отливала грязно-розовым от старого гранита. На нижней площадке было тесно. Четверо стояли плечом к плечу, писари прижались к стене с досками на коленях, и пламя в лампах держалось ровно, без единого движения. Сквозняк был бы лучше: значит, воздуху внизу некуда идти.

Лин посмотрела на меня тяжелым, пугающе спокойным взглядом.

— Там правда не продохнуть!

— Потеснимся, — отрезала Дорна.

Узкая каменная лестница уходила под сад. С каждой ступенью становилось холоднее, а на нижней холод перестал быть просто холодом: он лег на лицо плотно, как мокрая ткань, и дышать пришлось мельче.

Роты никогда не были богаты, но Хальвен знал, как уберечь мертвых от сырости. Своды побелены известью, в нишах вдоль стен таблички с именами, на полу соль — она хрустела под ногами, как наст, и этот хруст был здесь единственным звуком, который мы приносили с собой.

В глубокой нише, по плечи утопленный в крупной серой соли, лежал король. Губы стягивали четыре неровных черных стежка, а горло прятал высокий ворот погребальной рубахи из небеленого льна.

Лин чиркнула кремнем и зажгла латунные лампы. Я смотрела на ее руки. Руки не дрожали. Лучше бы дрожали.

— Я сама его обмывала. — Она смотрела в стену чуть выше его лица. — Палате я не позволила к нему прикоснуться.

— Кто накладывал швы?

— Я. Сама, в ту же ночь, костяной иглой — у отца их три, я взяла среднюю.

Стежки легли неровно, но рот держали крепко, и язык остался на месте. Хорошая работа для девушки, чей единственный учитель прятал запрещенные книги под полом.

— Кто его нашел?

— Садовник нашел. Отец висел в беседке, дверь была распахнута настежь — зачем так, если хочешь уйти тихо? И дождь успел залить порог.

— Носки сапог касались пола?

— Нет. — Лин развела большой палец и мизинец. — Вот столько оставалось. Я спрашивала садовника трижды, в разные дни, и трижды он показывал одно и то же.

Я записывала за ней и считала. Между петлей и полом оставалась ширина ладони, то есть ноги он мог поставить в любой момент. Человек, который вешается, сначала пробует вес, и если ноги достают, он слезает и ищет место выше. В моей книге приема за девять лет такого не случилось ни разу, а повешений я видела сорок одно. Я подняла глаза. Лин ждала этого вопроса давно и приготовила ответ заранее — я поняла это по тому, как ровно она держала руку с разведенными пальцами, не опуская ее и не сбиваясь со счета.

— Рядом что-нибудь лежало? Стул, табурет?

— Стул стоял прямо под ногами, аккуратно, как для портрета. Только садовник клянется, что сначала тот лежал на боку. А когда он привел стражу, стул уже стоял.

Ильвар шагнул ближе.

— Будьте осторожнее в выражениях, — предостерег он. — Это уже смахивает на допрос.

— Я всего лишь осматриваю тело.

Я оттянула ворот. На шее темнел широкий багровый след, уходивший к левому уху, — от петли. Ниже, едва присыпанная солью, тянулась тонкая красная полоса. Два разных следа: один остался при жизни, второй — уже после смерти.

На запястьях Хальвена темнели замкнутые кольца. Лин проследила за моим взглядом и опустилась рядом на корточки.

— Утром, когда он уходил, их не было.

— Почему вы молчали? Два дня, Лин. Вы говорили со стражей, с Палатой, с двумя писарями — и ни одному не сказали про веревку.

— Стража явилась сразу, я и понять ничего не успела. Их командир заявил, будто отец сам себя связал, чтобы хватило духу.

Люциан медленно перевел взгляд на Варека.

— Не мои люди. — Варек не отвел глаз от Ильвара. — В тот день дворцовая стража подчинялась напрямую королю.

Ильвар поднял руку.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы…

— Его смерть и есть часть расследования.

Я закатала рукава погребальной рубахи до локтей. Следы врезались в кожу так, как бывает, когда руки стягивают за спиной. В таком положении затянуть на себе петлю невозможно.

Лин прислонилась спиной к холодному камню. Она не плакала. Просто перестала дышать. Я видела, как у нее под ключицей замерла и больше не двинулась кожа.

— Продолжаем? — Я держала серебряник над языком Хальвена, не позволяя металлу коснуться кожи, пока Лин не скажет.

— Да. Отступлю сейчас — и мне с этим жить до конца дней.

— Пока я не задала первый вопрос, вы еще можете отказаться. Потом придется выслушать все четыре.

— Если я откажусь, у меня останутся только эта петля и дворцовая ложь. — Голос у нее сел почти до шепота. — Кладите… кладите монету.

Я вытянула черную нить, придерживая Хальвена за подбородок. Челюсть подалась легко, сухая и чужая. Во рту было сухо, как в печи, и серебряник пришлось смочить каплей вина, иначе он прилип бы к слизистой и лишил нас ответа. Я уложила монету под язык и потянулась за полотном.

Три правды и одна ложь. Всю жизнь меня учили, что ложь выбирает мертвый. И ни один человек в Палате ни разу не объяснил мне, почему она всегда оказывается последней.

Тень Люциана легла поперек лица покойного. Он стоял у его ног, слишком близко к лампе.

— Отойдите к стене. — Вышло суше, чем следовало. — Мне нужно видеть рот.

Люциан подчинился молча. Места у стены хватало, чтобы пройти не задевая, — он прошел задевая.

Я не отняла пальцев от челюсти мертвеца. И все-таки почувствовала это сквозь грубую шерсть, и злилась на себя до конца второго вопроса.

Ильвар едва заметно приподнял бровь. Я сделала вид, что не заметила, и взяла у Дорны свиток.

Первый вопрос я прочла про себя. Потом развернула лист и произнесла его медленно, давая писарям поймать каждое слово:

— Хальвен Рот, ты приготовил королю яд, от которого он должен был умереть до рассвета?

Грудь мертвеца поднялась. Воздух с сухим скрежетом прошел сквозь горло, и Лин вздрогнула. Она так и стояла у отцовского плеча, вцепившись пальцами в собственный рукав.

— Да, — прошелестел Хальвен.

Перо писаря царапнуло бумагу.

Лин не шелохнулась. Только костяшки на рукаве побелели сильнее.

Я расправила свиток. Одного «да» мало.

— Король знал, что противоядия не будет?

Горло Хальвена судорожно дернулось.

— Да.

Лин зажмурилась. Я дала ей несколько ударов сердца, хотя она о них не просила.

Если оба ответа правдивы, ее отец отравил человека, которого клялся лечить, а король выпил это сам, зная.

Если нет — ложь где-то здесь, и у меня осталось два вопроса, чтобы ее найти.

Я опустила палец на следующую строку.

— Люциан приказывал тебе приготовить этот яд?

На этот раз мертвец молчал дольше положенного. Я подалась ближе, вглядываясь в дрожь на его шее. Из ноздрей вырвался воздух и поднял над верхней губой крошечную песчинку соли.

— Нет.

Варек у стола переступил с ноги на ногу. Люциан не шелохнулся.

Только когда он медленно выдохнул, я заметила, как туго все это время была натянута ткань мундира у него на плечах. Лин подняла голову и посмотрела на него прямо, первый раз за вечер. Он не отвел глаз.

Три ответа. Хальвен мог солгать о яде. Король мог не знать, что умирает. Люциан мог отдать приказ.

Я перечитала строки. Наверху, в залах, за любой из этих ответов ухватились бы обеими руками — и те, кому нужна кровь, и те, кому нужна свобода.

Лин вцепилась в отцовскую руку. Рукав ее платья задрался, обнажив на внутренней стороне запястья желто-синие полукружья — старые, страшные следы чужих пальцев. Она торопливо одернула ткань, но руку отца не выпустила.

Я посмотрела на последнюю строку. Четвертый вопрос должен был расставить все по местам. Для Лин он значил больше, чем смерть.

— Хальвен Рот, ты отдал яд по доброй воле?

— Да.

Монета почернела.

Лин разжала пальцы. В тишине склепа слышно было только, как потрескивают фитили. Я вынула серебро. Чернота легла на металл без того серого матового ободка, что проступил у Вардала еще до первого вопроса. Я показала монету писарям и Дорне. Ильвар осмотрел ее последним.

— Четыре ответа получены. Один из них — ложь, где именно, не установлено. — Ильвар выговорил это по строке, которую читал триста раз, ни на чем не задержавшись голосом.

— Я слышала.

— Эту формулу внесут в протокол, Рот. Она войдет во все выписки, которые вы потом получите на руки, и будет стоять в каждой бумаге про вашего отца до конца ваших дней. Советую привыкнуть к ней сейчас.

— Я привыкну. — Лин захлопнула журнал. — Я ее еще и сюда впишу. У отца двадцать семь журналов, в них много всякого записано, найдется место и для вашей формулы.

Ильвар протянул мне монету. Я отступила на шаг.

— Семье.

По древнему обычаю черный серебряник принадлежал тем, кто брал на себя погребение. По закону Права он становился доказательством короны. Ни один свод не объяснял, как быть, когда эти правила сталкиваются лбами.

Дорна решила первой, и я успела порадоваться, что решать не мне:

— Монета остается у Лин Рот под судебной печатью. На рассвете ее перенесут в Палату.

Писари отошли к лестнице, где было посветлее, и принялись составлять акт на ступенях, подстелив под бумагу полы плащей. Дорна встала рядом, диктуя. Ильвар остался у стены, словно его там приколотили.

Лин снова опустилась на колени, взяла безвольную руку отца и попыталась большим пальцем стереть желтый след с его запястья. Пальцы у нее сводило от холода мертвой кожи.

— Он солгал в четвертом ответе, — прошептала она, и голос сорвался на сухой кашель.

— Скорее всего. Но суду нужны улики, а не наша с вами уверенность.

— «Скорее всего»! — Лин вскинула голову, и слезы наконец пошли, и она даже не стала их вытирать. — У него веревка на запястьях, а у меня синяки до локтя. Что вам еще нужно, чтобы вы перестали говорить «скорее всего»? Вы осторожничаете ради параграфов или вам просто все равно?

Синяки до локтя. Я видела их у ворот, когда она закатывала рукав: четыре пятна выше кисти, разной спелости, два уже позеленели по краю. Поставили их не в один день. И стояли они высоко, под самым локтем, куда рука попадает, когда ее заламывают за спину. У меня свело пальцы на игле. Я могла сейчас сказать ей то, что она хотела услышать, — одно короткое слово, и она перестанет считать меня частью дворца, и мы спокойно доработаем до света. Дьявол, как же мне хотелось это слово сказать. За девять лет я ни разу не произнесла его раньше времени и не собиралась начинать с нее.

— Мне не все равно. — Я положила иглу на край лотка. — Мне настолько не все равно, что я не стану называть установленным то, что развалится в первом же зале. Один раз я уже так сделала, и мне тогда тоже все было ясно.

— Меня держали взаперти в Палате! Отец пришел за мной, вывел, а потом велел бежать. Сколько вам еще нужно доказательств?

Игла осталась лежать на полотне, и нить от нее уходила к ладони Хальвена, еще не завязанная. Лин смотрела на эту нить. Я тоже смотрела: другого безопасного места для глаз в склепе не нашлось.

— Официальная запись о вашем задержании. И что-нибудь, что свяжет ее с ядом, — у вас такое есть?

— А веревку на его руках он тоже назовет случайностью?

— Веревка доказывает, что его связали. Но молчит о том, кто затягивал узлы.

Лин склонилась над телом, уткнувшись лицом в грубый лен воротника.

— Отец никогда не умел признаваться в страхе. — Она говорила в лен воротника, не поднимая лица. — Когда я была маленькой, он называл его осторожностью. Когда выросла — расчетом. Если четвертый ответ ложь, значит, он впервые в жизни сломался. И перед смертью опять оставил все мне.

Я знала это желание: заставить мертвого ответить за всю жизнь сразу, за четыре слова. На этом месте семьи и ломаются.

— Можете верить, что он солгал ради вас. — Я накрыла ладонью закрытый журнал. — Только не позволяйте Палате прикрыть этой верой настоящих палачей.

Лин вскинула голову. По щекам у нее текли слезы, но голос не дрогнул.

— Вы ведь и сами когда-то так поступили с Сеной, правда?

После того как у меня отняли лицензию, мое имя заучивали послушники Палаты — как предостережение о том, что бывает с вопрошателем, поставившим живую правду выше буквы закона.

Ложь я тогда увидела верно. Ошиблась я в другом: думала, что для правды хватит одной точной строки.

Под ногтем застрял застывший воск. Я попыталась его выковырять, но только вдавила глубже. Лин смотрела на меня поверх тела отца.

— Вы даже имен их не помните? — сказала она, отделяя каждое слово.

— Помню. — Я заставила голос не дрогнуть. — Сена и Лисса Орт. Такое, знаете, не забывается. Я однажды уже позволила гладкой лжи закрыть чужие грехи. Больше не позволю.

Люциан стоял у нижней ступени лестницы, в стороне от писарей. Оттуда ему было хорошо видно мое лицо. Я чувствовала его взгляд кожей, хотя смотрела на Лин, и это злило. Он слишком цепко подмечал каждую трещину.

Лин бережно опустила руку отца вдоль тела.

— Мы найдем эту запись.

Я забрала из-под медного основания лампы свой лист с вопросами. На пергаменте остался жирный полукруг копоти.

Люциан подошел к нише.

— О чем говорят первые три ответа? Об одном: король принял яд добровольно.

Я прижала ладонь к исписанному листу.

— Вы хватаетесь за ту версию, которая снимает с вас петлю.

Остановился он по другую сторону ниши. Лампа подсвечивала его лицо снизу, обтачивая скулы резкими тенями, и фиолетовые глаза тонули в темноте.

— Яд существовал. Хальвен знал состав до последней крупинки. Этого хватит, чтобы докопаться до правды.

— Докопаться — да…

— Вы сами видели налет у него под языком. И строку о белом маке.

Люциан оперся о каменный край ниши. На сгибе его указательного пальца багровела свежая ссадина — кожа лопнула, сочилась кровь, и еще мгновение, и он запачкал бы лист.

Моя рука сама перехватила его запястье. Он замер.

— Вы испачкаете улику!

Люциан опустил взгляд на мои пальцы. Я держала его там, где цепь стерла кожу, и уже собиралась отпустить.

Повернул руку. Моя ладонь сползла на чистую, горячую кожу.

Движение было почти незаметным. Почти.

Я схватила с края ниши чистую салфетку и прижала к ссадине.

— Держите!

Ткань накрыли его пальцы — поверх моих.

Не схватил, не сжал — просто положил сверху и оставил. Его пальцы были длиннее моих и доставали до костяшек, и я отчетливо чувствовала каждый: холодный от склепного камня снаружи, горячий с внутренней стороны, там, где ладонь. Между нами лежала полоса льняного полотна, два слоя, не больше, и через эти два слоя я чувствовала его кожу целиком. Полотна могло бы и не быть.

Мы стояли над телом Хальвена Рота. В трех шагах писарь скрипел перышком. Ильвар держал лампу. Вся эта комната умещалась в одну мысль: убери руку, немедленно, пока кто-нибудь не поднял глаза, — и я не убирала ее еще два мгновения, потому что он не двигался и ждал, чтобы это сделала я.

Я отдернула руку и уткнулась в записи, следующие три строки выводя вслепую.

Он не отошел. Стоял в полушаге по мою сторону ниши, и тяжелая цепь между его браслетами висела так низко, что при каждом моем движении касалась юбки.

Я продолжала работать: снимала воск, проверяла шов, диктовала писарю — и все это время думала об одном совершенно неуместном обстоятельстве. Закованный в кандалы человек лишен возможности сделать первый шаг. Что бы между нами ни происходило, начинать придется мне. Он прекрасно это понимал — именно поэтому стоял так близко и молчал.

— Ваше высочество.

— Да?

— Ваша цепь задевает мой подол.

Он опустил взгляд, а затем поднял руки — насколько позволяло железо, почти до груди. И держал их так все время, пока я заканчивала работу, не позволяя железу касаться меня.

Четверть часа. Пятнадцать минут он простоял с поднятыми руками, не опуская их ни на секунду, пока к концу у него не закровоточили плечи от напряжения.

Ильвар в двух шагах этого не заметил. Я замечала каждую секунду.

— Строку о маке выжгли кислотой. Налет мог остаться от любого зелья. Хальвен мог лгать в любом ответе. Если я приму вашу версию только потому, что она…

Я осеклась. Люциан вскинул голову.

— Мне?..

— Поможет нам всем… выпутаться, — быстро закончила я.

Он смотрел долго. Я чувствовала, как горят уши, и ненавидела себя за эту оговорку.

— Совет тоже выбрал ту, что подешевле, — выпалила я. — Будь их воля, вы бы уже лежали на соседнем столе. Хотите, чтобы я рассуждала так же, как они?

Люциан опустил глаза на мертвеца и сильнее прижал салфетку. Сквозь белую ткань проступила алая капля.

— Вы никому не верите, Астера. Даже мертвым…

— Я проверяю их слова. Иначе зачем вам понадобился вопрошатель?

Обойдя нишу, он встал рядом — так близко, что между нами почти не осталось воздуха. Я отодвинула лампу, но руку с листа не убрала.

Люциан мог бы попросить меня подвинуться. Вместо этого он наклонился и стал читать строки поверх моих пальцев.

Его плечо задело мое. Отступать было некуда: позади был холодный камень, а сбоку Лин шуршала, собирая отцовские вещи в дорожный футляр.

— И мои ответы вы проверяете так же пристрастно? — тихо спросил он. Так тихо, что услышать могла только я.

Я повернула голову. Его лицо оказалось совсем близко.

— Ваши — особенно.

Теперь свет падал ему прямо в глаза. Фиолетовые. Цвета грозового неба перед первым ударом молнии.

Я замечала этот оттенок и раньше, но вблизи он держал. У зрачка — глубокая, почти черная синева; к краю радужка светлела и делалась прозрачной, и свет проходил ее насквозь.

Ни у Вардала, ни у Талиса. Ни у кого из Эннаров.

Люциан перестал делать вид, что читает. Я могла бы спросить. Вопрос был разумный — в этой семье прятали и не такое.

Но он уже поймал меня на том, как я его разглядываю.

— Что? — едва слышно спросил он.

Я сглотнула и уставилась на окровавленную салфетку.

— Вы убрали ее слишком рано.

Глаз он не отвел.

— Астера…

От того, как он произнес мое имя, у меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз. Я резко выпрямилась и потянула к себе лист, хотя пальцы все еще прижимали его к камню.

Бумага зацепилась за выщербину.

Люциан придержал край двумя пальцами, чтобы лист не порвался. Его мизинец прошел по моей коже.

Мы оба замерли.

У противоположной стены Лин со щелчком захлопнула футляр. Звук хлестнул по склепу, и я отпрянула.

Люциан отпустил лист и отступил на шаг — на столько, чтобы между нами снова появилась безопасная пустота.

Злость на эту пустоту пришла первой. Радость не пришла вовсе.

— Вы сами отошли.

— Вы сами попросили. Я, между прочим, отошел молча и аккуратно, а мог бы устроить сцену — я ведь обвиняемый, мне положено. — Он все-таки не выдержал и усмехнулся. — Так на сколько шагов вы просили?

Он стоял в полушаге и даже не делал вид, что ему неловко. Рубаха у него была расстегнута на две пуговицы — не от жары, в усыпальнице стоял холод, — и я поймала себя на том, что знаю это точно, потому что уже посмотрела. Да твою ж.Я была на работе. Передо мной на столе лежал человек с двумя разными следами на шее, у стены скрипели досками писари, за плечом дышал Ильвар, а я считала пуговицы на обвиняемом в государственной измене.

— Я просила отойти от лампы. От лампы, а не от меня.

— А. — Он склонил голову, и в этом движении сквозило столько издевательского почтения, что мне захотелось швырнуть в него зондом. — Прошу прощения, госпожа Вель. Видимо, я неверно истолковал ваши слова. Такое случается, когда мне диктуют прямо в ухо.

— Ваше высочество…

Он стоял ровно там, куда я его отправила, — в трех шагах, у края светового круга, и лампа освещала лишь половину его лица. Я продолжила работать. С человеком, который наблюдает из полутьмы и молчит, оказалось гораздо труднее, чем спорить лицом к лицу.

— Один шаг назад или два?

— Ни одного!

— Как скажете. — Он не сдвинулся с места и совсем не выглядел человеком, которому только что отказали. — Я просто уточняю на будущее. У вас очень точные инструкции для мертвых и абсолютно никаких для живых.

Я вернулась к записям и три строки писала вслепую. С глухим раздражением я отметила, как быстро он вернул мне свободное место.

— Вот здесь. — Я разгладила смятые края ногтем. — Читайте. Или вы и дальше будете выдавать желаемое за истину?

Лист он взял здоровой рукой. Салфетку продолжал прижимать к ране — так, как я велела.

— Постараюсь.

Я вскинула подбородок, выискивая в его взгляде насмешку.

Люциан просто смотрел на меня. К записям Хальвена он вернулся, только когда я сдалась и отвернулась первой.

— Значит, солгал он все-таки в четвертом. — На это у него ушла почти минута.

— Похоже на то. Хальвен знал про яд, записал его, подчеркнул дважды — и все равно отдал. Значит, его заставили, и значит, тот, кто заставил, сидит сейчас не в этом склепе.

— Но вы только что сами объяснили…

— Почему я чувствую фальшь. Доказать пока не могу. — Я требовательно протянула руку за листом. — Вы сами просили проверять все. Даже то, что приятно слышать.

Бумагу он отдал неохотно.

— Именно этого я от вас и добивался, — хмыкнул он.

Люциан отступил, и я снова увидела тело. Взяла иглу. Белая нить послушно обвила указательный палец, но стоило мне начать ее распутывать, как пальцы свело судорогой, и узел затянулся намертво.

В груди мертвеца стояла ледяная тишина. А у меня под ребрами все еще отдавался его последний, долгий, мучительный вдох.

Если задержаться на грани слишком долго, исход всегда один: мертвец затихает, а ты продолжаешь дышать за двоих. В трактатах Палаты об этом нет ни слова — я проверяла.

Я тяжело оперлась локтем о край ниши, стряхивая с пальца проклятую петлю. Люциан не сводил с меня глаз.

— Нить отсырела. — Я сказала это в пустоту, опережая вопросы.

Его взгляд медленно скользнул к сухому мотку у лампы и вернулся ко мне. Я ждала отповеди, но Люциан молча подвинул мне чистое полотенце.

Я сомкнула остывшие губы Хальвена и сделала первый стежок.

Лин подняла лампу выше. Мне пришлось замедлиться: под кожей еще отдавалось чужое эхо, и нужно было дождаться, пока оно утихнет, прежде чем снова вогнать иглу. Торопиться с лицом ее отца было бы жестоко.

Когда последний белый стежок лег в уголок бледных губ, Лин глухо, чужим голосом спросила:

— Что докажет ложь?

Я отложила костяную иглу. Холод камня просачивался в ладони.

— Нам нужно понять, кто заставил его действовать против себя и чем ему пригрозили. Следы на запястьях — лишь улика, а не ответ. Если Хальвен солгал о своей воле, значит, он до последнего кого-то защищал.

— Меня, — выдохнула она.

Лампа в ее руке качнулась. Я перехватила горячее стекло, пока огонь не лизнул рукав Хальвена, и поставила лампу на камень.

Лин смотрела отцу в лицо, выискивая там живого.

— Он защищал меня!

Она резким движением закатала рукав. На бледной коже расплывались желтоватые полукружья — местами еще багровые и злые.

— За два дня до его смерти меня схватили у ворот дворца. Я шла с корзиной, несла отцу обед: вареную курицу и две репы. Эту деталь я помню отчетливее, чем их лица. Сказали: «Отравление». Я спросила, чье именно, но мне не ответили — ни тогда, ни позже, ни за всю бесконечную ночь. Я отдала им бумаги. Отдала деньги. Дала слово, что никуда не уеду, — и повторяла его четыре раза, вслух, под запись, как они и требовали.

bannerbanner