Читать книгу Одна ложь для короля (Кристал Эванс) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Одна ложь для короля
Одна ложь для короля
Оценить:

4

Полная версия:

Одна ложь для короля

— Завтра, сразу после полуденного колокола. Мы уже и место взяли, и причитальщицу позвали. Все, что нужно, — чтобы она до завтра пролежала у вас в холоде и не испортилась, больше ничего.

— Тогда назовите имя священника. Ему ведь расписываться в книге приема.

Женщина молча положила на стол второй кошелек. Мейда кашлянула — на этот раз без всякого притворства — и очень выразительно посмотрела мимо меня.

— Астера.

Я развязала тесемку и пересчитала. Дворцовая чеканка, прямо из казначейских мешков: на ободке каждой монеты тонкая насечка в форме короны, и ни одна не потерта. Такие деньги доходят и до Нижней пристани, но поодиночке и через много сальных рук.

— Ее положат в четвертую камеру. Первую утром затопило.

Это была неправда. Женщина не стала спорить — даже не помедлила, — оставила оба кошелька и вышла так быстро, что один из носильщиков не успел попросить расписку.

Мейда дождалась грохота внешнего засова. Потом закрыла книгу приема.

— Первую с утра никто не затапливал. Я сама топила, в шесть, и потом еще раз в девять, когда Крой пошел пятнами. А в четвертой лед стоит с ночи, туда и класть.

— Она об этом не знала. Зато теперь знает, что при носильщиках мы лишнего не спрашиваем.

Я распорола два стежка. Делал их не лекарь: игла вошла с внутренней стороны губы, как учат младших служителей Палаты, чтобы узел не портил лицо на открытом погребении. На черной нити остался крошечный комочек золотистого воска, твердый и прозрачный на свет.

Таким воском запечатывают двери дворцовых кладовых.

— Не тонула она, Астера. Я тридцать лет вынимаю из реки трупы и знаю, как выглядит утопленница: вода стоит в пазухах, язык набрякший, под ногтями ил. У этой под ногтями чисто, как у барышни перед смотринами, а в волосах лаванда. Ее обмыли, Астера. Обмыли, одели в чужое платье. А к воде отнесли после.

Растерев между пальцами мокрую прядь, Мейда понюхала пальцы. Лаванда. У нас на пристани лавандой пахнут двое: аптекарь и покойники из хороших домов.

Я вытерла руку о передник. Четыре с лишним сотни тел, десятка два утопленниц — и ни одной, от которой тянуло бы бельевым сундуком.

— Этого я пока не знаю. В реку можно попасть и после смерти.

— «Не знаю». — Она фыркнула. — Ты говоришь «не знаю» только тогда, когда уже насчитала три причины не верить. Ну?

— Я знаю, что волосы ей вымыли после смерти. Знаю, что платье чужое. И знаю, что тот, кто заплатил, не хочет оставлять тело во дворце.

Я сняла остальные стежки и заглянула в рот. Язык был цел. Под ним не лежало ничего — ни серебряника, ни вмятины от него. Женщина сохранила все четыре ответа.

Мы перенесли тело в четвертую камеру и записали под именем Исы Лорт. Рядом я поставила маленькую черную черту, которой Мейда отмечала сомнительные сведения. Второй она бы не позволила: в книгу учета допускались факты, а обвинения Мейда оставляла живым.

К вечеру ворота загрохотали снова. На этот раз с нами никто не торговался.

Шесть королевских гвардейцев вошли в препараторскую, не сняв плащей, и дождевая вода потекла с их сапог на соленый пол, протравливая в нем темные дорожки. Плащи были тяжелые, темно-синие, с серебряной цаплей на плече, и в комнате сразу стало тесно и слишком людно для места, где обычно двое. Командир протянул мне свиток с печатью Палаты.

— Астера Вель? — Свиток он так и не развернул. Мое имя он сверял с лицом.

— Смотря кто спрашивает. Если Палата — то Астеры Вель здесь нет, она два года назад отстранена и ничего вам не подпишет. Если семья — заходите, у меня на столе ваш покойник. А если вы сами по себе, то сначала назовитесь, а потом я решу, кто я сегодня.

— Я спрашиваю. Сейм, младший служитель при канцелярии верховного вопрошателя, девятый год службы. И, госпожа Вель, я бы очень хотел задать этот вопрос в коридоре, а не под дождем у вашей калитки, но мне велено не входить.

Пустой футляр у горла вдруг показался тяжелее.

— Тогда зависит от того, чье тело вы привезли и кто решил, что я снова заслуживаю своей фамилии.

— Тело осталось во дворце! Умер король. — Он все-таки развернул свиток, но не читал, а держал его, как держат пропуск. — Сегодня до рассвета. Вас велено доставить немедленно, и я, госпожа Вель, уже полчаса стою под дождем.

Мейда уронила щипцы. Они ударились о камень дважды, и второй раз — уже совсем тихо.

Игла осталась у меня в руке. Воткнуть ее обратно в подушечку я не смогла. Умер король — и за мной прислали шестерых гвардейцев и свиток, который командир так и не развернул. Вот это пугало сильнее самой новости.

— Когда? — Я дернула завязки передника. Мокрый узел не поддался с первого раза, и я дернула еще раз, сильнее.

— До рассвета. Верховный вопрошатель велел доставить вас немедленно.

— Верховный вопрошатель. — Узел наконец разошелся. — Он не мог забыть, что у меня отняли лицензию. Он вообще, по-моему, ничего не забывает.

— Не забыл. — Командир смотрел поверх моего плеча, на стол, на белую нить. — Назвал и имя, и причину, по которой ему нужны именно вы.

Ильвар Рен помнил мое имя. Его прощение я бы, пожалуй, вынесла легче.

Карета ждала у ворот, и первое, что я увидела, выйдя под дождь, были лошади. Две серые, в яблоках, мокрые по всей спине, с подрезанными по-дворцовому гривами. Они переступали на месте, и от них поднимался пар, и одна повернула голову и посмотрела на меня длинным влажным глазом — спокойно и совершенно равнодушно, одним глазом, по-лошадиному. Я тронула ее по шее, потому что рука сама потянулась. Шкура под ладонью была горячая, живая и мокрая. За четыре года в соляном доме я отвыкла от того, что бывает такое тепло, и держала ладонь дольше, чем следовало.

Потом мы поехали, и город пошел за стеклом полосами. Рыбный ряд с погашенными лампами; кабак у моста, из которого выкатывался свет, и голоса, и чей-то смех — живой, пьяный, ничего не знающий; женщина под навесом, снимавшая с веревки не досохшее белье; мальчишка, бегущий босиком по лужам за чужой телегой. Дождь шел ровно, без ветра, и фонари стояли в нем размытыми желтыми шарами. Все эти люди ложились спать в городе, где король был еще жив, и ни один из них не знал, что к утру это кончится.

А еще я подумала о наследнике — потому что о нем в тот год думали все. На пристани про него говорили всякое: что десять лет держит северную границу и в столицу без приказа не являлся ни разу; что солдаты зовут его по имени, а Совет по титулу; что глаза у него не как у остальных Эннаров. Видела я его однажды, на площади, верхом, слишком далеко, чтобы разглядеть.

Тогда мне было все равно.

От чего умер Вардал, мне так никто и не сказал. Обыскали трижды: у первых ворот, перед внутренним двором и у самых покоев. Иглы всякий раз забирали, пересчитывали, сверяли с описью и возвращали, и всякий раз чужие пальцы перебирали их дольше, чем нужно. Здесь я не была два года и четыре месяца. Считать я начала не нарочно, простая привычка вопрошателя. В коридорах держался холод, какой бывает только в хорошем добротном камне: его не берет ни один камин, он идет снизу, через подошвы, и к третьему повороту у меня заломило колени. Зеркала затянули черным крепом. Ткань висела неплотно, и в слепых прямоугольниках что-то двигалось следом за мной, на полшага позади.

Только после третьего обыска меня провели в комнату, где короли обычно умирали за плотными занавесями, чтобы слуги могли честно утверждать, что ничего не видели.

Сегодня занавеси сняли.

Вардал Эннар лежал на широком столе в одной рубахе — тонкой, батистовой, с вышитой у ворота серебряной цаплей. Слева под грудью ткань пропиталась кровью и высохла бурой коркой, жесткой на вид, как подсохшая глина. Рану промыли и раздвинули края пальцами, но зашивать не стали. Кто-то уже вложил серебро под язык короля и стянул ему губы четырьмя черными стежками.

Ильвар стоял у окна.

За два года он почти не изменился: спину держал так же прямо, седые волосы стриг коротко, колец не носил. Черная мантия падала с плеч тяжелыми складками без единой морщины. В его руках любая вещь становилась доказательством — игла, протокол, чужая ошибка. Он учил меня держать нить, составлять вопросы и принимать благодарность только после найденной лжи. А потом изменил одно слово в моем протоколе и молча смотрел, как я лишаюсь всего, кроме способности это доказать.

— Вы опоздали, Вель. На час с четвертью по моим часам, и за этот час я успел трижды объяснить Совету, почему в такой ситуации нельзя посылать за человеком без лицензии. Так что входите и работайте быстро, потому что все, что вы сейчас сделаете, будут записывать как мою ошибку.

Оборачиваться он не стал. Дверь за гвардейцами едва закрылась, а он уже продолжал разговор, прерванный два года назад.

Восемь лет я хотела, чтобы этот человек посмотрел на меня как на равную. Два последних года — чтобы не смотрел вовсе. Сегодня он не обернулся, и выяснилось, что и это чертовски больно.

Расстегнув мокрый плащ, я отдала его служителю у стены. С края ткани натекло, и у моих сапог осталось темное пятно, которое никто не стал вытирать.

— Король умер до рассвета. Ваш человек приехал за мной после вечернего колокола. Если кто-то из нас двоих и позволил себе задержку, искать его следует поближе к дворцу.

Служитель унес плащ, стараясь не смотреть на стол. Ильвар стоял у окна, и за его плечом небо над дворцовой стеной уже начинало отходить от черного: внизу, над самыми кровлями, проступила узкая бурая полоса, и в ней плавали мокрые облака. Я смотрела на эту полосу поверх его мантии и думала, что к тому часу, когда она станет золотой, я все еще буду стоять в этой комнате над этим телом.

Он дождался, пока закроется дверь. Потом отвернулся от окна.

— Два года в Нижнем доме не сделали вас сговорчивее.

— Вы учили меня дольше. Странно было ждать другого. — Я поставила футляр с инструментами у изголовья, не дожидаясь приглашения. — Четыре года, если считать с первого курса. Вы тогда говорили, что у меня слишком…

— Я помню, что я говорил. И я по-прежнему так считаю, Вель, — за два года мое мнение о вас не улучшилось ни на палец. Просто сегодня в этом городе нет никого, кто сохранил бы королю горло лучше вас, и мне это нравится еще меньше, чем вам.

Его взгляд задержался на пустом футляре у моего горла — на то время, какого хватает, чтобы я это заметила.

— Сохраните голосовой проход. Завтра в полдень король отвечает Совету, и я не намерен объяснять девяти советникам, почему они услышали воздух.

Откинув крышку, я выбрала тонкий зонд. Клинок вошел снизу под грудью и кости не задел. Крови на рубахе было много — и все-таки мало для раненого, оставленного истекать.

— В Палате восемнадцать лицензированных вопрошателей. Почему тело отдали мне?

Ильвар придвинул лампу к разрезу. Свет скользнул по влажным краям раны и остановился на темной полосе под грудью.

— Клинок прошел слишком близко к диафрагме. А кто вмешался в работу горла, вы знаете? Дворцовый лекарь успел…

— Значит, мое умение снова существует. Ровно до тех пор, пока оно вам нужно. — Я положила зонд на белое полотно. — Так где нашли короля?

— В его рабочем кабинете. На боку, лицом к письменному столу.

Я положила щипцы на полотно ровно, параллельно краю, и только после этого подняла голову.

— Кто перевернул и перенес тело? И по именам, пожалуйста, и в каком порядке. Мне не нужен «кто-то из гвардейцев» — мне нужно знать, чьи именно пальцы были у него под затылком.

— Двое гвардейцев и новый лекарь. — Ильвар разгладил отогнутый край рубахи, хотя ткань и так не морщила. — Для подготовки голоса этого более чем достаточно.

— Для голоса важна каждая рука, которая запрокидывала ему голову, лезла в рот или давила на грудь. Вы это знаете лучше меня. Вы меня этому и учили — вот здесь, в этой комнате, на старом конюхе, которого привезли для практики.

Пока я проверяла подъязычную кость, он не произнес ни слова. Дождался, когда я выпрямлюсь.

— Лекарь осматривал горло, гвардейцы только перенесли. Где в протоколе другие прикосновения? Их там нет.

— Имя нового лекаря тоже решили не вписывать? Четыре человека входили в кабинет, трое названы по именам, а четвертый, который единственный трогал горло, идет у вас как «дворцовый лекарь». Это небрежность или так и задумано?

— Впишут после допроса. Прежний дворцовый лекарь умер три дня назад, вы наверняка слышали.

Слышала. Королевский лекарь Хальвен Рот умер три дня назад. В Нижнем доме об этом говорили вполголоса и всегда одно и то же: мужчина его лет не вешается на шелковом шнуре, если всю жизнь лечит повреждения шеи.

Я сняла первый стежок. На внутренней стороне губы серебрился налет. Деревянный клин присох к языку, и пришлось раскачивать его пальцами, пока он не отошел — с коротким, неприятным звуком, от которого сводит зубы. Под языком лежала монета.

Почернеть серебро еще не могло: Вардал не потратил ни одного ответа. И все-таки серый ободок уже захватил край — неровно, словно монету держали над дымом.

— Кто вложил серебряник? — Я придержала челюсть короля и повернула монету щипцами.

— Я. Казначей передал его в запечатанном мешке, при двух свидетелях, и печать при мне же сломали.

— Через сколько после смерти? Мне нужно точное время, а не «утром». Если прошло больше шести часов, слизистая уже подсохла, монета могла прилипнуть и сдвинуться при переноске, и серый налет на ней может оказаться вообще не тем, что вы думаете.

— Через четверть часа, если верить часам в кабинете. — Паузу он выдержал такой длины, чтобы стало понятно: часам в кабинете он верит не вполне и вслух об этом не скажет. — Тело к тому времени уже перенесли на стол.

Монета сидела глубоко и правильно, по всем правилам, и темнота на ней шла от середины к краям неровным пятном.

— А серебро перед тем, как класть под язык, проверяли?

Ильвар посмотрел сначала на монету, потом на мои щипцы.

— Вы вернулись во дворец мастером по сохранению голоса, Вель. Не превращайте подготовку тела в…

— Пока я только спрашиваю. Допрос начнется, когда вы решите мне соврать.

Дверь открылась без стука.

Первыми вошли гвардейцы. Между ними шел мужчина в черном мундире без пояса и оружия. Сукно было такое плотное и темное, что под лампами мундир выглядел не одеждой, а провалом в комнате; по вороту тянулось тусклое серебряное шитье — переплетенные ветви, потемневшие от дождя. На правом рукаве засохла кровь. Руки ему связали спереди серебряной цепью, какую надевают на наследников: железо сочли бы оскорблением, а веревку — недостаточной предосторожностью.

Люциан Эннар остановился у стола.

Прежде я видела его только на площади — верхом, среди знамен, слишком далеко, чтобы разглядеть что-нибудь, кроме темных волос и привычки не кланяться толпе. Вблизи дождь отбросил темно-каштановые пряди со лба и открыл лицо, которое выглядело старше его двадцати девяти лет. Издали глаза казались черными; под лампами в радужке проступал густой фиолетовый цвет, какой бывает у неба перед первым ударом грозы, и я поймала себя на том, что смотрю дольше, чем следует смотреть на обвиняемого. Рассеченная губа и ссадина на скуле уточняли остальное: связали его после драки, в которой противнику пришлось потрудиться.

На отца он посмотрел один раз. Потом перевел взгляд на мои щипцы, на снятый стежок, на серый край серебряника под языком. Рану он словно не заметил вовсе.

Я ждала чего угодно. За четыре года я насмотрелась на людей, входящих к своим мертвым, и у всех это выглядело одинаково: человек идет к лицу. Этот пошел к уликам.

— Продолжайте. — Голос у него был низкий и чуть охрипший, будто этой ночью он уже много говорил и ничего не добился. Он шагнул к столу настолько, насколько позволила цепь. Звенья натянулись и звякнули, но взгляда от серого ободка он не отвел.

Ильвар встал между наследником и изголовьем.

— Вы здесь не распоряжаетесь! Ни здесь, ни в этом крыле, ни вообще нигде до решения Совета. У вас на руках серебро, ваше высочество, а не печать короля.

— Тогда считайте это просьбой человека, у которого кровь на рукаве. — Люциан сказал это устало, без вызова, и оттого вышло хуже. — Совет все равно услышит в ней приказ.

Просьбой это не было. Но и попыткой меня остановить — тоже.

Я вернулась к работе и обнаружила, что держу щипцы не так, как держала их всю жизнь.

Это было отвратительно. У меня на столе лежал его отец с четырьмя черными стежками, в комнате стояли четверо гвардейцев и верховный вопрошатель, а мои пальцы вдруг стали чужими — и все потому, что человек в цепях встал за моим плечом и попросил продолжать.

Дьявол.

Я выпрямилась и посмотрела на него прямо.

— Отойдите на два шага.

— Зачем?

— Затем, что у меня под пальцами открытое горло, а вы дышите мне в затылок. — Я положила щипцы на полотно, чтобы руки не выдали. — Одно неосторожное движение, и ответ, который должен вас оправдать, выйдет хрипом, и никто уже не разберет, что он значил.

Смотрел он на меня несколько секунд. Не как обвиняемый на вопрошательницу — как человек, который только что получил по лицу хлесткую пощечину и неожиданно это оценил.

— Нет, — сказал он и отошел. Ровно на два шага.

— Благодарю.

— Вель.

Я подняла голову.

— Вы первый человек за эти сутки, кто сказал мне «отойдите». Остальные говорят «ваше высочество» и подходят ближе.

Он провел языком по рассеченной губе, медленно, от угла к середине, и на нижней остался влажный след, темнее остального рта. Я проследила за этим движением до конца и только потом вспомнила, что у меня под пальцами чужое горло. Во рту у меня стояла соль, я облизнула губы, не успев сообразить, что он на это смотрит, — и он смотрел, спокойно, без торжества, и глаз не отвел, когда я это поняла.

— Продолжайте, пожалуйста. — Он чуть повел плечом, и цепь между браслетами коротко звякнула, и звук прошел у меня вдоль позвоночника до самых лопаток.

На третьем стежке мне понадобились щипцы с другого края стола. Я потянулась за ними, не поднимая головы, и он подал их первым — рукоятью вперед, развернув в ладони.

Пальцы у него были холодные от дождя. Мои же были в воске.

— Благодарю.

— Я знаю этот зажим, — отозвался он. — Отец держал такой же в походной сумке. И до сих пор не знаю, зачем ему был зажим для чужого горла.

Я продолжила. И следующие полчаса изо всех сил думала о подъязычной кости, о натяжении нити, о сером крае серебряника — о чем угодно, кроме того, что у человека, приговоренного к пятнице, глаза цвета неба перед первым ударом грозы, и что рану на королевском теле я увидела уже после.

Я вынула монету, положила ее на белое полотно и провела ногтем по серому ободку. Налет не сошел.

Король еще не ответил ни на один вопрос.

А серебро уже начинало темнеть.

Глава 2


Кровь на его рукаве я успела увидеть, но не рассмотреть. Пятно было с ладонь, подсохшее по краю и еще темное в середине; мне нужны были к нему две минуты и хороший свет. Мне их не дали.

Сопротивляться он не стал. Только на пороге повернул голову — и посмотрел мимо отца, на стол, туда, где на белом полотне лежала монета. Я стояла у этого стола, и на одну глупую секунду мне показалось, что смотрит он на меня.

Гвардеец дернул цепь, и наследник пошел дальше. Звон серебра затихал в коридоре долго: дворец строили так, чтобы шаги было слышно за три поворота. Я слушала, пока было слышно, и злилась на себя за то, что слушаю.

— Позволили обвиняемому присутствовать при осмотре. — Я дождалась, пока стихнет. — Присутствовать, Рен, в двух шагах от открытого горла, со свободными руками первые полчаса. И теперь этот же человек стоит перед Советом как убийца, а в протоколе осмотра его имя идет между гвардейцем и писарем, одной строкой, без пояснений.

Ильвар закрыл дверь и дважды повернул ключ, хотя уводили Люциана шестеро.

— Я ему ничего не позволял. — Он убрал ключ в рукав, не оборачиваясь. — Королевский сын пока еще входит туда, куда захочет. Гвардия вспоминает о приказах после того, как он уже внутри. И так будет до того дня, когда Совет назовет его подсудимым вслух.

— Поэтому его связали серебром? Серебряной цепью, по весу — как за долг перед короной? Или вы… боитесь обычной веревки на королевских запястьях, Рен? Потому что веревка оставляет след, а след потом кто-нибудь сможет описать потом.

— Потому что до решения Совета он должен оставаться живым, а в карауле стоят люди, у которых в этом городе есть родня. Родня, Вель. Братья в северных полках, свояки в городской страже, кто-то кому-то должен денег, кто-то кому-то обещал молчать. Каждый из них за эту ночь уже успел подумать, кому будет выгодно, если наследник не доживет до утра. Серебро убеждает их не проверять правило на прочность. Железо убедило бы хуже: оно напоминает человеку, что его опасаются, а напуганный караул я уже видел. Один раз. И больше такого желания нет.

Полотно с монетой он взял сам. При трех лампах серый ободок стал заметнее, чем был ночью. Ильвар поднес серебряник к огню, не позволяя пламени коснуться края, подержал, потом провел по ободку большим пальцем и посмотрел на палец.

— Сплав нечистый.

— Нечистый, — повторила я. — Палата правда берет для королей нечистое серебро? Или для Вардала сделали исключение?

— Палата берет то, что ей передает казначейство, в мешках за их печатью, и не переплавляет. — Он положил монету обратно, но другой стороной вверх, и покойный Вардал с серебра посмотрел на собственное тело. — Если хотите обвинить казначея, дождитесь, пока у вас снова появится право задавать вопросы.

Ильвар держал монету за ребро, не касаясь плоскостей, и это была единственная вещь во всем зале, которую он взял в руки бережно.

— Знаете, отчего серебро начало темнеть до первого ответа? Не после четвертого, как положено, не на третьем — до первого, Рен, еще в чаше. Я записала это той же ночью и отдала копию судье в то же утро, не дожидаясь, пока мне объяснят, что мне показалось. — Я придвинула лампу так, что серый край стал виден и без щипцов.

— А от чего умер король, мы узнаем завтра. — Ильвар перевернул монету прежней стороной.

— Это разные вещи, и вы их складываете в одну. Разве причина смерти объяснит, кто испортил серебро?

Край полотна он разгладил медленно, двумя пальцами, от середины к углу. В его руках все становилось ровным: ткань, записи, чужая вина.

— Вы здесь ради подготовки тела, Вель. Горло, шов, серебро — все. Склады, пробы и закупки Палаты вас не касаются уже два года, и, если я правильно помню, именно за попытку в них влезть вас и…

— Тогда не задавайте мне вопросов. Я не стану отвечать и не стану подтверждать кивком то, чего не говорила вслух, — у меня это уже один раз записали в протокол, и мне хватило.

Глаза он поднял медленно. Два года назад от такого взгляда я пересмотрела бы каждое свое слово: лучшей из его учеников меня сделал страх ошибиться, и над формулировками я сидела дольше всех на курсе.

Теперь бояться было нечего, потому что лицензию нельзя отнять дважды. Другой свободы мне не оставили.

Я вернула серебряник под язык Вардала и занялась горлом. Покойный король был крепким мужчиной, хотя последние месяцы его редко видели за стенами дворца. Шея без отеков, подъязычная кость цела, язык не прикушен. На слизистой держался слабый белесый налет — его могли оставить вино, лекарство, зубной порошок или яд. Я сняла соскоб на стекло. Стекло было холодное, и налет лег на него сухой пыльцой, не растекаясь.

— Соскоб с языка тоже относится к подготовке? — Ильвар подошел ближе, но стекло из моих пальцев не забрал.

— Теперь относится. Кто вложил монету в рот, где уже был налет? И почему предпочел этого не заметить?

Запрещать он не стал.

До рассвета я промывала рану, меняла соль под спиной короля и записывала все, что успели испортить чужие руки, — а испортить успели многое. Тело перенесли. Кровь с пола вытерли. Новый лекарь вскрыл вену на сгибе локтя, выпуская дурную кровь из человека, у которого сердце уже не билось, а потом зашил разрез такими стежками, что нить порвала кожу сильнее лезвия. Я распускала их по одному и все думала: ему ведь объяснят, что он старался.

Ильвар стоял у окна. Ночь за стеклом шла медленно и подробно, и я, работая к нему спиной, все равно знала, что там делается, — потому что он стоял к ночи лицом и каждые полчаса менялся в цвете. Сначала он был черным силуэтом. Потом серым. Потом у него проступил воротник, потом кисти рук. В четвертом часу под окном завозились голуби: их на дворцовых карнизах прикармливают, и они жирные, наглые и спят плохо. Один сел на отлив, прошелся по нему туда и обратно и забормотал. Я слушала это бормотание, стоя над вскрытой раной короля, и думала о том, что для голубя нынешняя ночь ничем не отличается от вчерашней. Время от времени приходил писарь, приносил лист, получал короткий ответ и исчезал. Вопросы к королю лежали на столе в закрытом футляре с государственной печатью на крышке.

bannerbanner