Щенок

– Близко… – шепчет с улыбкой, – очень…

Тишина в квартире мертвая – там, за стеной, капает дерьмом на линолеум в ромбик отчим, освободивший жилплощадь, и Даня закрывает глаза, мгновенно проваливаясь в сон.

Ему ничего не снится, кроме ее лица.

Утром комната стылая – стужа из открытой форточки хозяйничает в комнате, хватает за лодыжки, не прикрытые одеялом, и Даня прячет ноги. Слава богу, запаха этого спертого нет, свежо, даже морозно, холод кусает щеки, и Даня накрывается с головой. Люди пахнут отвратительно, таракан этот – еще хуже, запах внутренностей, например, ни с чем не спутаешь: Даня как-то проходил медосмотр и ошибся крылом, его выгнали быстро – он заметил только человека на каталке с развернутым пузом и носом успел втянуть сладковатую вонь кишок. «Белизна» пахнет приятнее, порошок для стирки тоже, очень нравятся Дане запахи чистоты – и теперь, когда квартирант съедет, можно и в его комнате, наконец, навести порядок, отмыть кожный жир с ручек, выкинуть обоссанный матрас, развалившуюся тумбочку, залить все хлоркой, засыпать «Пемо Люксом», мусор выскрести с углов. Андрей ведь даже курил в комнате, засранец, пока Даня ему не объяснил популярно, что это, во-первых, вонища, а во-вторых, опасно, загорится бычок в куче других, охватит огонь матрас – и труба квартире.

Даня садится на кровати, зябко ежится, поправляет одеяло на плечах, по икрам под волосами мурашки бегут. Можно, конечно, на кухне форточку запереть – пусть концентрация аромата дойдет до предела, пусть менты с порога поймут: тут таракан заживо гнил, пока не вздернулся. Но ведь нормальный человек, наверное, не станет напоказ – тут вот отчим подох, чуете? Он, наверное, откроет окна нараспашку, проветрит все. Только откуда Дане знать, что сделает нормальный человек? Сбросив одеяло, Даня по холодному полу шлепает к шкафу, натягивает джинсы, свитер, возвращается, достает теплые носки из-под батареи. Большой палец гладит истертые кнопки «Сименса». Меню. Звездочка. Ноль. Два. Ноль.

– Дежурная, слушаю.

Голос женский, скучающий. Чай там пьют, наверное, горячий, сладкий, с печеньем «К кофе».

– У меня отчим, – голос Дани дает петуха, срывается на испуганный шепот. Нормальный, наверное, так бы сделал? Играть так играть. – Повесился. Адрес…

Даня встает у окна, ковыряет замазку, похожую на пластилин. За стеклом – двор; качели в снегу, украшенная бумажными гирляндами елка, стоящая в сугробе уже месяца два и осыпавшая вокруг коричневыми иголками. Белая краска на раме облупилась, раскрылась раной, обнажая темное, влажное дерево. Бедность. Ничего. Даня уже получил права, он учится хорошо – можно подрабатывать в такси, например, на арендной машине, пока в университете – потом хорошая работа будет, точно будет, Дана вообще может не работать, зачем? Ни работать, ни готовить – если, конечно, сама не захочет, а так зачем? Чтобы она домой усталая возвращалась? Чтобы пакеты с картошкой из «Магнита» руки оттягивали, пока она на этаж поднимается? Ну уж нет, Дане силы для другого нужны – чтобы Даня все утро ей целовал плечо, шею, ключицы, пока входит в нее нежно и медленно. Вот она переедет к нему на днях, и это станет репетицией, Даня покажет, какой он заботливый, как сильно он любит, будут завтраки, обеды, ужины – уютный дом тоже будет, пусть бедно, но прибрано и идеально, стерильно чисто.

В комнате бабушки надо тоже проветрить, решает Даня, купить одеяло новое, подушку, постельное, кажется, есть, но оно старое очень, рассыпется. У бабули, кстати, даже мебель еще стоит – стенка чехословацкая с книжками, диван там крепкий, не новый конечно, но добротный, ковер не затертый, хороший еще, шторы. Мелкое, конечно, эти двое вытащили – посуду, вазы из уранового стекла, даже фарфоровых балерин и тех продали. Все, суки, вынесли – даже ложки мельхиоровые, которыми я в детстве кашу ел, пока бабка жива была. Потом уже, после смерти Анюты, Андрей вскрыл замок и вынес то, на что даже у Ани рука не поднялась, – медали: «Ветеран труда» бабушки и – самое обидное – дедову «За отвагу», такую, с танком и красной ленточкой. Еще какие-то продали, но тех Даня уже не помнит. Игрушки красивые советские тоже на рынок снесли, 50 рублей за коробку. Там, в пожелтевших гнездах из газет и ваты, лежали золотистые пузатые часики, стрелки которых замерли на без пяти двенадцать – время, когда пора загадать желание, но в этом доме оно не сбудется никогда; домик – тяжелый, с заснеженной крышей; корзины с цветами; шишки фиолетовые, розовые, зеленые, с напылением, похожим на сахар. Даня точно помнит, как года в четыре, когда папа с мамой привезли на елку к бабушке, он такую лизнул – думал, что сладко. А на следующий год папу убили.

У Дани в носу щиплет, но это от мороза, конечно. Надо бы кофе – крепкого, поможет проснуться – спал все-таки глубоко, но очень мало. Даня открывает на кухне форточку – не потому, что так бы сделал нормальный, а потому, что не терпит вони и грязи. Банка «Нескафе» почти пустая, Даня сыпет кофейную пыль в кружку прямо так, без ложки, ждет, пока вскипит чайник. Взгляд сам поднимается по стене к потолку. Там, наверху, Дана. Проснулась? Тоже пьет кофе? Думает о вчерашнем, заперлась на все замки, чтобы бывший не вошел? Хочется сорваться, успокоить, прижаться к коленочкам – губами, щекой, шептать что-нибудь успокаивающее, потом уткнуться лицом в живот, заскулить, рассказать, как труп отчима нашел, как страшно это, и она пожалеет, она погладит. Ох, он завтра же это сделает!

Обернув ручку чайника полотенцем, Даня заливает кипятком кофе, черная жижа крутится воронкой. Звонок в дверь заставляет замереть, Даня медленно поворачивает голову в сторону коридора. Менты? Труповозка? Так рано? Невозможно.

В глазке маячит коричневый пиджак на серую футболку. Точно. Ты же следователь. Так быстро примчался – спустился с этажа выше, а? Дозвонился, значит? Блять, теперь и горе отыгрывать не придется. Даня распахивает дверь – и Антон удивленно присвистывает.

– О как, – проходит мимо, задевая Даню плечом. Хозяйский такой, уверенный шаг. Дане что-то мерещится в лице его, но в полумраке не разглядеть, в голове шумит ярость. – А я все думал, где я тебя видеть мог. Лет пять, наверное, назад здесь были, а?

Идут по коридору, Даня семенит следом, голос старается сделать жалким, но он едва не рычит.

– А вы… У соседки моей были, да? Поэтому так быстро?

Мужчина не оборачивается, шагает прямиком к комнате Андрея – дорогу помнит.

– Был.

– А что делали?

Антон толкает дверь – без перчаток, кому вообще интересна смерть алкоголика? Сотни таких случаев по городу, какой тут криминал может быть? В лицо бьет спертым и тошнотворным, но Антон даже не морщится, смотрит на Даню, словно тот глупость какую сказал, желваки ходят.

– Кроссворды разгадывали.

В комнате полумрак. Андрей висит, лицо совсем оплыло, стало черным, треники пузырятся в коленях, дерьмо под ногами засохло. Антон глядит на висельника с минуту, достает красную пачку «Святого Георгия», делает из рук колодец и чиркает спичкой. Даня стоит в дверях, прижимая к груди кружку с остывающим кофе.

– То есть ты пришел, а этот че? – Антон кивает на труп, выдыхает дым, стряхивает пепел на пол. – Уже так висел?

– Да я же не заходил к нему, зачем, – бормочет Даня, глядя в пол, хочет сделать глоток, но одергивает себя: нормальные, наверное, в такой обстановке ни пить, ни есть не стали бы. Но он ненормальный, ему этой кружкой Антошку забить чешется. – Думал, во сне обосрался, вот и воняет. Он же под себя ходит, когда нажрется. Я у себя форточку открыл, дверью хлопнул поплотнее, и нормально. Спал.

Антон затягивается, выпускает тонкую струю дыма прямо в сторону Андрея. Оглядывает убогую обстановку: голые стены, подоконник в пыли, матрас в желтых разводах на полу.

– Что-то, пацан, вокруг тебя все как мухи мрут. Сначала Анна Васильевна…

– Кто?

– Мать твоя, – Антон поворачивает голову, смотрит, как Даня отпивает кофе. – Кто хоронить будет?

– Родня у него есть. В деревне где-то. Пусть они и занимаются. Мне-то какое дело? Я ему никто.

Антон хмыкает, стряхивает пепел на пол.

– Ты к людям-то вообще хоть что-то чувствуешь?

Даня смотрит на синие руки отчима, на полоски от ногтей на вытянутой шее. Было в нем хоть что-то людское, кроме мяса и крови?

– К человеку – чувствую, – отвечает тихо.

Антон скользит взглядом по узкой комнатушке, делает последнюю затяжку, наклоняется и тушит бычок прямо о матрас, оставляя черную язву.

– Душно тут у вас, – говорит вдруг. – Тесно. Понятно, почему так, – кивает на Андрея, – зверь в клетке гибнет.

Звонок разрывается трелью – Даня неспешно отпивает кофе, он про милицию вообще не думает, в нем все заледенело, он двигается машинально, как робот. У нее, значит, был. Кроссворды разгадывали. Нет, она не предала, конечно, она ведь ничего о чувствах не знает толком, не знает еще, что моя, но скоро узнает, скоро я тебя, Дана, так к себе привяжу, что плакать станешь и в руки ко мне проситься. А Антон – пф, мелочь какая, разве это любовь была бы, если бы я от тебя отвернулся после такой ерунды? Мы будем вместе, и этого ничто не изменит.

Просто Антону переживать стоит, если было что.

Если между нами преграда, я ее по кирпичику разберу – я не оставлю стен, я войду.

Звонят еще раз – наряд, скорая. Сейчас начнется цирк. Истопчут все, сроду ботинки не снимут, хоть бы бахилы надели, скоты. Потом замывать все сто лет, ох.

– Открывай давай, че встал-то? – командует Антон, – стоит, главное, блять, с кружкой этой. Тебе кафе тут, что ли? Варенья к чаю принести?

Через пять минут квартира превращается в проходной двор: топот, треск рации, вспышки фотоаппарата, громкие голоса, даже смех. Даню вытесняют на кухню. Антон устроился на подоконнике, поближе к банке с окурками, Даня стоит, прислонившись к стене, скрестив руки; молодой опер с обветренным лицом размашисто записывает.

– …обнаружил примерно в восемь тридцать утра… Признаков жизни не подавал… Веревку срезать не стал… Распишись, – тычет пальцем в строку подписи, диктует: – «С моих слов записано верно» и роспись.

– Под хохлому? – не выдерживает Даня.

– Каво?

Даня качает головой, ставит кривую закорючку.

– Че вы вчера у Насти-то? – вдруг спрашивает Антон, сощуривается от дыма. Даня поднимает глаза, смотрит Антону прямо в лицо – утренний свет из окна безжалостный, яркий, все видно: на подбородке Антона, чуть правее губ, смазанный, едва заметный след

розовой

бледной

помады.

Ах ты сука.

Трогал ее. Губы у тебя сухие, и она целовать не станет, лез к ней своим ртом поганым, дозвонился, значит? Я эту помаду с твоей кожи вместе с мясом срежу, соскоблю с зубов, вот теперь тебе точно, мудак, переживать стоит. Зверь внутри бьется о ребра, воет, щелкает пастью, требует кость сейчас, вцепиться клыками в глотку, вырвать кадык с мясом.

– Че залип? Нормально все прошло? Че делали?

– Да так, – отвечает Даня и наконец поднимает глаза, встречается взглядом с Антоном. – Кроссворды разгадывали.

Глава 6. Логово

Красная ручка почти исписалась. Дана ведет бордовым кончиком по строчке: «Про-дам сроч-но… кв. № 9». Что? Дана перечитывает, теперь пытаясь осознать смысл, не выискивая опечатки в слогах. «Срочно. Продам 1-комн. кв. 1-й эт. Состояние среднее, требует ремонта. Торг. Адрес: ул… кв. 9».

Что?

Она отстраняется, промаргивается, протирает пальцем под нижним веком. Нет, не показалось. Улица, дом – мимо рынка, в знакомую арку, вдоль заснеженного двора, где стоит наряженная елка и качели под белыми плотными шапками.

Какое, к черту, среднее?

Дана утром вышла из девятой квартиры – и квартира эта находилась в очень неудовлетворительном состоянии. Чистая – но там же обои черновой ремонт прикрыли. Дана помнила, как еще при Анюте заглядывала в щель двери, пока нерасторопный Даня выходил к ней, – ну хлев, натурально хлев. Ребенку там вообще не место. Темный коридор упирается в тупик встроенного шкафа – в советских квартирах такие везде, деревянные, с белой потрескавшейся краской, – сырой от алкогольных паров воздух раздражает нюх и вызывает тошноту. Даня всегда в какой-то затасканной одежде, с засаленным воротничком, носки сползли, штаны большеватые, всегда обляпанный не пойми чем, щеки грязные. Дана улыбается воспоминанию умиленно – ну лапочка! Висел на дверной ручке, смотрел своими синими глазищами снизу вверх: «А мы пойдем чай пить? Ты приготовишь бутики с сыром?» Маленький и смешной лапочка, жадный до внимания и прикосновений – если бы мог, он бы весь день только и делал, что крутился у ног Даны: «Дана, посмотри», «Дана, расскажи», «Дана, дай руку».

Где тот малыш? Куда его дел этот широкоплечий парень в отглаженных брюках, от футболок которого пахнет стиральным порошком? Взгляд разве что остался тем же – правда же? Таким же голодным.

Утром она собрала в пакет из «Магнита» ночнушку, пару джинсов и блузок, белье на несколько дней и уже через полчаса стояла посреди комнаты бабушки Дани, осматриваясь. Заходить, зная, что Андрея вынесли совсем недавно, казалось чем-то кощунственным, все-таки человек умер – а они живут. Несмотря на отвращение к нему, от его смерти Дане мурашки бежали по загривку – едва ли она верила в потустороннее и мистическое, но в этом все-таки столько неправильного. Теперь, когда отчим умер, Даня вздохнет свободнее – бесчеловечная мысль стыдом жгла щеки, и Дана старалась спрятать ее поглубже. Вряд ли кто-то будет оплакивать Андрея; вряд ли вообще кто-то вспомнит, что такой когда-то существовал. После смерти легко ненавидеть злодеев – настоящих, форменных, вроде Головкина или еще какой мрази, а когда жил человек сорок лет – и ни туда, ни сюда, ушел из мира, и мир стал лучше, то ему даже посочувствовать хочется: чего же ты, Андрей, слова хорошего за жизнь никому не сказал? Руки не подал, не помог? Почему не жил как человек, почему как насекомое – от крошки до капли, только небо коптил? Вот уходят порой люди – оставляют после себя пустоту, которую даже заполнить нечем, ну нет ничего настолько ценного; Андрей же умер – оставил мокрое пятно, которое Даня затер тряпкой.

Честно говоря, Дана готовилась к войне с грязью – натягивать желтые резиновые перчатки и оттирать со стола въевшиеся круги от бутылок, выгребать из углов пыль вперемешку с окурками; она ждала, что придется отмывать и убираться – словом, драить, – но здесь… Ну… Одеяло новое, в хрустящем пододеяльнике, подушка в кипенно-белой наволочке. Пыль везде протерта – и не пахнет бабкой или старьем, пахнет, как во всей квартире, резкой, химической чистотой. Не валяется нигде пустых литрушек из-под «Журавлей» и смятых темных полторашек из-под крепкой «Охоты»; на кухонном столе не стоят закуски и заветренная колбаса; в туалете нет следов рвоты и вообще каких-либо следов – только сверкающий фаянс, рулоны бумаги на бачке и веник в капроне, стоящий в углу.

Словно Андрей никогда в этой квартире не жил.

Даня вился вокруг нее, заглядывал в глаза, суетился, хватаясь то за чайник, то за кружку. Он походил на щенка, который не верит, что его наконец-то пустили в дом.

– Я комнату освободил, Дана, – бормотал он, и ключ дрожал в руке. – Вот, смотри, здесь чисто. И в ванной… Я тебе новое полотенце куплю, щетку… Ты только скажи, если что не так, я переделаю. Я все переделаю.

Трогательный мальчик, который боится не угодить, – Дана даже моргнула. Ей показалось? Приснился ей остекленевший взгляд, кровь на подбородке, горячие руки на ее икрах?

Колено, которым задела арматуру, жгло.

Дверь открывается, и Нина Александровна, культурный обозреватель (и наборщица текстов «купи-продай»), бросает на стол еще пачку объявлений.

– Эти дизайнерам отношу?

– Да, – Дана передает проверенные листки, – отнесите, пожалуйста.

Вытягивает пальцем квадратик офсетной бумаги, смотрит на черно-белое изображение колец на шелковой подушечке. «Поз-дро-вля-ем с Днем свадьбы… Желаем любви» Дана зачеркивает «о» галочкой, в клюве вписывает «а», зачем-то резкой линией перечеркивает слово «любви» – она ведь корректор, она исправляет: никакой любви после свадьбы. Еще и еще, дожимает пасту, пока вместо жирной полосы не остаются бледные, рваные царапины, растирает черту пальцем, протирая газетенку, оставляя на подушечке кровавый отпечаток. «Любви» не стало – на ее месте зияет рваная дыра с багровыми и лохматыми краями.

Мразь.

Сломанный нос? Мало. Надо было раздробить челюсть, чтобы больше не смог рта открыть и имени произнести, чтобы жрал больничную еду и захлебывался кашей, как она захлебывалась слезами все годы брака. Чувство отмщения – пусть небольшого – заставляет улыбнуться, вот где бабочки в животе! Хорошо Даня его ударил, славно, так, что Дима понял, каково это – когда тебя, а не ты, когда над тобой власть, а не ты над кем-то. Даня не спрашивал, за что, не говорил «сама виновата» или «пиши заявление», Даня просто сбил Диму с ног и расквасил нос до кровавых соплей.

Дана закусывает щеку изнутри.

Торг, срочно… Ведь только утром заехала – неужели у Даниила проблемы из-за Димы? Дана выдыхает, откидывается на стуле, глядит в низенькое окошко, выходящее на кирпичную стену. Дима бравировал связями, рассказывая то про дядьку в ФСБ, то родственник вдруг оказывался дядькой в СК, то дядькой в новом, малопонятном центре «Э». Снежок прилип к красному кирпичу, погода вдруг подобрела, стало чуть теплее. Мимо прошли студентки – наверное, договаривались насчет подработки в редакции, – в меховых жилетках, модных уггах, которыми набит «Центробувь». Ах, девочки, думает Дана, получайте пятерки и трудитесь, не спешите сунуть палец в кольцо и шею в петлю.

Дверь снова открывается, впускает шум узенького коридора – дедушка с НЛО снова пришел и доказывает, что у него все письма на руках, в том числе официальная декларация о намерениях с Альфа Центавра.

– Я еще не проверила, – говорит Дана не глядя, снова склоняется над столом и глядит в дыру объявления о чьем-то счастье.

– Ну, в этот раз без штрафа.

Антон отлипает от косяка, закрывает за собой дверь, и в комнатушке становится тише. Дана выдыхает, садится полубоком, подпирает щеку кулаком. Антон приваливается бедром к столу, нависая сверху, достает сигаретку и просто крутит в пальцах, трамбуя табак. Хочет занять руки – нервничает, видно. Еще бы. В тот вечер, когда за Даней закрылась дверь, Дана уснула мгновенно, просто отключилась, как вырубается свет после нажатия на клавиши выключения. Очнулась – в комнате темень, потянулась к сотовому в сумочку, а там с полсотни пропущенных от Антона.

– Че пришел-то?

Тогда или сейчас – Дана не уточняет, она выпрямляется, отвернувшись, смотрит в стол и, как сигарету, крутит ручку в пальцах, играет с колпачком.

– О нас пришел поговорить. Че ты сама хочешь-то?

Дана медленно поднимает взгляд, упираясь в матовую пуговицу на коричневом пиджаке, потом выше – к лицу, закатывает глаза. О нас? Шумный вздох, грудь поднимается высоко, ручка с глухим стуком падает на стол и катится к краю. Какие могут быть «мы», когда до сих пор на шее чудится удавка, когда до сих пор першит в горле и жжет в легких? Возможно ли теперь нормальное «мы», как у всех? Чтобы прогулки по единственной пешеходной улице, походы за фужерчиками в «ПосудаЦентр», одна страница во «Вконтакте» под общей фамилией и милые брелочки в подарок, купленные на бегу в «ЕвроСети», – будет ли? Да и надо ли? Дана снова принимается за руку, переворачивает квадратик объявления и рисует вихри на обратной стороне.

– Да ничего я не хочу, – завитки густые, частые, агрессивные. Хочу, чтобы бывший мой подох, понимаешь? Справедливости хочу. – Покоя, разве что.

– Покоя… – повторяет Антон задумчиво, закладывает сигарету за ухо. – Ольга говорит, он бил тебя? Бывший твой. Че в милицию-то не шла?

А зачем, думает Дана, чтобы слушать, что сама виновата? Слушать аргументы забрать заявление, потому что «завтра, может, помиритесь, а ему статья»? Да и кто бы выпустил за порог, дойти до ментовки? У него же там то ли дядя, то ли друг, то ли кто…

– Да вот вызвала вчера на дом, решила о нападении заявить, а милиция с поцелуями полезла.

– На дом… – Антон поворачивается, берет кружку Даны, вертит в руках, разглядывая белую надпись «Нескафе» на ярко-красной керамике. Трогает вещи без спроса, как вчера без разрешения полез в рот. – Вызвала. Я тебе что, проститутка, что ли? – Дана пожимает плечами, Антон ставит кружку на место. – Ладно тебе. Давай, мир, – он поднимает руки в жесте «сдаюсь», – провожу тебя домой в качестве извинения.

– Дак я ж на машине.

Дана всего на миг стреляет глазами влево. Черт, и прилип же… А она Даню уже обещала забрать после уроков. Уже и как-то развеяться не хочется после той вылазки в клуб. Разве что сходить и прояснить уже эту мутную, неоконченную историю, тянущуюся со школы. Дверь открывается, и в проеме показывается макушка Оли. Увидев Антона, Ольга строит гримасу и брезгливо бросает «Фу, Антон Евгеньич». Голова тут же исчезает.

– Значит, ужином угощу. В центре суши-бар какой-то открылся. Рыба и рис. Говорят, вкусно. Пойдем, а? – мужские пальцы грубо сгребают объявление с дырой там, где держалась «любовь». Он подносит к глазам и смотрит на Дану в образовавшуюся щель. – Даже приставать не стану. Слово офицера. А потом до подъезда проведу – под конвоем пойдешь, не тронет никто.

Дана улыбается тусклой улыбкой, кидает в него ручкой – дурак! Идиот наивный – кто меня тронет, когда у меня нож с берестой в ручке лежит в сумке, ждет ладони? Теперь-то она готова, теперь не застать врасплох, теперь она точно знает: это не машина показалась в потоке, это не просто «цвет, как у него», это точно Дима. Пусть сил действительно ударить нет – есть только нож в сумке, острота лезвия, но этого уже достаточно, чтобы стать спокойнее.

В это время, в квартале от редакции, в квартире номер девять, Даня готовился встречать Дану. Сегодня, на счастье, ко второй смене, поэтому времени много. Прибрался он в тот же день, как Андрея завернули в его же засаленное тонкое одеяло и, уложив на брезентовые носилки, вынесли в «газельку» с надписью «Ритуальные услуги» на борту. Ребята не церемонились: ручка выскользнула, и башка покойника сбрякала о порог квартиры. Потом парень чуть старше Дани вернулся и потребовал пятисотку за заботу – Андрей залез к нему в карман последний раз. Проводив гостей, Даня в первую очередь вымыл пол на кухне и в коридоре – руками, а не шваброй, чтобы дочиста, с силой отжимая тряпку в пластиковое пятнадцатилитровое ведро, которое досталось вместе с груздями от соседки напротив, той, что скончалась еще в седьмом году. Потом, конечно, комната Андрея – господибожемой, ну как может засраться человек! В нос ударило так, что заслезились глаза. Пахло гниющим заживо человеком, кислой, нестираной одеждой, застарелой мочой.

Масштаб при свете впечатлял – Даня встал в дверях, прикрыв рот рукой и с брезгливостью рассматривая этот пиздец. Посередине – тонкий ватный матрас в бурых и желтых разводах. Здесь Андрей потел, здесь пил и разливал спиртное, здесь мочился под себя, когда отрубался в алкогольном обмороке. Рядом – несколько пятилитровых «сисек» «Багбира» и батарея темного пластика крепкой «Охоты» на два с половиной литра вперемежку с прозрачным стеклом водки. Некоторые пустые, некоторые – с мутной желтой жидкостью, и Даня едва сдерживает рвотный позыв. Вот сука, ссал прям тут. Обои черные от курева – все-таки дымил в комнате, подлец, – на пыльном подоконнике высятся горы посеревших бычков.

Стянув с себя футболку и обмотав ткань вокруг лица, Даня вошел, чувствуя, как подошва тапочек прилипает к полу на каждом шаге. Рука в плотной перчатке сжимала черный плотный пакет на двести литров.

Спустя три смены перчаток комната перестала выглядеть как свинарник, матрас отправился на помойку. От Андрея не осталось даже мусора.

Пары смеси «Санокса», хлорки, уксуса и лимонной кислоты выжгли слизистую в носу, горле – и кашель до сих пор рвет легкие. Даня открывает дверцу интеллигентно урчащего «Электролюкса», раскладывает продукты. Погода кажется теплой только из дома, пока глядишь на снежок, прилипающий к стенам, но на деле из-за влажности мороз жуткий. Даня вытирает текущий с холода нос и кладет на полку куриное филе на подложке. Потушит на ужин в томатной пасте, отварит макарон, сделает бутерброды с сыром – его подплавит в духовке, чтобы стекал по ребру батона. Закашлявшись, Даня вдруг морщится от позора, вспоминая, как застыл перед вывеской «1000 мелочей», – на полном серьезе планировал зайти и купить свечи. Ха-ха! Свечи, блять, и курица с макаронами.

Чересчур. Подумает, что я щегол какой-то.

Пальцы нащупывают в пакете бумажную коробку. Мюсли, с шоколадом и фундуком, стоит такая триста с чем-то рублей. Для Даны – не жаль вообще, ни семи тысяч на цветы, ни трех сотен на завтрак, он бы вообще деньгами ей слезы вытирал, как платочком. Это ведь просто бумага, только вот побольше бы таких бумажек в кошельке, а то похудел с такими тратами. Но ничего. Скоро налички на все хватит. Даня ставит мюсли на стол, к банке кофе. Денег не жалко – жалко, шкафов нет, как у Даны дома. Вот бы она вышла к нему, теплая еще ото сна, с красной полосой от подушки на щеке, вот она потянулась за мюсли, встала на цыпочки – и футболка бы задралась, обнажая белье, и Даня бы сел на колени, повел ладонями с напряженных икр к бедрам, прижался губами к молочным и мягким ягодицам.