Читать книгу Одна ложь для короля (Кристал Эванс) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
Одна ложь для короля
Одна ложь для короля
Оценить:

4

Полная версия:

Одна ложь для короля

Этот раздел я вызубрила в пятнадцать лет и ни разу не подумала, что он меня коснется. Его давали заучивать как древность — вроде правил королевской охоты, которые никто не отменил и никто не применяет. А он, выходит, просто ждал.

Верховная судья прочла каждую строку вслух. Ильвар возражал против каждой.

Против каждой, черт бы его взял. Я стояла и слушала, как человек, который восемь лет учил меня задавать вопросы, по пунктам объясняет Совету, почему мне нельзя их задавать. Это было почти смешно. Смеяться я не стала: в горле у меня стоял такой сухой комок, что звук вышел бы не тот.

— Нельзя признать законным допрос, проведенный человеком, отстраненным за нарушение порядка составления вопросов. Это не моя прихоть, судья, это пятый раздел: отстраненный не формулирует, не утверждает и не толкует. Если Совет сегодня сделает исключение, завтра им придется объяснять, почему оно одноразовое…

— Меня отстранили за обвинение наставника. Формулировка была другая — «ложное толкование ответов», — но отстранили именно за это: я сказала при свидетелях, что он изменил одно слово в моем вопросе.

Я могла бы на этом остановиться. Но не стала, потому что Совет все равно вытащил бы это из архива к вечеру, и лучше было сказать самой. Во рту у меня стало сухо, как перед первым в жизни ритуалом. Два года я не произносила это имя вслух при людях с печатями.

— Девочку звали Сена Орт, ей было пятнадцать. Я написала: «Корвен Даст ударил тебя ножом?» Один человек, одно действие, один предмет — это проверяемо.

— Дело закрыто два года назад.

— В протокол ушло другое. — Я не дала Ильвару договорить. — «Мог ли Корвен Даст ударить тебя ножом?» Одно слово, господа советники. Мертвая ответила «да» — и ответила правду, потому что мог.

Кто-то из советников шевельнулся в кресле. Я переждала этот скрип, потому что самое плохое было впереди и говорить это надо было в тишине.

— Через одиннадцать дней ее сестру нашли в том же квартале, с тем же ножом. Корвен Даст к тому дню был уже на свободе и с тех пор ходит по этому городу, потому что суд не вешает людей за слово «мог».

— Так за что же вас отстранили? — вкрадчиво спросил кто-то справа.

— За то, что я потребовала назвать имя человека, который вписал это слово. И не смогла доказать, кто это сделал.

— Вас отстранили, Вель, за неспособность это обвинение подтвердить. Разница небольшая, но она записана — и записана моей рукой, в двух экземплярах, один из которых лежит в закрытом архиве. Вы обвинили наставника при свидетелях и не принесли ни одной бумаги.

Бумаги. Ну конечно, бумаги. Их у меня и правда не было: единственный лист, где мое слово стояло против его, он держал в закрытом архиве и каждый год продлевал гриф собственной рукой. За два года я выучила это так же твердо, как раньше учила разделы устава.

— Как хорошо, что мы обсуждаем закон, а не вашу память. Потому что память у вас, Рен, работает избирательно: приказ об отстранении вы помните дословно, а вот кто вписал в мой вопрос слово «мог» — не помните совсем.

Дорна Рей ударила молоточком. Звук вышел сухой и мелкий, будто щелкнул замок на чужом сундуке, и делала она это уже без всякой надежды на тишину.

Холод в комнате стоял такой, что пальцы на ногах у меня закоченели, и я все равно взмокла под шерстью. Девять советников, королева, двое писарей — и ни одного человека, которому было бы нужно, чтобы я вышла отсюда живой.

Единственное окно выходило на кухонный двор, и оно было единственным живым, что здесь имелось. Там шел дождь, мелкий и ровный. Под навесом двое мальчишек в мокрых рубахах рубили капусту на длинном столе, и ножи их стучали вразнобой, быстро-быстро, и один то и дело принимался свистеть, а второй его обрывал. Мимо провели двух собак на сворке. У водостока стояла лужа, и в нее с крыши била струя, и круги от нее расходились без остановки все то время, пока в комнате решали, оставят меня в живых или нет.

Думай, Астера. Думай быстрее, чем они говорят.

Мы стояли в малой совещательной за тронным залом. Мест для публики здесь не было, зато собрались все, кому требовалось увидеть, как древнее право превращают в послушную процедуру: девять советников, королева Сарра, Талис, Ильвар и двое писарей. Над камином темнел портрет какого-то давно умершего короля — от лица остались одни глаза. Люциан стоял под охраной у дальней стены. Мне оставили стул, но я не села. Сидящего судят, стоящего выслушивают; разницу в этом зале понимали все. Ноги у меня к тому часу держали плохо, но об этом знала только я.

И вот чем я занималась следующие полминуты вместо того, чтобы придумывать, как спасти себе жизнь. Я их раскладывала.

Это получается само. Девять советников — это девять челюстей, которые однажды кто-нибудь придержит, чтобы они не раскрылись шире положенного. У третьего справа не хватало двух зубов снизу, и шов там пришлось бы вести с перехлестом. У председателя под подбородком лежала мягкая складка, какую трудно обойти ровно. Королеву Сарру я уложила бы быстрее всех: такие сухие держат форму и работать не мешают.

Мейда называет это испорченным глазом. Испорченный глаз — единственное, что осталось у меня от лицензии, и отобрать его Палата не догадалась.

— Право не обязывает выбранного человека соглашаться. Ни в одной статье этого нет, Рен, я проверила, пока вы спорили: наследник называет имя, а названный может отказаться.

— Тогда стул мне принесли зря. Я могу готовить тела, могу держать горло, могу хоть всю ночь подавать вам нить — но утверждать вопросы, которые потом назовут моими, я не стану. Я… нет. Не соглашусь.

— Вот и прекрасно, — негромко сказал кто-то из советников.

Я даже не посмотрела, кто это сказал. Зачем. В этой комнате так думали все восемь остальных, и слышно это было по тому, как они разом перестали скрипеть креслами.

Люциан даже не повернул головы. Это равнодушие раздражало сильнее любых уговоров, и злость пришлась кстати: под ней не так слышно было собственный страх. Я только что отказалась от единственного, чего хотела девять лет, — отказалась сама, вслух, при девяти свидетелях.

Объяснить это трудно даже сейчас.

Девять лет я хотела одного: чтобы мои вопросы снова имели силу. Я писала их по ночам, в столбик, при одной сальной свече, на оборотах старых накладных, — для тел, которых мне никто не доверял. И вот это протянули мне на блюде — сила Палаты на девять дней, подпись судьи, два писаря, — а я услышала только одно: вопросы будут моими, а вывод по ним напишут другие. Второй раз в жизни дать свое имя под чужой вывод я не могла.

Самое смешное, что поняла я это не головой. Отказ сказали губы. Голова в это время еще считала сроки.

— В таком случае обвиняемый вправе назвать другого, — продолжила судья.

— Кого еще мне называть? — без выражения отозвался Люциан от дальней стены. — Другого не будет.

Сарра положила ладонь на стол. На безымянном пальце у нее тускло блеснуло траурное кольцо — черный гагат в серебре.

— Значит, он сам исчерпал право. — Сарра улыбнулась — улыбкой для чьей-то милой оплошности. — Закон позволяет выбрать вопрошателя. Но нигде, нигде не сказано, что Совет обязан ждать, пока наследник и лишенная лицензии служительница закончат упрямиться друг перед другом.

— Об отказе Совета здесь тоже ничего нет. — Дорна провела ногтем под строкой. — К тому же Вель уже готовила тело короля.

— По решению Ильвара, — напомнила Сарра. — Ее свидетельство не принимают даже в долговом споре о телеге!

Да твою ж…Про телегу было обидно. Телега, между прочим, была в прошлом году, спор шел о четырех медяках, и я тогда оказалась права. А теперь той же женщине предлагают касаться четырех государственных покойников.

Верховный вопрошатель не поблагодарил ее за напоминание. Дорна посмотрела на меня поверх книги.

— Вель, вы понимаете последствия согласия? На девять дней ваши вопросы получат силу Палаты. Протокол ведете полный. Каждое тело должно сохранить все четыре ответа к моменту допуска. Исказите вопрос после утверждения, скроете ответ или повредите тело — и вас будут судить за вмешательство в наследование короны.

— И помните пределы. — Она не подняла глаз от строки. — Покойный отвечает только о том, что знал при жизни. Он не видел того, чего не видел, не знает чужих намерений и считает время не лучше, чем считал его живым. Вопрос длиннее одного дыхания тело не удержит. Серебро почернеет навсегда.

— Пределы я знаю лучше Совета.

Знала. Знала так, что прочла бы пятый раздел с любой строки, если меня разбудить ночью. Восемь лет учебы у человека, который сейчас стоял напротив и объяснял, что меня нельзя подпускать к телу.

Условия Дорна читала с листа, который держала на отлете, — так читают приговор, когда еще надеются, что его отменят. Свечи в зале стояли по стенам, и от этого на бумаге света было меньше, чем на лицах.

— Тогда вы знаете и то, что за этими пределами ваш вопрос становится гаданием…

— А какая казнь положена за ошибку в вопросе? — Я провела большим пальцем по пустому футляру под воротом.

Привычка дурная и заметная, а бросить не выходит.

Футляр серебряный, с четырьмя точками по ободу, весит восемь золотников и стоит девять лет жизни. Внутри полагается лежать кругу с моим именем. Два года там лежит воздух. Снять его я могла в тот же вечер, когда у меня отняли право спрашивать, — и не сняла, потому что без футляра выходило, что я согласилась.

Мейда однажды сказала, что я ношу на шее собственный приговор в хорошей оправе. Я ответила, что оправу выбирала не я.

— За ошибку вас отстранят. За намеренное вмешательство в наследование — четвертуют. — Дорна перевернула страницу и придержала ее согнутым пальцем.

— Благодарю. На фоне четвертования потеря лицензии наконец кажется… щадящей мерой.

Писарь поперхнулся и сделал вид, что это кашель. Я держала лицо и считала про себя до четырех. Слово «четвертуют» я все-таки услышала целиком, и оно встало у меня где-то под ребрами и осталось там до вечера.

— Ложная клятва голосом карается иначе, — невозмутимо продолжила Дорна. — Свидетеля объявляют безголосым…

— Этот перечень должен меня успокоить или помочь Совету потом выбрать подходящее?

— Он должен лишить вас возможности утверждать, что условия от вас скрыли. С каких пор суд обязан успокаивать?

Писарь поднял глаза. Дорна — нет. И это было самое честное, что случилось со мной за день: судья хотя бы не делала вид, что ей меня жаль.

— Если вы откажетесь, Люциан Эннар может назвать другого.

Я посмотрела на Ильвара. Восемнадцать лицензированных вопрошателей, трое обучены им лично, остальные подписывают протоколы через его канцелярию. Среди них наверняка были честные. Только честность не помогает, если человек считает вопрос беспристрастным лишь потому, что его утвердили наверху.

— После допуска мне позволят снова осмотреть тело Вардала? — спросила я у Дорны, но Сарра ответила первой:

— Нет. Моего мужа уже достаточно резали.

На слове «резали» у меня дернулась правая рука — та самая, которой я два дня назад держала его челюсть. Я опустила ее вдоль тела и промолчала. Отвечать было нельзя: любой ответ подтвердил бы, что резала.

Камин в малой совещательной не топили с весны, и холод стоял в ней застарелый, въевшийся в кожу на стенах. Кожа эта от сухости пошла мелкими трещинами, и пыль забилась в каждую. Говорить здесь было тесно: комната глушила голос на середине фразы, так что любое слово звучало тише, чем его произносили, и даже Сарре приходилось договаривать до конца. К третьему часу я перестала чувствовать мизинцы на обеих руках и держала их в кулаке, по очереди отогревая. Этими руками я через день должна была снимать стежки с королевского рта. Я стояла здесь третий час в шерстяном платье, в каком ходят по соляному дому, и холод доходил до костей через подошвы. Руки я держала на виду. Мертвые за девять лет ни разу не назвали меня «эта женщина», а здесь назвали дважды за полчаса — и оба раза при мне, будто меня в комнате и не было.

Я простояла в этой комнате к тому часу уже больше трех. Поясница от стояния на камне занемела в одной точке, под левой лопаткой, и перестала проходить. На кухонном дворе капусту дорубили, стол отмыли и унесли; дождь на стеклах перестал идти полосами и пошел каплями, и каждая сползала рывками, останавливаясь на пылинках. Свечи в шандале сели на треть. Один из советников, старик с краю, задремал и клюнул носом, и сосед толкнул его локтем, и оба сделали вид, что ничего не было.

Где-то в городе пробило полдень — глухо, через стены, с опозданием на четверть такта от дворцовых часов. Я слушала их дольше, чем следовало, и остановилась на седьмом.

— Вель задает вопрос Совету. — Дорна развернула к королеве раскрытую книгу. — Ваше возражение внесут после ответа.

— Совет не вправе вскрывать королевское тело после Последнего слова без отдельного… — вмешался Ильвар. — Осмотр уже проведен.

— Осмотр проводила я. — Руки я держала на виду, как учили. — Или мне уточнить, в котором часу? До того, как получила право искать ложь.

— И новый дворцовый лекарь, — добавил Ильвар, не оставляя мне права назвать свою работу единственной.

В зале кто-то переступил с ноги на ногу, и этот один звук прошел под сводами до самого потолка и вернулся.

— Он вскрыл вену у человека, чье сердце уже остановилось. Это у нас теперь называется осмотром? Тогда Совету стоит внимательнее выбирать лекарей.

Один из советников что-то пробормотал соседу. Ильвар продолжил, будто не слышал:

— До погребения — наружный осмотр, в присутствии Палаты. А после запечатывания? После запечатывания доступ прекращается.

— Мне нужны записи старого лекаря, список всех, кто входил в кабинет, и право самой выбирать четыре…

— Право выбирать закон дает обвиняемому.

Дорна так и не оторвалась от книги.

— Обвиняемый выбрал меня, потому что считает себя умнее всех. Пусть потерпит.

Теперь Люциан посмотрел на меня. Прямо, первый раз за все заседание, и я поймала этот взгляд всем лицом, сквозняком из открытой двери. Два дня он смотрел на стол, на бумаги, на собственные руки. Оказалось, смотреть он умеет совсем иначе.

— Вы справитесь за девять дней? — спросил он тем голосом, которым спрашивают для протокола.

— Нет. Четыре тела, двое исчезнувших свидетелей и Совет, которому нужен готовый вывод, в девять дней не помещаются.

— Хорошо. — Он оперся связанными запястьями о спинку скамьи и не отвел глаз.

Веревка на его запястьях была новая, жесткая, и успела натереть под самой костью две одинаковые красные полосы.

— Что вы нашли хорошего в этом перечне? — недоверчиво спросила я.

— Вы не перепутали согласие с уверенностью. И утешать не стали… Знаете, сколько человек в том зале сделали бы иначе? Все.

Ответа у меня не нашлось. Меня второй раз в жизни похвалили за то, за что обычно наказывают, и в первый раз это сделал Ильвар на втором году обучения.

Сарра резко обернулась к пасынку.

— Твой отец мертв! Совет решает, позволить ли тебе отсрочить казнь, а ты…

— Если бы я забавлялся, Сарра, я выбрал бы Ильвара.

Талис отступил от матери на полшага. С начала заседания он не проронил ни слова и следил за братом так, словно искал в нем ответ, который уже слышал от покойного отца.

— Девять дней начались с первой ночной стражи, когда лекарь объявил о смерти. — Дорна закрыла книгу. — Осталось восемь и одиннадцать часов. Совет признает выбор Люциана Эннара. Астера Вель временно наделяется правом задавать вопросы четырем покойным. Каждый набор вопросов утверждаю я, тела доставляются под охраной, все ответы оглашаются публично.

Восемь дней и одиннадцать часов. Я разделила это на четыре тела и получила чуть больше двух суток на каждое — и это при том, что одно лежало под восемью печатями, второе в доме, где меня встретят маслом и лучиной, а двое остальных числились живыми.

Черт. Черт, черт, черт.

— Нет.

Судья устало потерла переносицу. Этот жест я знала: за девять лет он означал, что Дорна уже решила и теперь ищет, как это оформить.

— Что еще?

— Что будет, если вопросы заранее получит весь Совет? Свидетель не доживет до ритуала. Даже мертвым не доживет.

Сарра усмехнулась, но пальцы ее плотнее легли на плечо Талиса.

— Вы всерьез подозреваете членов Совета в том, что они… что они станут уничтожать тела?!

— Я подозреваю известь, огонь, воду, плохую соль, поспешные похороны и лекарей с ножами у тела короля. Это не фигура речи, судья, это перечень.

— Перечень чего? — не поняла Дорна.

— Потерь. За девять лет в Нижнем доме я потеряла одиннадцать тел до ритуала. Два сгорели, одно ушло в рассол при подъеме воды, четыре увезли по приказу с печатью, два вскрыл дворцовый лекарь «для уточнения»…

Своего голоса я не узнавала. Он шел ровно, по списку, тем самым тоном, которым я девять лет сдавала отчеты, и только это и держало меня на ногах.

— Это обвинение Совету?

— Это простой счет. — Поворачиваться к тому, кто спросил, я не стала. — Одно пропало из третьей камеры за ночь. И еще одно семья похоронила сама, потому что устала ждать разрешения. Ни один из этих одиннадцати не был убит заговором, и все одиннадцать замолчали навсегда. А советники пусть сами решат, кто из них к этому списку относится.

Я выговорила это ровно, по одному, не повышая голоса, и к одиннадцатому у меня дрожали руки. Всех одиннадцать я помнила по именам. Имен Совету я не назвала: им хватило бы и одного, чтобы решить, что женщина из Нижнего дома теряет тела.

Дорна дождалась, пока писари допишут строку.

— Вопросы утвердит судья, затем их запечатают и огласят только во время ритуала. Два независимых писаря получат копии. Какие еще гарантии вам нужны?

— Такие, которые продолжают действовать, когда судья, печать и оба писаря принадлежат одному дворцу.

— Вель.

Мою фамилию он произнес так же, как когда-то останавливал мою руку над неверно выбранной жилой, — и у меня, к собственной злости, дернулись пальцы. Восемь лет этот голос был мне законом. Отвыкать от него оказалось труднее, чем от футляра.

— Я услышала предупреждение. И все равно соглашусь — если полный протокол останется у меня до конца девятого дня.

Перо первого писаря заскрипело. Второй отстал на два слова и попросил повторить. Люциан меня не поблагодарил. И за это я была ему почти признательна: благодарность сделала бы нас союзниками, а я только что согласилась искать правду, которая могла его убить. Руки у меня дрожали, и я спрятала их в складках платья, чтобы не видел писарь.

Совет оставил его под арестом в западном крыле. Меня поселили там же, отделив двумя этажами и таким количеством гвардейцев, словно умение составлять вопросы передавалось через прикосновение. Люциану позволили участвовать в поиске свидетелей: древний закон не предполагал, что обвиненный наследник будет смирно сидеть в камере, пока другие решают, кого ему спрашивать.

В комнату мне принесли дворцовую одежду: два платья цвета голубиного крыла, перчатки и туфли без соли в швах. Ткань была непривычно легкая — в такой не чувствуешь собственных плеч. Я подержала рукав между пальцами дольше, чем собиралась. В таком платье меня слушали бы иначе — и слушали бы уже не за то, что я знаю. Я вернула все на подносе.

Платья были хорошие, вот что обидно.

Такую ткань я вижу раз в год, когда к нам привозят кого-нибудь из верхнего города, и каждый раз думаю, что человека в ней хоронить легче: она ложится ровно и не задирается на локтях. А мне принесли сразу два, перчатки и туфли, в которых по мокрому полу соляного дома можно пройти шага четыре, после чего их выбрасывают.

Во дворце меня не одевали. Меня переодевали, а это другая работа, и я ее видела много раз: так переодевают покойников, когда семья хочет, чтобы в гробу лежал кто-то поприличнее. Через час явилась Мейда с моим рабочим сундуком и заявила гвардейцу, что сама проверит меня на спрятанное оружие.

— Она заключенная! Она сидит в этом здании под стражей, и вы предлагаете ей касаться четырех государственных ритуалов. Вы хоть вслух это произнесите, посмотрим, как оно прозвучит.

— Она заключенная, — согласилась Мейда. — А в сундуке иглы. Хочешь — обыскивай по одной, их там сто двадцать три. Я подожду, мне спешить некуда, я старуха.

Гвардеец пересчитал первые семь и пропустил сундук.

Сто двадцать три иглы у меня действительно есть. Что считать он начнет с самых тонких и сдастся на седьмой, Мейда знала это не хуже меня.

Внутри лежали фартук, ножницы, щипцы, воск, три мотка нити и старая медная кружка. На дне Мейда спрятала лист из книги неотвеченных с записью об Исе Лорт. Крышка захлопнулась у меня под ладонью. На этот звук стражник не обернулся.

— Тело еще у вас? — шепотом спросила я.

— А где ж ему быть-то?

— Дворец может потребовать.

— Так дворец его сам и принес. — Мейда фыркнула. — Пусть сперва решит, под каким именем хочет забирать. А то привезут одну, а заберут другую, знаем мы что ли.

Я рассказала ей о сером ободке. Мейда не любила выводов без предмета и сразу спросила, откуда взяли серебро, была ли на нем кровь и что оставалось во рту Вардала.

— Набор Палаты. Крови на монете не было — а на языке? На языке белый налет, пробу я уже взяла.

Только тогда она кивнула, будто признала, что не зря оставила мне свой стол.

— Девять дней — это сколько, по-твоему? — Мейда проверила засов на шкафу с книгами и лишь потом повернулась ко мне. — Это мало.

— Да заметила я. Где-то между четвертованием и… как это называется. Лишением голоса.

Она поставила корзину. В кухне пахло вчерашним хлебом и щелоком, от плиты еще шло тепло, и за эти три дня мне больше негде было согреться.

— Да я не шучу, Астера! Четыре тела — это еще меньше, чем девять дней. Не трать ответ на имя, которое живой писарь найдет и без покойника.

— Если нужную страницу не вырвут до того, как я до нее доберусь. За последние двое суток из дворца исчезли книга задержаний и гильдейский список. Я не жалуюсь, я предупреждаю: считайте, что каждая бумага, которая мне нужна, уже горит.

— Так ищи другую книгу! Ты пойми, девочка: тот, кто крадет запись из дворца, думает про дворец. Он вынесет реестр, вырвет страницу, спалит черновик — и уйдет довольный.

Она уже сняла с гвоздя корзину и стряхивала с нее мучную пыль, и по одному этому было понятно, что спорить бесполезно и что уходить она собралась сегодня же.

— Мейда, у меня восемь дней…

— А про прачку он не подумает. — Она подняла палец, и я замолчала. — Про сборщика налогов не подумает. Про могильщика, который за каждую вырытую яму ставит крестик в своей тетрадке, потому что ему за них платят поштучно, — тем более.

Она села на мой сундук, и сундук под ней скрипнул.

— Человек живет, Астера. Он ест, стирает, болеет, задолжал кому-то за дрова. Жизнь больше одного счета оставляет, и выносить ее всю из города не под силу даже Палате.

Этому Палата не учила. Ильвар предпочитал один безупречный источник; Мейда всю жизнь работала там, где источники приходили без имен и с чужими деньгами в карманах.

У двери она задержалась.

— Ты не обязана спасать принца.

Она держалась за косяк и не оборачивалась. В коридоре за ее спиной стоял гвардеец, и свет шел оттуда, от его фонаря, так что я видела только сутулую спину и седой узел на затылке.

— Я не принца спасаю, Мейда. Я спасаю свое ремесло. Если его осудят по четырем ответам, составленным заранее, то через год так осудят следующего, а через пять лет — любого, на кого хватит бумаги.

— Ремесло, знаешь ли, не станет держать тебя за руку на плахе, — отрезала она.

— Принц тоже не станет! Он сам туда идет.

— Этот, может, и станет. — Мейда проворчала это уже совсем тихо. — У него вид человека, который считает казнь разновидностью утех.

Я хотела возразить и не стала. За девять лет Мейда ни разу не ошиблась в человеке, которого видела пять минут. И это, черт возьми, было хуже всего.

— Да ты его видела пять минут!

— Я видела его разбитую губу. Его сапоги. И то, как он на тебя смотрел возле короля. Для начала хватит и этого.

Она ушла, и на полированном дворцовом полу остались белые крупинки соли с ее подошв — единственное в этой комнате, что было мое.

Про Мейду надо сказать отдельно, иначе непонятно, почему я вообще дожила до этого заседания.

Она взяла меня к себе через месяц после того, как Палата забрала футляр, и не задала ни одного вопроса: ни про протокол, ни про Сену, ни про то, почему я не подписала бумагу, которая вернула бы мне место. Она показала, где стоят щипцы, и сказала: четвертая камера твоя. За четыре года она ни разу не назвала меня госпожой Вель и ни разу не позволила назвать меня так никому другому.

Соль с ее подошв я подметать не стала. Пусть дворец сам. Перед первым осмотром нас отвели в бывшую библиотеку.

bannerbanner