Читать книгу Одна ложь для короля (Кристал Эванс) онлайн бесплатно на Bookz (5-ая страница книги)
Одна ложь для короля
Одна ложь для короля
Оценить:

4

Полная версия:

Одна ложь для короля

Книги отсюда вывезли. Остались пустые полки с темными прямоугольниками там, где стояли корешки, длинный стол и карта столицы с выцветшими улицами. В комнате стоял тот особый холод нежилого места, когда стены успевают выстыть до середины. Я положила ладонь на столешницу и сразу отняла: дуб был холоднее камня. Нижнего соляного дома на ней еще не было: на его месте синела старая гавань.

Гвардейцы встали у дверей, и в пустой библиотеке их сапоги прозвучали громче, чем следовало. Одним из них оказался тот самый командир, что забирал меня у Мейды. Люциан назвал его Вареком. Варек сделал вид, что не услышал.

Я положила на стол чистый лист. Столешница холодила даже сквозь бумагу.

— Сколько людей знали, что вы придете к королю?

— Это ваш первый вопрос? — Люциан приподнял бровь. — Я ждал чего-нибудь про клинок. Все начинают с клинка.

— Все начинают с клинка, потому что его видели. Я начинаю с того, чего никто не видел. — Я обмакнула перо. — Это работа, а не любезность, и в ближайшие девять дней вам придется к ней привыкнуть.

— Тогда трое. — Пауза вышла длинной. — Я, король и человек, который передал записку.

Записку у дворцового посыльного принял адъютант Люциана. Сам посыльный исчез, и мой вопрос о том, жив ли он, заставил принца вскинуть бровь еще выше.

— Вот с этого, — он наконец отвел глаза от описи, — надо было начинать.

— Требуете слишком многого от человека без тайного дара, — протянул он.

Я подняла перо.

— Скажете это еще раз, и первой могилой я выберу ближайшую. Ваша вполне подойдет.

Сказала — и тут же пожалела. Шутить про его могилу было все равно что шутить про веревку при вдове.

Варек кашлянул в кулак. Люциан обошел стол — не торопясь, тем шагом, которым входят в комнату, где все уже принадлежит тебе. Без оружия и цепи он оказался опаснее, чем вчера: шестеро свидетелей у стен, а расступились они все равно сами. Мундир на нем был тот же, но кто-то его вычистил и зашил распоротый шов на плече, и черное сукно снова село как влитое.

Встал он рядом. Не напротив — рядом, с моей стороны стола, так что мне пришлось бы отодвинуться, чтобы сохранить между нами приличное расстояние. Я не отодвинулась. Он помедлил и только потом наклонился к карте. Значит, заметил.

— Я не прошу доказывать, что я хороший человек, Астера, — сказал он мне почти в шею, наклонившись так низко, что цепь легла на край стола между нами, и провел пальцем по моему плечу, от шва рукава к ключице, медленно, одним движением, которого от дверей не увидел никто.

Впервые за два дня — без фамилии. Намеренно, и мягче от этого не прозвучало.

— Найдите, где солгал мой отец, — попросил он тихо, почти ласково, и от этой ласковости у меня похолодели пальцы; дело он подвинул ко мне по столу, не убрав ладони с обложки.

— А если ложь не в четвертом ответе и вашей рукой его действительно убили? — Голос у меня сел на последнем слове, и поднимать его я не стала.

— Тогда вы скажете это перед Советом и получите обратно свою лицензию, — ответил он до того ровно, словно предлагал мне место за ужином.

За стеной в коридоре протащили что-то тяжелое, и под потолком камеры дрогнула и успокоилась паутина.

— А вас поведут на плаху. Щедрая плата за один футляр, вам не кажется? — выговорила я с горечью, которую показывать не собиралась.

— Меня казнят и без вашей помощи, если мы ничего не найдем, — недовольно отозвался он, и на последнем слове голос у него совсем сел.

— Тогда ответьте сейчас. Вы убили короля? — Дела я так и не коснулась, пока его рука лежала на обложке.

Варек перестал кашлять. Писарь у стены замер с ножом над пером.

Люциан не выпрямился и не отстранился. Он лишь повернул голову, оказавшись так близко, что я увидела, как на его разбитой губе снова выступила темная капля. Он приоткрыл рот и слизнул ее, издав звук, похожий на довольное кошачье мурчание.

— Спросите меня после смерти. — Это он сказал тихо и мне одной.

— Я спрошу раньше.

— Знаю. — Он чуть повернул голову, и цепь на запястьях коротко дернулась. — Поэтому и выбрал вас, а не кого-нибудь из восемнадцати лицензированных. Они бы спросили мягче.

За дверью библиотеки кто-то читал вслух список свидетелей, и голос доходил сюда ровным гулом, в котором не разбиралось ни одного имени. Мы стояли в двух шагах от этого гула, как за стеной, и открывать эту дверь мне не хотелось совсем.

— Они бы спросили так, чтобы не услышать лишнего.

— Это одно и то же, Вель. — Он смотрел на меня сверху, с той ленивой наглостью, которая у него, как я потом поняла, появлялась в те минуты, когда ему было по-настоящему плохо. — Весь дворец последние три дня спрашивает меня так, чтобы не услышать лишнего. Отец умер вовремя. Обвинение сложилось само. Даже Сарра плачет по часам и при свидетелях. Вы первый человек в этой истории, который мне поперек, и я намерен этим пользоваться до пятницы.

— А после пятницы?

— А после пятницы вы и сами спросите, — сказал он. — Вы же обещали.

Писарь у стены обронил нож для перьев, и я быстро опустила глаза в свой лист. Улыбку никто не увидел. На большую удачу за весь день я и не рассчитывала.

Стоял он в полушаге справа, и этот полушаг я чувствовала всей правой стороной тела.

Это необходимо пояснить, ведь тогда я сама ничего не понимала. В Нижнем доме я нахожусь в постоянном контакте с людьми: держу чужие челюсти, поправляю воротники, стою плечом к плечу с носильщиками в тесной камере два на три. Здесь же, в ледяной библиотеке, при шести свидетелях у стен, через слои черного сукна и серой шерсти, я ловила каждое его дыхание — по едва заметному движению воздуха у моего локтя. Я трижды перечитала первую строку своего листа, но на третий раз не смогла вспомнить из нее ни слова.

Отлично. Девять лет я работала в комнате два на три с четырьмя покойниками и носильщиком, который дышал мне в затылок, и мне ни разу ничего не мешало. А тут мешал один живой мужчина, который даже не двигался. Да твою ж.

Перо он подал сам. Просто подал — наклонился, взял со стола и развернул ко мне рукоятью, острие забрав в собственную ладонь. Перо было дворцовое, с тяжелым серебряным кольцом у основания, и после моих деревянных держать его было все равно что держать чужую руку.

Я взяла. Наши пальцы разошлись на толщину ногтя, так и не соприкоснувшись, — так в детстве проносят полную миску, чтобы не плеснуть, и это заметили только мы двое.

Писарь за моим плечом даже не поднял головы. Его перо шло по бумаге с тем сухим ровным шорохом, под который я заснула бы, если бы мне дали.

— Живые обычно дают больше четырех ответов.

— Потому и лгут чаще. Разве вы не сами выбрали работу с теми, кто больше не может лгать?

Между столом и пустыми полками было тесно, и, когда писарь пронес мимо нас стопку описей, Люциану пришлось шагнуть ко мне.

Один шаг. Плечо к плечу, рукав к рукаву, и его цепь коротко звякнула у моего бедра.

Не отошел он и после того, как писарь прошел. Стоял рядом, смотрел в карту, на синее пятно старой гавани, и я три минуты слушала его дыхание вместо того, что сама же собиралась спросить.

Я поставила первую точку на чистом листе. Чернила здесь были гуще наших, поэтому точка вышла жирной, с неровным краем; пальцы после совещания еще не слушались, и перо лежало косо. Вопроса я так и не написала — не стоило давать ему возможности превратить уклонение в красивую фразу.

За окном сгущались сумерки, и старая синяя гавань на карте уже скрылась в тени. И что он мне предлагал? Четыре тела, девять дней и собственную шею в придачу — и все это с таким лицом, будто оказывает мне великую милость. Впрочем, он действительно делал одолжение.

— Я не стану искать вашу невиновность. Моя цель — установить причину смерти. И если виновником окажетесь вы, я запишу это тем же почерком и передам Дорне в тот же вечер.

— Именно поэтому я вас и выбрал.

— Вы меня не знали. Вы выбрали женщину из Нижнего дома, у которой отобрали лицензию лишь потому, что никто другой не согласился бы к вам подойти.

— Я знал о ложном протоколе, из-за которого вас лишили права вести допросы, — он не смягчил ни единого слова. — И знал, что вы могли подписать верные бумаги и остаться в Палате, но вместо этого четыре года омывали чужие тела у реки. Этого было достаточно, чтобы сделать выбор.

Он произнес это ровно, без тени давления, и тут же вернул взгляд к карте. Это вызвало у меня куда более сильную вспышку гнева, чем следовало бы. А затем он протянул руку и забрал перо.

Он сделал это буднично и легко, едва коснувшись кончика двумя пальцами, — и я осознала, что позволила ему это. Решение не было осознанным, оно промелькнуло где-то на периферии сознания. Он положил перо на карту между нами, строго параллельно краю стола.

— Вы его сломаете, — он кивнул на мои руки. — Уже третью минуту вы сжимаете его как нож.

Пальцы ныли. Он был прав, и эта его правота начинала утомлять. Дьявол.

Стоял он слишком близко, и от него шло тепло — простое человеческое тепло, которого не бывает на моих столах, — и кожа на правой руке отозвалась на это раньше головы; я считала людей в комнате, чтобы считать хоть что-нибудь: шестеро свидетелей у стен, писарь с ножом над пером, Варек у двери, и ни один из них не смотрел на полшага между нами.

— Достаточно для чего? — спросила я, и голос прозвучал ниже, чем мне хотелось.

— Чтобы понять, что вы не испугаетесь. — Он так и не поднял глаз от карты и говорил негромко, ровно, с паузами в тех местах, где другой поставил бы нажим. — Ни Палаты, ни меня.

— Я еще не знаю вас достаточно, чтобы бояться.

Теперь он посмотрел на меня. Долго, не торопясь, окинул взглядом с головы до ног и на обратном пути задержался на моих губах — ровно настолько, чтобы я это заметила, и ровно настолько, чтобы это нельзя было списать на случайность. Уголок его разбитой губы дрогнул.

— Это поправимо.

Сердце гулко забилось о ребра.

Я сделала пометку на полях, мелко, в самом низу страницы: «обещал, что будет страшно». Там, внизу, уже скопился целый список его обещаний за эти два дня, и ни у одного не было даты.

Выпрямился он первым и кивнул Вареку, и я с опозданием сообразила, что все это время стояла, не дыша, перед собственным протоколом. Командир достал из кожаной папки тонкое дело, перевязанное серой лентой.

Узел я узнала прежде надписи. Дело Сены Орт.

Черт.

В ушах стало тихо и пусто — так бывает, когда резко встаешь. Я инстинктивно вцепилась в край стола, не успев осознать свой жест.

Два года назад ее нашли у игорного дома с ножевым ранением под грудью. Она прожила еще час и успела разглядеть нападавшего. Я задала четыре вопроса: один ответ оказался ложью, остальные три подтвердились уликами. Корвена Даста должны были осудить.

Но в суде зачитали совсем другой протокол.

Я принялась развязывать ленту; она зацепилась за ноготь, и мне пришлось возиться с узлом под тяжелым молчанием Люциана. На первой странице значилось имя Ильвара как проверяющего. На последней — мой старый знак: круг с четырьмя точками. Подделка была мастерской: я сама когда-то научила писаря ставить эти точки чуть ближе к нижнему краю.

— Откуда у вас… — Голос сорвался, и мне пришлось начать заново. — Откуда у вас мой протокол?

— После второго убийства Даста я затребовал все дела, проходившие через его руки. Ваше оказалось в этом списке.

— Но тогда вы командовали королевской стражей! Почему подмена не стала поводом для расследования?

— Стала. Ровно на одно утро.

Лист с моим именем он держал за самый край, двумя пальцами, и не поворачивал ко мне текстом.

— А что произошло до полудня?

— Вардал запретил трогать Палату. Ильвар предоставил три копии с идентичным текстом, и у вас не осталось ничего, кроме собственного слова — а ведь суд уже признал вас ненадежной.

Я нашла четвертый вопрос.

Рука помнила его лучше, чем лицо Сены. «Корвен Даст нанес тебе рану, от которой ты умерла?»

А в протоколе между «ты» и «умерла» стояло чужое слово.

«Корвен Даст нанес тебе рану, от которой ты могла умереть?»

Могла.

Бумага под ладонью была холодная. Я сидела над этой строкой и не могла заставить себя перевернуть лист. Пять букв. Между «умерла» и «могла умереть» — пять букв, и из-за них человек, ударивший пятнадцатилетнюю девочку ножом под грудь, вышел из зала и через одиннадцать дней убил ее сестру.

Два года я объясняла себе, что виноват тот, кто вписал слово. Сидя в этой выстывшей библиотеке, с чужой копией в руках, я впервые подумала, что объясняю это себе слишком часто для человека, который правда так считает.

У меня есть счет словам, и он короткий.

«Могла» — пять букв, одна девочка и ее сестра. «Вероятно» — тринадцатый протокол на моем втором году, мужчина, которого отпустили, и семья, которая до сих пор приходит к Мейде по весне. «Предположительно» — это уже из приговоров, туда меня не пускали.

Девять лет меня учили, что вопрос должен быть проверяем. Никто ни разу не сказал, что проверять его будут люди, которым выгоден другой ответ. Этому я выучилась сама, за одно утро, в коридоре Палаты, с собственным листом в руках.

Ответ «да» больше не устанавливал причину. Только возможность. Защита заявила, что вторую рану нанес неизвестный на улице, а Даст лишь участвовал в драке. Его освободили. Через одиннадцать дней он убил ее сестру тем же ножом.

— Это копия, — я повернула лист к свету. — Даже не заверенная. Писарская рука, чужая печать, год не указан.

— Да. Оригинал хранится в архиве Палаты, и теперь мне до него не добраться.

— В таком случае она ничего не доказывает. С чем я предстану перед залом? Меня выставят на посмешище, и они будут правы.

— Пока что, — буднично отозвался Люциан.

Я перечитала строку. Почерк принадлежал дворцовому писарю, которого я никогда не видела; чернила он разводил жиже наших, и за два года они выцвели, приобретя бурый оттенок. Слово было коротким и на первый взгляд безобидным. Всего пять букв, разделяющих человека и его смерть.

— Почему вы показываете мне это только сейчас? — Я придерживала страницу за край, стараясь не закрыть пальцем подмененное слово.

— Потому что вы все еще видите во мне лишь меньшее из двух зол! А меньшее из двух зол никто не защищает — его просто выбирают и забывают.

— Я не…

— Дайте мне договорить. — Он подался вперед, насколько позволила цепь. — Мне не нужна ваша жалость, Вель, у меня ее и так три дворца. Мне нужен человек, который во время ритуала забудет и о титуле, и об обвинении, и о том, как я на него смотрю. Мне нужен тот, кто увидит во мне не часть чужой лжи, а человека.

Цепь между его запястьями звякнула о столешницу.

— Вас вписали в эту ложь два года назад. Меня — три дня назад. Больше у нас нет ничего общего, и этого достаточно.

Где-то над головой по галерее прошли двое, шаги ушли вправо, в сторону зала. Он говорил ровно, и эта бесстрастность пугала сильнее всего. Посторонний человек описывал мою собственную жизнь — точнее, чем я сама представляла ее последние два года, — и мне нестерпимо хотелось бросить ему что-то такое, что заставило бы его замолчать. Но подходящих слов не нашлось.

— Я вас не выбирала. Вы назвали мое имя перед Советом, даже не спросив меня.

— И все же вы согласились, хотя могли позволить им увести меня на плаху.

— Ради одного вопроса в протоколе. И он появился задолго до вашего появления.

— На эти девять дней мне хватит и такой верности, — он едва заметно усмехнулся. — Мне не нужно, чтобы вы были на моей стороне, Вель. Мне нужно, чтобы вы были на стороне истины. А там посмотрим, повезет мне или нет.


Свеча на подоконнике умирала. Пламя, истончившееся до болезненно-алого, трепетало от каждого вздоха сквозняка, пробравшегося сквозь щели рамы, а по голым полкам, точно костлявые пальцы, поползли длинные, изломанные тени. За стеной сменился караул: размеренный ритм из четырех шагов, глухой удар древка о камень и вновь — четыре шага. В Нижнем доме в этот час женщину, доставленную сюда на рассвете, уже засыпали бы солью по самые плечи; я же слушала бы этот чужой шаг с той же леденящей неотвратимостью, с какой слушала бы ее предсмертные стоны.

Я закрыла дело и положила на него ладонь, потому что иначе рука пошла бы к пустому футляру, а этого он видеть не должен был.

— Ваша первая ложь.

Люциан нахмурился.

— Мы еще даже не начинали.

— Сказали, что знали меня достаточно. А на самом деле два года держали копию моего дела и ничего не сделали.

— Это правда.

— Тогда это хуже лжи. Ложь можно найти и вытащить, а с правдой, которую вы повернули нужной стороной, не сделаешь ничего: она ведь правда. Ее нельзя опровергнуть, ее нельзя вычеркнуть.

Он молчал, и я договорила до конца.

— На нее можно только показать пальцем и сказать: вот здесь вы умолчали. А умолчание в уставе Палаты не наказывается ни одной строкой — я проверяла, когда готовилась к собственному разбирательству. Двести лет Палата карает за ложное толкование и ни разу не покарала за правильно подобранную правду.

У двери Варек переступил с ноги на ногу, и под сапогом у него скрипнула половица — та же самая, третья от порога. Люциан какое-то время смотрел на серую ленту.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Четыре вопроса. На один я могу солгать. Вы не спрашиваете, на какой.

— Зачем мне соглашаться?

— Полной правды я вам сегодня все равно не дам. А так хоть меру знать будете.

Это была честная причина для нечестной игры. Я положила чистый лист между нами, оставив старый протокол закрытым, и придвинула лампу к себе — так, чтобы свет лег на мою бумагу, а его лицо осталось в полутени. Мелкая подлость, и я ее себе позволила.

— Начнем с того, что уже слышал зал. Вы пришли к отцу до рассвета?

— Да, он прислал записку и велел прийти одному. Записка была написана его рукой, но не его словами: он никогда не писал мне «прошу». Всегда только приказывал.

— Клинок был при вас, когда вы вошли в кабинет?

— Был. — Люциан положил ладонь на стол и развернул ее ко мне пустой стороной вверх. — Обычный поясной, с костяной рукоятью, я ношу его с восемнадцати лет. Не тот, который потом нашли у тела. Тот был парадный, из оружейной, и я в последний раз держал его на присяге четыре года назад.

Рукоять он описывал без запинки, с той точностью, с какой описывают вещь, которую держали в руках каждый день много лет подряд.

— Вы потребовали корону против его воли? — Я подняла глаза от записи: на этот вопрос важнее было увидеть его лицо, чем услышать слово.

Люциан не взглянул на писарей.

— Да.

Три ответа короля. Три ответа сына.

Я держала перо над четвертой строкой. Самый очевидный вопрос я уже задала и получила в ответ обещание могилы. Можно было спросить о ране, о крови, о ссоре. Этого он и ждал.

— Знали, что Хальвен Рот умер за три дня до короля?

Пауза оказалась короткой, но впервые она принадлежала не ему. До сих пор молчал тот, кого спрашивали; теперь замолчал тот, кто спрашивать не собирался. Люциан смотрел в стену поверх моего плеча, и я успела сосчитать до трех.

— Нет. — Он ответил не сразу. — Я знал, что он слег. Мне доложили, что старик отказывается от посетителей и что ему осталось недолго. Про три дня я узнал от вас, вот сейчас, и мне это не нравится так же, как и вам.

Я записала ответ слово в слово, вместе с «вот сейчас», потому что в протоколе важно, когда именно человек узнал то, чего не должен был знать. Перо скрипнуло на последнем слоге и оставило кляксу. Я ее не вытерла.

— Где ложь? — спросил он, когда я подняла голову.

— Вы запретили спрашивать.

— Я запретил спрашивать про отца. — Он отошел от стены и сел напротив, свободно, положив скованные руки на стол между нами. — Про себя я ничего не запрещал. Вы уже два дня обходите вопросы кругом, по широкой дуге, не глядя в середину, а потом все равно задаете их целиком. Так где?

Цепь легла на столешницу между нами и улеглась не сразу, еще несколько мгновений подрагивая звеньями.

— Там, где вы сказали «мне это не нравится так же, как вам». — Я закрыла чернильницу. — Вам это нравится гораздо меньше. У вас в деле появился четвертый мертвец, и впервые он умер раньше короля.

— Быстро учитесь, — хмыкнул он, и в этом «хмыкнул» было больше одобрения, чем за все два дня.

С мертвыми в этом смысле проще. Мертвый не хвалит.

Девять лет я работала с теми, кто отвечает ровно четыре раза и не имеет мнения о том, как я это делаю. В четвертой камере зимой изо рта идет пар, и единственной оценкой там было то, что Мейда молча забирала у меня щипцы, если я работала плохо. А тут мне второй день подряд ставили оценки, и хуже всего было то, что оценки оказывались верными.

— У хорошего наставника, который сидит в кандалах и объясняет дознавателю, как его допрашивать. Не рассказывайте об этом Палате, у них и так ко мне вопросы.

Смех вышел короткий — и он тут же его оборвал, будто вспомнил, где находится и кого вчера хоронили.

За листом он потянулся первым, и подвинуть его я не успела, и цепь между его кистями легла прямо на мои бумаги — тяжело и по-хозяйски.

Я убрала руку не сразу.

Звено было теплым. Я почему-то ждала, что железо будет холодным, как все железо в этом доме, а оно согрелось от его кожи, и этого хватило, чтобы я на секунду забыла, что собиралась сказать.

— У вас на запястье след от моей цепи, — сказал он.

— У меня на запястье след от зонда. Это разные инструменты, ваше высочество, и ни один из них не ваш.

— Я вижу оба. — Он не улыбнулся, и от этого вышло хуже, чем если бы улыбнулся. — Один от работы, второй от меня. Второй сойдет к вечеру, если вы будете держаться подальше от стола.

Я опустила глаза на собственные запястья и обнаружила, что он прав по обоим пунктам.

— Сижу я там, где положено сидеть дознавателю.

— И сидите вы ближе, чем вчера. Вчера между нами была вся ширина стола. Сегодня нет. Мне тут больше нечем заняться, кроме как замечать такое.

Я посмотрела на сучок — темный, в три кольца, на ладонь от края. Четыре пальца — и я не могла вспомнить, когда и зачем передвинула табурет.

Черта с два я придвигалась к этому столу нарочно. Хотя проверять это было уже поздно.

Это было второе место за два дня, где я не нашла, что ему ответить.

Я развернула дело Сены так, чтобы слово «могла» оказалось прямо перед ним, и подвинула лист через стол.

— Лекарь, который подписал вот это, пережил и Хальвена, и короля. — Я придавила подпись ногтем. — Значит, он все еще где-то ходит, ест и боится. Найдем лекаря.

Из дворца меня вывели в четвертом часу, и первое, что я сделала за воротами, — остановилась и подставила лицо под дождь.

Он шел по-прежнему мелкий и был после той комнаты невозможно, незаслуженно хорош. Я стояла у стены с закрытыми глазами и дышала, и дышала, и чувствовала, как с волос на шею течет холодное. Мимо прошла баба с корзиной мокрой зелени, оглядела меня и обошла по дуге. У коновязи напротив стояла чужая лошадь, положив морду на перекладину, и спала стоя, подрагивая шкурой. С кровли сорвалась стая голубей и ушла вся разом, одним движением, и крылья их хлопнули разом, одним мокрым плотным хлопком на всю улицу.

Город стоял, где стоял. В нем варили, носили, торговались и ругались. Ни один человек на этой улице не знал, что внутри, за стеной, у меня только что отняли восемь дней жизни и выдали их обратно под расписку.

Восемь дней и десять часов. Четыре тела, из которых у меня было одно, и то под восемью печатями. Мертвый наставник в каждом втором документе. И обвиняемый, который считал мои вопросы и мерил по сучку, на сколько пальцев я придвинулась к столу.

Спать я в ту ночь не легла. Села к свече — дворцовой, восковой, горевшей ровно и без чада, в отличие от наших сальных, — и начала писать первые четыре вопроса — те, за которые меня могли четвертовать, если я ошибусь хоть в одном слове.

Глава 4


Живого человека можно спросить больше четырех раз. Пользы это приносит немного.

Ночью дождь кончился, и к утру небо вымело начисто. Из окна галереи, по которой меня вели, был виден весь нижний двор, и двор этот стоял в белом: за ночь взяло настоящим инеем, первым в году, и он лег на все подряд — на крышку колодца, на оглобли, на сложенные у стены пустые бочки, и каждая травинка у ограды сделалась толще себя самой. Солнце только поднялось над восточным крылом и било низко, вдоль земли, и там, куда оно доставало, иней уже сходил темными мокрыми полосами, а в тени стоял нетронутым. Два конюха гоняли по двору рыжего жеребчика на корде, от него валил пар, и он взбрыкивал от холода и от собственной молодости, и оба конюха смеялись.

bannerbanner