
Полная версия:
Одна ложь для короля
— Кто составлял вопросы к Вардалу? — спросила я, когда за очередным писарем закрылась дверь.
— Совет утвердил окончательную формулировку.
— Все девять советников видели каждую строку?
Листы он собрал в ровную стопку, постучал ими по столу, выровнял край. Этот жест я знала за ним четыре года: так он выигрывал время, когда ответ оказывался длиннее, чем ему хотелось.
— Вопросы читают те, кому положено. — Он ответил не сразу. — Формулировка проходит через Палату, прежде чем лечь перед лицом Советом. Иначе девять человек спорили бы о запятых до самых похорон. И половина правила бы под себя, Вель, причем именно та половина, которая громче всех говорит о беспристрастности.
— То есть через ваши руки. И правили их тоже вы.
Ильвар потер печать краем ногтя. Ответил он не сразу:
— Я участвовал в составлении.
Ответ был честным и при этом не давал мне ничего.
К утру я зашила губы новой черной нитью и прикрыла рану чистым льном. Вардала облачили в темно-синий погребальный камзол тяжелого бархата, расшитый по груди серебряными цаплями; пуговицы черного жемчуга застегнули до самого горла, чтобы спрятать мои швы. Корона лежала рядом на подушке: мертвому королю не полагалось надевать ее до избрания наследника. Строки о том, что корона может соскользнуть с мертвой головы, в законе не было. Закон просто не терпел подобных зрелищ.
К рассвету левое запястье у меня онемело, а соль на губах перестала быть соленой. Так всегда кончалась тяжелая работа: тело платило за чужой голос мелкой монетой — онемением, потерей вкуса, глухотой на живую речь. Несколько часов люди вокруг говорили будто через стену. В эти часы я лучше всего слышала тех, кто уже не говорил.
Меня заперли в комнате для служителей: узкая кровать, таз с водой и зеркало под тканью. Ткань я сдернула, чтобы переплести косу, и напрасно. В мутном стекле стояла женщина в сером рабочем платье с соляными разводами по подолу — в таком во дворце ходят прачки, и то не дальше черной лестницы. Я подумала, что в этом платье меня завтра и выведут к Совету, и что Ильвар наверняка об этом позаботился. Потом умыла руки и легла не раздеваясь и до утра не уснула.
Легла я поверх одеяла, не раздеваясь, и два часа смотрела в потолок. Заснуть удалось, кажется, дважды, и оба раза ненадолго, и оба раза я просыпалась от того, что правая рука сама искала иглу. В начале шестого за стеной начали носить воду: в дворцовых кухнях встают раньше всех, и по трубе в толще стены пошел тот ровный низкий гул, под который просыпается весь дом. Потом где-то внизу уронили медное, и оно катилось долго, и кто-то коротко выругался, и кто-то засмеялся.
Есть мне никто не предложил, да я бы и не сумела: соляной привкус со вчерашнего дня никуда не делся, и ничего чужого на него не ложилось.
Вели меня через весь дворец, и в этот час он был живее, чем ночью. На черной лестнице две девушки волокли наверх корзину с углем и вжались в стену, пропуская нас, и у обеих передники были мокрые от ведер по самый пояс. В галерее служитель снимал со свечей ночной нагар, по одной, и складывал огарки в жестянку, и жестянка звякала на каждом. В нижнем дворе чистили лошадей: от мокрых спин шел пар, скребницы ходили по шерсти с длинным шорохом, а конюх бубнил кобыле что-то ровное и бессмысленное, себе под нос, и кобыла слушала и переступала.
Я смотрела на все это из-под капюшона и никак не могла связать с тем, что всю ночь лежало у меня под руками.
Потом меня ввели в Большой зал, и это кончилось.
Большой зал был уже полон, когда нас привели.
Сотни тел нагрели воздух под сводами, и теплый пар от непросохших плащей поднимался вверх, к балкам, а снизу, от каменных плит, через подошвы все так же тянуло ночным холодом: в этом зале можно было одновременно вспотеть и застыть. Черный креп на высоких окнах отсырел и висел тяжело, не пропуская ничего, кроме мутной серости. Писари размягчали сургуч над свечами, и воск, падая на бумагу, шипел. Шепот перекатывался между скамьями, уходил под темные балки и возвращался оттуда глухим общим гулом, в котором уже нельзя было различить ни одного голоса.
На нижних рядах теснились главы гильдий, судьи и свидетели. Над ними полукругом сидел Совет девяти, отделенный от зала широкой полосой пустого камня. По правую руку от незанятого трона стояла королева Сарра. Черное платье без вышивки и камней облегало ее, как вторая кожа; рукава были застегнуты до запястий на крошечные агатовые пуговицы и скрывали даже траурные кольца. Единственное, что она себе позволила, — вуаль черного кружева, приколотую к узлу волос. Одну ладонь королева держала на плече Талиса.
Талис был младше брата на девять лет. Светлые волосы ему зачесали назад, но одна прядь уже упала на мокрый лоб, а траурный камзол сидел мешковато, будто шили на вырост. Всякий раз, когда за дверьми раздавались шаги, он порывался обернуться, и пальцы Сарры сжимали ткань на его плече. Мальчику было двадцать, и он единственный в этом зале еще не выучился не оборачиваться. Сама королева смотрела только на Люциана.
Наследника поставили перед помостом, на виду у Совета и нижних скамей. Серебряную цепь сняли, оставив на запястьях красные полосы, но четверо гвардейцев встали вокруг так тесно, что их ножны задевали друг друга при каждом вдохе. Кровь с рукава пытались оттереть мокрой тряпкой, и пятно расплылось почти до локтя, из бурого став рыжим. Бессонную ночь выдавали только серые тени под фиолетовыми глазами и скованность первого движения, когда он поднял голову.
Я встала у изголовья Вардала, на шаг позади Ильвара. Иглы мне вернули, а пустой футляр велели спрятать под ворот, и теперь его металлический край колюче врезался в ключицу всякий раз, когда я наклонялась к телу. Совет доверил мне подготовить короля и одновременно рассчитывал, что никто не спросит, чьи руки это сделали.
Верховная судья Дорна Рей поднялась со своего места. Высокая и сухая, в темно-лиловой мантии с горностаевой оторочкой, она держала спину так прямо, что мех нигде не собирался складками. Дорна положила молоточек на подлокотник и дождалась, пока шепотки затихнут сами, один за другим, — ждать она умела дольше, чем зал молчать. Видела я ее до этого дважды в жизни, оба раза издали, и оба раза думала, что такой спине надо было родиться мужской, чтобы ей перестали удивляться.
— Вардал Эннар, девятый король Лестана, умер в ночь на двадцать третий день позднего лета. — Голос у нее был сухой и ровный, привыкший к тому, что его дослушивают. — На теле обнаружена рана от клинка. В кабинете вместе с ним находился старший сын, Люциан Эннар. Клинок найден при наследнике, кровь короля — на его одежде.
Гул поднялся с задних скамей и докатился до помоста. Женщина из ткацкой гильдии наклонилась к соседу, прикрыв рот ладонью, но ее вопрос услышали сразу трое: почему наследника до сих пор не заковали? Один из судей шикнул на нее — и сам не отвел глаз от рукава Люциана.
— По Праву Последнего слова королю зададут четыре вопроса. На три он ответит правдой, на один — ложью. Какой ответ исказить, выбирает сам покойный. Пока ложь не установлена доказательствами, каждое слово Вардала имеет силу королевского свидетельства.
Последняя фраза еще ходила под сводами, когда снизу выкрикнули:
— Даже против наследника?!
Несколько человек обернулись, вытягивая шеи. Дорне хватило одного взгляда, чтобы найти смельчака.
— Особенно против наследника. Сядьте.
Мужчина сел. Скамья под ним протяжно скрипнула, и этот звук оказался последним, который зал себе позволил.
Ильвар поднял футляр, дал Совету рассмотреть оттиск, поддел воск коротким ножом и сломал печать. Внутри лежал сложенный вдвое лист. На обращенной к нам половине темнели три ровные строки.
— Вы правда видите их впервые? — едва слышно спросила я.
Он прижал сгиб и закрыл конец третьей строки.
— Следите за телом. — Он тоже не повысил голоса. — Здесь и без вас довольно людей, которым хочется последить за мной.
Имя прозвучало тише, чем полагалось в таком зале, и все-таки ближайший гвардеец покосился в мою сторону. Ильвар уже отошел к изголовью, оставив мне предупреждение вместо ответа.
Подставив чашу, я перерезала первый стежок. Нить пропиталась уксусом и стала жесткой, как леска; из губ Вардала она выходила с влажным звуком, оставляя в бледной коже темные точки. Клин мягкого дерева держался крепче, чем у Хальвена, и снимать его пришлось зондом, по миллиметру, чтобы не ободрать кожу. Серебряник лежал под языком. Серый ободок занимал уже половину окружности.
Я придержала край листа, не дав Ильвару его поднять.
— Темнеет быстрее, чем ночью, — прошептала я. — Ильвар, если сплав испорчен, он не выдержит четырех. Остановите ритуал, пока…
— Вардал Эннар, приходил ли к тебе старший сын Люциан до рассвета в ночь твоей смерти? — Ильвар мягко высвободил лист.
Под моими ладонями дрогнула грудная клетка короля, и толчок прошел мне в запястья, в локти, выше, до самых плеч, и остался там до конца ритуала.
Голос мертвого не похож на голос живого. Я слышала Вардала на площади: он говорил низко и медленно, растягивая окончания, пока толпа не начинала вслушиваться в паузы. Сейчас горло выдало только сухой царапающий звук, и в нем не осталось ничего от человека, которому этот город двадцать лет кланялся.
— Да.
Талис вцепился в собственный обшлаг. Сарра надавила ему на плечо, хотя он и не пытался сдвинуться.
Люциан смотрел на отца. Только пальцы правой руки медленно сомкнулись у бедра. Ближайший гвардеец заметил и положил ладонь на рукоять; наследник разжал кулак, и сталь из ножен не показалась, и даже не повернул головы в его сторону.
Ильвар дождался, пока писари закончат первую строку, а я все это время держала королю челюсть и чувствовала, как под пальцами мышцы снова собираются для второго слова.
— Держал ли Люциан клинок, которым тебе нанесли рану?
— Да.
Слева заскрипело одно перо, за ним второе и третье, и вскоре писали уже все. По правилам полагалось отмечать длину паузы, состояние тела, чистоту голоса и цвет монеты. Большинство даже не подняло головы, чтобы взглянуть на серебро.
С нижней скамьи донеслось: «Клинок-то у него нашли!» Сосед поправил: «При нем. При нем, а не у него». Третий спросил, какая теперь, к чертям, разница. Разница стояла перед ними в кольце из четырех вооруженных мужчин. Люциан услышал. Его взгляд скользнул к говорившим, уголок разбитого рта дернулся, и ранка снова открылась.
Ильвар произнес третью строку без запинки:
— Хотел ли Люциан получить корону против твоей воли?
На этот раз мертвый ответил сразу:
— Да.
По залу прошел шепот. Дорна ударила молоточком, но первые ряды уже пересказывали три ответа задним, и по дороге из трех ответов складывалось преступление.
Я посмотрела на Люциана. Для человека, которого только что трижды подтолкнули к плахе, он стоял слишком неподвижно, и неподвижность эта далась ему дорого: у него на шее раз за разом поднималась и опадала вена, а лицо при этом не менялось вовсе.
Ильвар перевернул лист. Обратная сторона была пуста: ни четвертой строки, ни следа стертых чернил. Гладкую бумагу я все-таки увидела. Потом он опустил руку.
Последний вопрос Ильвар принес с собой.
— Где четвертый? — одними губами спросила я.
Лист он сложил, убрал в футляр и, не заглядывая ни в какие записи, произнес:
— Умер ли ты от руки старшего сына?
Серебро звякнуло под языком. Голова Вардала повернулась на ширину пальца, миновала Ильвара и остановилась напротив Люциана, и поворот этот сделала не моя рука: ладонь у меня лежала у короля на лбу, и череп под ней повернулся сам.
— Да.
Монета почернела.
Медленного ободка больше не было. Чернота залила серебро одним быстрым пятном, от края к краю, словно в воду уронили чернила. Изо рта короля вышел последний воздух, нижняя челюсть осела на клин, и под моей ладонью его горло в последний раз двинулось и затихло, а я все держала его, хотя держать было уже нечего.
Талис вскочил. Сарра удержала его за запястье. Зал заговорил разом.
— Тишина! Тишина в зале!
Дорна била молоточком, но слышали ее лишь у помоста. Где-то в задних рядах уже кричали «убийца», и кричали не одни и те же губы.
Гвардейцы сомкнулись вокруг Люциана. Один потянулся к его локтю и замер, не коснувшись, когда наследник просто повернул голову. Стояла я в трех шагах и видела это ближе всех в зале.
Люциан не повысил голоса.
— Довольно. — Он сказал это голосом человека во главе войска, когда приказ еще не отдан, но все уже знаказ, но все уже знают, что он будет. — Вы услышали короля. Теперь дайте Совету услышать собственный страх.
Первым подчинился гвардеец, привыкший выполнять его приказы, — руки по швам, не успев сообразить. За ним стихли передние ряды, потом главы гильдий. Последние шепотки оборвались под галереями.
Стало слышно, как один из писарей торопливо посыпает запись песком. Ильвар вынул монету и поднял щипцы над телом, чтобы Совет видел черный круг.
— Все четыре ответа даны. Последнее слово короля услышано.
Сарра отпустила запястье Талиса и вышла к краю помоста. Кружево колыхнулось у ее плеч. На монету она даже не взглянула.
Королева заговорила впервые, и голос у нее оказался мягче, чем у судьи, — потому зал и слушал ее внимательнее.
— Вы все слышали моего мужа. — Она переждала, пока стихнет. — Вардал назвал своего убийцу. Я требую исполнить закон, пока армия обвиняемого не вошла в столицу!
— Моя армия стоит на северной границе, в девяти днях хода. — Люциан повернул к ней лицо, но с места не сдвинулся. — Если вы ждете штурма к вечеру, Сарра, придется поискать других солдат.
— Твои люди уже стоят у всех ворот и называют себя стражей порядка.
— Они люди короны, а не мои. Или вы думаете, приказы мертвого короля действуют дольше его дыхания?
Сарра провела рукой по подлокотнику пустого трона — медленно, сверху вниз, будто проверяла, не пыльный ли. Я следила за этой рукой и не могла отвести глаз.
— Корона лежит рядом с мертвецом, Сарра. Не на тебе, не на Талисе и не на мне. До решения Совета мои люди принадлежат только собственной присяге — и, кстати, твои тоже, если ты помнишь об этом.
Талис выдернул руку из материнских пальцев, но остался рядом. Дорна раскрыла книгу закона.
— Три ответа из четырех истинны. Каждый подтвержден словом монарха. Пока ложный ответ не установлен, Совет вправе принять свидетельство в совокупности с вещественными уликами. Обвиняемого нашли у тела. Его оружие…
— При мне. Не у тела, а при мне. — Люциан поднял запястья, показывая красные полосы от серебра. — Я не отрицаю клинка и не стану отрицать его ни завтра, ни на помосте. Я возражаю против другого. Вы хотите, чтобы владение оружием заменило вам причину смерти.
— Признаете, что нанесли королю рану? — Дорна удержала палец на строке.
Черная монета лежала там же, у края. Он посмотрел на нее, а я помнила ее вес: я сама положила ее туда перед заседанием.
— Я признаю, что четвертый вопрос составил человек, который заранее знал, какой ответ ему нужен. Моя рука и смерть отца — разные обвинения, даже если вам не терпится записать их одной строкой.
Ильвар опустил монету в стеклянную чашу. Черный круг звякнул о дно.
— Мертвые не подчиняются нуждам живых.
Я не удержалась:
— А вопросы подчиняются. Тому, кто их составляет.
Слова сорвались сами. О спрятанном футляре я вспомнила уже после.
Правило я помнила дословно и все равно его нарушила. Да твою ж.Под платьем по спине ползла холодная струйка. Несколько голов повернулось в мою сторону. Ильвар не шелохнулся, только кожа на его скулах натянулась. Дорна развернулась ко мне всем корпусом.
— Назовитесь! И объясните, почему вмешиваетесь в решение Совета.
— Астера Вель. Я… я подготовила тело короля и держала его голосовой проход во время ответов.
— Та самая Астера Вель, которую Палата лишила лицензии за ложный протокол?
Триста человек повернулись ко мне разом, и движение это прошло по залу как ветер по парусу, и у меня загорелись уши, и единственное, чего мне хотелось в ту минуту, — чтобы человек в черном мундире, стоящий в кольце гвардейцев, смотрел сейчас куда угодно, только не сюда.
— Меня лишили права спрашивать. — Ключица ныла под металлом, и я заставила себя не касаться ворота. — Способность отличать вопрос от обвинения в приговоре не упоминалась.
— Значит, вы слышали все четыре ответа? И видели, как почернело серебро.
— Слышала. И видела, что оно начало темнеть еще до первого вопроса…
Пустой футляр висел у меня под воротом и при каждом вдохе напоминал о себе ребром.
— И все же вы утверждаете, что король солгал именно в последнем ответе?
— Я утверждаю одно. Вардал обязан был солгать — один раз, не больше и не меньше. А кто-то в этом зале очень постарался, чтобы любая его ложь все равно обвинила Люциана.
В дальнем ряду кто-то хихикнул и осекся. Судья подалась вперед.
— Вы играете словами перед телом короля. — Дорна прижала ладонью раскрытую книгу, словно я могла переписать строку на расстоянии.
— Я показываю лишь разницу между ними. Первые три вопроса установили, что Люциан пришел, держал клинок и хотел корону. Причины смерти не касается ни один — ее касается только четвертый. Значит, какой бы ответ ни оказался ложью, зал выйдет отсюда с убийством, которого ему не доказали.
Сарра спустилась на ступень.
— Допустим, ложь спрятана в одном из первых трех, — вкрадчиво сказала она. — Что это меняет, если правдой тогда остается…
— То, каким путем нас всех ведут к одному и тому же выводу. Да, четвертый ответ может быть правдой, но это все равно не доказывает, что короля убила рана.
— При любом выборе мой пасынок пришел к Вардалу с клинком, потребовал корону или оказался его убийцей. Какое из трех слов вы предлагаете Совету счесть невинным? Назовите вслух!
— Ни одно. Я предлагаю не складывать три разных поступка в один ответ только потому, что приговор так легче подписать.
По лицу королевы нельзя было прочесть ничего. Она повернулась к Ильвару через меня — так поворачиваются через пустое место.
— Почему эта женщина вообще находится в Большом зале?!
Ильвар на меня не посмотрел.
— Потому что она лучше всех в городе сохраняет поврежденное горло. Лучше всех, ваше величество, включая тех восемнадцать, у которых есть лицензия. Без ее работы ваш супруг не произнес бы сегодня ни слова — ни того, которое вам нравится, ни трех остальных.
Два года я не слышала от него ничего, кроме протокола, и вот он выговорил это при Совете, при королеве и при трехстах свидетелях, и у меня оборвалось что-то под ребрами, и только потом я напомнила себе, что защитой это не было.
— Ее выводы имеют для Совета законную силу?
— Нет. — Ответил он сразу, и только большой палец сильнее прижал край футляра. — Что еще вы хотите услышать?
Вот теперь Ильвар был искренен.
Дорна провела пальцем по строке в книге.
— Разве причина смерти не установлена осмотром? У короля была рана от клинка.
— Рана от клинка еще не равна смерти от клинка. — Я положила ладонь на край стола, чтобы судья видела: к телу без разрешения я не прикасаюсь.
В зале стало тише. Кто-то в заднем ряду перестал перелистывать бумаги на середине листа.
— Вы успели стать лекарем за два года в Нижнем доме?
— Нет. Я готовлю тела после того, как лекари заканчивают ошибаться…
— Тогда скажите прямо: вы считаете эту рану несмертельной?
Зал ждал. Рядом лежал Вардал, и налет с его языка стерли, когда во второй раз вкладывали монету. Соскоб я взяла, но одного стекла было мало. Клинок прошел глубоко, и человек мог истечь кровью, если помощь не пришла вовремя. Мог умереть от яда. А мог получить и то и другое.
Большой зал строили так, чтобы голос уходил к своду и возвращался уже чужим. Каждое мое слово приходило обратно на полвдоха позже — холодное, произнесенное как будто не мной.
— Я считаю, что тело исследовали недостаточно, чтобы назвать рану единственной причиной. Клинок мог убить Вардала. Но странный налет на языке мог сделать это раньше.
— Осторожная формулировка. — И в голосе Ильвара мелькнуло что-то от прежнего наставника.
— Вы сами учили меня не подменять доказательство удобством.
Это услышали только у помоста. Дорна захлопнула книгу.
— Совет удалится и вынесет решение…
— Не понадобится. Решение можно вынести и сейчас, здесь, при всех, потому что ничего нового вы к утру не узнаете — а вот армия моего пасынка к утру подойдет на день пути.
Люциан шагнул к помосту. Гвардейцы рванулись следом, ножны лязгнули друг о друга, но он остановился сам, на первой ступени, и дальше не пошел.
И посмотрел на меня.
Не на Дорну, которая только что зачитала обвинение. Не на Ильвара с черной монетой. Не на собственного отца, лежащего в двух шагах с распущенным швом на губах.
На меня — женщину в сером платье за третьим столом, у которой нет ни лицензии, ни права говорить, ни единой причины здесь находиться.
Я знала этот взгляд, потому что сама смотрела так однажды, два года назад, в этом же зале, когда искала в рядах хоть одно лицо, которое не отвернется.
Отвечать на взгляды в зале запрещено, и я ответила, и держала взор, не моргая, пока голова его не опустилась — чуть-чуть, на половину вдоха, так что не заметил никто, кроме меня.
Ильвар между нами переложил монету из руки в руку.
Я вернулась к своим записям с таким лицом, будто ничего не произошло, и под этим лицом у меня горели щеки, уши и шея до самого ворота. В зале было холодно — настолько, что от дыхания советников шел пар, — и я стояла и чувствовала, как по спине под платьем ползет горячая капля.
Это был второй раз в моей жизни, когда мне стало жарко в зале Совета. Но в первый раз у меня отнимали лицензию.
— Мертвый король обвинил прямого наследника, а ложный ответ не установлен. Я призываю Право четырех могил и требую все девять дней, которые оставил мне закон.
На этот раз зал замолчал без приказа.
Сарра побледнела — едва заметно, но пальцы ее перестали касаться Талиса. Весь зал смотрел на принца.
— Люциан, не… — очень тихо выговорил Талис. Его не услышал никто, кроме меня и матери.
Дорна книгу открывать не стала: нужную статью она помнила наизусть.
— Это право не применяли сто восемьдесят лет.
— За сто восемьдесят лет его ни разу не отменили. — Люциан говорил без выражения, словно зачитывал условия сдачи крепости. — Если Совет хотел забыть закон, следовало бы сначала его вычеркнуть.
— Для него нужны четыре тела, чьи ответы не были потрачены до предъявления обвинения. Девять дней отсчитываются с момента смерти монарха. Вопрошатель должен иметь действующую…
— Вопрошателя выбирает обвиненный наследник. Без ограничений по лицензии, происхождению и службе. Статья та же, абзац ниже.
Ильвар впервые посмотрел на него не как на пленника.
— Намерены доверить свою жизнь женщине, которую суд признал непригодной задавать вопросы?
— Суд признал, что Палате она поперек горла. — Люциан даже не улыбнулся. — Сегодня это единственная квалификация, которой я доверяю.
Пустой футляр врезался мне в ключицу, когда я повернулась к нему.
— Вы даже не спросили, соглашусь ли я!
Потом взгляд перешел на меня, и смотрел Ильвар так, как мастер смотрит на сталь перед ударом: проверял предел прочности и не тратил времени на мягкие слова.
— Астера Вель, я выбираю вас, потому что вы одна услышали ловушку, которой хватило всем остальным. Согласие можете дать Совету, а не мне.
Дорна ударила молоточком, и только от этого удара я обнаружила, что все еще сжимаю зонд, которым давно нечего делать.
— Право принято к рассмотрению…
— Нет.
Сарра впервые отпустила Талиса и шагнула между сыновьями, хотя до Люциана оставалось полдюжины шагов. Это единственное слово прозвучало тише удара молотка и слышнее его.
Люциан улыбнулся ей разбитыми губами, и от этой улыбки Талис отвел глаза первым.
— У вас девять дней, мачеха. Девять дней, чтобы привыкнуть к мысли, что закон сегодня послушался не вас, — и, если я доживу до десятого, мы с вами обсудим, кто все-таки составлял те вопросы.
Потом он посмотрел на черную монету отца.
— Отцу хватило четырех ответов, чтобы привести меня к плахе. Мне хватит девяти дней, чтобы узнать, кто вложил обвинение ему в уста.
Глава 3

Совет обсуждал мою судьбу дольше, чем судьбу Люциана. Его можно было просто казнить; со мной все оказалось сложнее.
Право четырех могил осталось в законе с тех времен, когда короли Лестана травили друг друга за длинными столами и не доверяли собственным вопрошателям. Наследник, обвиненный умершим монархом, получал четыре чужих голоса, девять дней и право выбрать того, кто задаст вопросы. О лицензии в старом тексте не было ни слова: Палаты Последнего слова тогда еще не существовало.

