Щенок

– Пошли, – бубнит Антон. – Заявление напишешь на благоверного своего. Снимем побои, закроем урода.

– Антон… – Дана выдыхает с шоком, и Даня выпрямляется, улыбнувшись хищно. – Ты мужик или нет?

– А ты че, сомневаешься? – в голосе мента проскальзывает обида. – Доказательства нужны? Могу продемонстрировать.

Пачка риса лопается в руках, и зернышки стучат по керамограниту. Даня сжимает челюсти. Я тебя урою. Она отказала, сказала «нет», а ты все еще рыло мочишь и яйца катишь? Когда я, как ты выразился, любовничек, в двух метрах от вас стою? Ты специально меня драконишь, ты ждешь, когда я выйду и хлебало тебе разнесу, потому что Дана тогда пожалеет? Нет, по себе сужу – ты, надеюсь, видишь во мне сопляка, с которым Дана тусит из жалости, хотя я час назад ебал ее так, что она изошлась на крик, и я в ней столько любви к себе поселю, только скройся, уебок.

– Ну а что толку, если я ему пистолетом перед носом помашу? Че он, послушает? Мать я ему? Воспитательные беседы вести? – Даня слышит усталый выдох. – Я вот, кстати, по этому делу как раз, Дана Игоревна, вас удачно встретил, – Дане приходится напрягаться, чтобы расслышать дальше, он стоит сморщив лоб. – Ты вообще в курсе, что бывший твой, Бахтин Дмитрий Олегович, в квартиру к твоему любовничку наведывался. Добрые люди суженому твоему нашептали, что ты к мальчику переехала. Адресок слили. Я тебя предупредить хочу… Мрут вокруг твоего мальчишки все, как мухи. Странно это, Дана. Настя еще, племяшка моя, на ухо присела. Учится с ним в одной шараге. Плохое говорят про твоего мальчика… Доказательств нет, и хрен их достанешь, чистый он, как стеклышко, но съезжала бы ты от него.

– К этой теме больше никогда не возвращайся, – отрезает Дана, и сердце могло бы петь, обливаться слезами счастья, но Антон копает про бывшего, значит, родители обратились, значит, им остались считанные часы. Не идиоты же в милиции работают, в самом деле, из «Одноклассников» ниточка крепкая ведет до дома – а там вызовы на допросы, там Настины слова про заброшку; там, в подвале заброшки, плавает мужской торс.

Да ебтвою мать.

Даня представляет, как берет банку маринованных грибов и с силой вколачивает Антону в висок. Он все еще прислушивается, и, ступая аккуратно по рассыпанным зернам, выходит из-за угла – как раз в тот момент, когда Антон склонился над Даной, и обрывок злой фразы долетает до слуха.

– Слышь, Шиш, поебывает он тебя, а? Ему восемнадцать-то хоть есть?

Он говорит еще что-то, и Дана, опешив, влепляет Антону ладонью.

Труба тебе, Антон.

Даня рвет с цепи, врезается в следака всем весом, прямо плечом в грудину, стараясь сшибить с ног; Антон влетает в холодильник с сыром и, порушив полки, тут же выпрямляется – это тебе не пьяный отчим и ленивое мясо Димы, это ментовская выучка и сухие мышцы, Даня рычит, снова впечатывает в полки, бьет коленом куда-то в бедро, лбом с маху заезжает в нос, пытается вцепиться в горло, порвать, задушить. Ярость и чистый адреналин размывают движения, картинку перед глазами, Даня действует резче, но у Антона – опыт, рефлексы, выработанные за годы службы. Он делает жесткую подсечку, Даня теряет равновесие, валится, только успевает схватить соперника за рукав, и оба с грохотом рухнули на пол, прямо в бруски сыра. Дана кричит, вцепилась Антону в куртку, пытается оттащить, но Даня оказывается сверху, и она выпрямляется, молотя одноклассника сумочкой по плечам: «Хватит, хватит!» Возня со стороны, наверное, уморительная, если не знать, что каждый готов убить.

– Ты труп, сука! – хрипит Даня, пытаясь подмять под себя, но в скулу прилетает костлявый кулак, Даня дергается, дезориентированный, ослепленный темным всполохом, и получает второй удар – в лоб, его инерцией бросает на спину, голова откидывается назад, затылок стучит о керамогранит, Антон рывком падает на него, заносит руку, Даня едва успевает прижаться ухом к плечу, и костяшки врезаются рядом с громким звуком.

– А ну стоять! – басит охранник откуда-то сверху. – Разошлись, блять!

– Не трогайте! Пустите! Даня! – крик Даны пробивается через шум в башке, и мех щекочет щеку, когда она прижимается к Дане, упав на колени. Антон поднимается, улыбается кровавым ртом, отряхивает пуховик от риса – в драке они оказались там, где подслушивал Даня.

– В милицию звоните, что стоите-то! – возмущенно кричит возрастная тетка в рыжей дубленке, шапка съехала на глаза. Вокруг, оказывается, уже толпа собралась. Антон резко вскидывает руку во внутренний карман, достает вишневого цвета корочки, раскрывает движением.

– Да здесь, здесь милиция родная, – рявкает он, обводя толпу злым взглядом. – Цирк окончен. Расходимся!

Охранник тушуется перед властью, делает шаг назад и, смешно размахивая руками, как пингвин на льдине, начинает разгонять людей. Когда Антон приближается, Дана тут же выползает вперед, закрывая Даню грудью, расправив худые плечики, и из-за шубки она больше похожа на нахохлившуюся синицу, и Даня крепче обнимает, притягивая к себе, умирая от умиленной сентиментальности – и перед ней отступает боль. Антон замирает и затем, причмокнув, смачно схаркивает кровь в сантиметре от коленей девушки.

– Повестки жди, Дана Игоревна, – но смотрит с презрением на Данилу. – Расскажешь, куда бывшего мужа дели.

Развернувшись на каблуках, он уходит, по пути с силой пнув наполовину пустую пачку риса. Уборщица начинает вазюкать шваброй поодаль, рис скрипит на тряпке, Даня, выдохнув сквозь зубы, поднимается с трудом. Дана подставляет плечо – маленькая моя забота, – Даня опирается, но не сильно, чтобы не сломать весом. Голова гудит, во рту солоно и горячо, язык натыкается на рваную плоть внутри щеки. Он отрывает зубами мясо и сплевывает красный сгусток, вытирает подбородок рукавом. Поворачивается к Дане, и губы разъезжаются в жутковатой блаженной улыбке. Дана накрыла грудью, под удар подставилась, со всей своей птичьей силой налетела на Антона и давай клевать, мой воробушек.

– Дана, – говорит хрипло, целует в лоб, – ты подожди меня здесь, ладно? Минутку. Я сейчас за льдом сгоняю в мясной отдел, ты не ходи никуда, здесь стой.

– Не уходи, – она тянет за рукав, встает на цыпочки, жмется лбом к подбородку, – пойдем отсюда просто. Там, на улице, снег – приложим, и синяка не будет.

– Дана, – лицо берет в ладони, заглядывает в глаза, говорит твердо, – стой. здесь.

Она кивает, поджав губы, чтобы не расплакаться, потому что слезы жгут слизистую носа, просятся наружу, тянется ртом к челюсти – просто чмокнуть, – и он, напоследок прижавшись губами к щеке, бежит к выходу, расталкивая покупателей. Проскальзывает между людьми в открытую дверь под недовольный взгляд охранника, ледяной воздух обжигает потное после драки лицо, мороз бьет наотмашь.

Антон уже на парковке – из покупок только полторашка в руке. Он подходит к серебристому «Фольксвагену», пикает сигнализацией, желтые фары вспыхивают на секунду, как маяк, выглянувший в тумане и зовущий разбиться о скалы.

– Эй! – кричит Даня и тормозит у машины. Антон даже рукой к кобуре не повел – уверен в себе: перед ним малолетка, который только что получил тычка в зубы, смысл дергаться?

– Чего тебе, убогий? – он усмехается, открывая водительскую дверь, и кидает полторашку на сиденье. – Добавки захотел?

Даня улыбается, и выходит жутко, потому что сейчас точно не улыбаться нужно – каяться и прощения просить в ногах. Трещина на губе натягивается до предела.

– Я тебе покажу, где Дима.

– С чего вдруг такая щедрость? – цедит Антон сквозь зубы. Видимо, предполагал, что Дима мертв и он говорит с убийцей. – Страшно стало?

– Страшно. За Дану страшно, – признается Даня, – ты же ее по ментовкам затаскаешь. Я сделку хочу: меня забираешь, ее не трогаешь.

– Сделки, дружок, в кабинете следователя заключают, – Антон кивает на машину, – садись. Прокатимся.

– Не, – Даня качает головой, – дай попрощаться с ней хотя бы, – он облизывает губы, и кровь на вкус сладка. – Приходи завтра к арке. Только один приходи, и тогда поеду.

– Ты че, малец, мне условия ставить будешь? – Антон хмыкает, но в машину не садится, стоит, барабанит пальцами по кузову. Пар вырывается облачком изо рта. Ага, заманчиво звучит? Конечно – я же просто пацан, которому ты сейчас в морду насовал, сопляк, что я тебе, волку матерому, сделать смогу? А ты и дело сам закроешь, и Дану в оборот вернешь – тебе и замок, и принцесса, соглашайся, Антон. Я ведь и по-другому могу заставить. Диктовать условия? Хм.

– Буду, – жмет плечами Даня, – ты как докажешь, что это я сделал? А тут я сам… Если придешь с нарядом, – он понижает голос, – я скажу, что ты мне угрожал. Скажу, что бил меня, заставлял на себя вину взять. Побои сниму, свидетелей в магазине – куча. Прикинь, история: пьяный мент в нерабочее время доебался до подростка из-за телки. Бабки подтвердят, как ты меня по полу валял и корочкой перед носом махал. Скажу, что я все выдумал от страха, и тебя самого за превышение попрут, – Антон мрачнеет, и Даня требует: – Нужна явка с повинной – приходи один.