Щенок

Ведь то, что она решит, это и есть судьба.

Только у Даны трясутся руки. Можно намазать губы, но не скроешь дрожь; можно надеть блузку, но ткань не станет тюрьмой для обличителя в клети ребер; можно натянуть улыбку даже и нормальность носить как маску – а чего нет, можно все, – однако придется сжать зубы, чтобы не проорать: «На помощь!» Закрыв обратно дверь, Дана медленно плетется в объятия Дани, утыкается лбом в грудь – и если нож всегда у Даны, она только что спрятала лезвие в ножны и ответила: «Я нас не выдам».

У Даны трясутся руки, поэтому СМС Ольге пишет сам Даня: «Олечка, приболела :( Предупреди, пожалуйста, Нину Александровну, что сегодня пусть за текстами сама присмотрит». У Даны трясутся руки, поэтому Даня позаботится обо всем – и теплый чай в постель (поставил на пол у кровати, у своей кровати, потому что Дана тут же проваливается в сон), и встреча риелтора.

Вот тогда, спустя несколько часов, когда Дана тревожно вздрагивала от кошмара, в квартиру номер девять на такси с желтыми наклейками «Максим» приехала Лариса Николаевна.

Даня открывает дверь – улыбается в тридцать два зуба, пропускает внутрь. Запыхавшаяся – пойди, попробуй такие толстые ноги поперебирай, – со свекольным румянцем на щеках и винной помадой, похожая на доброго порося, Лариса Николаевна вваливается в квартиру, и от нее пахнуло крепким морозом и коньяком. Поправив мутоновую шапку с бровей и шмыгнув сопливым носом, женщина тянет молнию до самых колен, склоняется, вытягивая заевший замочек.

– Чем это пахнет у вас? – пальцы, красные и толстые, как шпикачки, никак не справляются с собачкой, и она просто дергает полы пуховика в стороны. Снимать верхнюю одежду Лариса Николаевна брезгует – это видно по тому, как скуксила нос, когда взглянула на вешалку. Дело не в чистоте – у Дани с пола есть можно, просто Лариса Николаевна презирает бедность и кичится состоянием, сколоченном на обманутых стариках. Она освобождает белые, рыхлые кольца шеи от шарфа, и массивный гранат в золотых тисках, застрявших в жирных складках пальца, блестит кровью.

Опять принюхивается, замечает Даня. Видит, как морщится нос, как ползут к переносице брови. Терпеть недовольно поджатые губы тяжеловато, хочется сдерзить и вышвырнуть из квартиры, но в объявлении черным по серому написано: сделки любой сложности, поэтому Даня обнажает зубы в самой милой своей улыбке.

– Да так, – Даня пожимает плечом, – фарш молол на беляши.

– А-а-а, я и чувствую – мясным душком дает, – она приосанивается, оглядывается. – Ремонт затеял? Перед продажей-то надо было хоть обои посвежее поклеить.

Выуживает из сумки обычный компактный «Кэнон» в цвете металлик, щелкает коридор, заглядывая в блеклый экранчик, и Даня стоит за ее спиной. Снимает место преступления. Менты комнату Андрея оцифровали так же. Вспышка на секунду выхватывает из мрака пожелтевшую от времени газету, крупные заголовки и черно-белые фото. Переваливаясь, как утка, Лариса Николаевна подходит к ванной – открывает дверь и машет перед носом пухлой ладошкой.

– Господи, – выдыхает она, вытянув губы трубочкой, и мгновенно скукоживается, становится похожей на припудренную курагу. – Вы че здесь, дезинфекцию проводили?

– Ванная же. – Даня упирается косяком в плечо. – Тут всегда так.

Щелчок, вспышка, дирижабль им. Ларисы Карпенко движется вглубь квартиры, и Дане зудит проткнуть обшивку иголкой, чтобы посмотреть, как она сдуется. Квадратов сколько? Пятьдесят пять. Ну, это с балконом. Не, не застеклен. Ремонт не делали, да, но за чистотой следили, тараканов и чего-то такого нет, за черновую отделку поди сойдет? Сантехника… Ну, советская… А вот проводку обновляли в нулевых, это точно: Анька бабушке в укор ставила, когда та деньги прятала, вот, мол, муж менял из своих, а ты жмотишься. Объявление давал, конечно, никто не откликнулся. Соседи хорошие: напротив вот вообще тишина, там бабушка умерла году в седьмом, внуки не спешат за наследство драться. Район, опять же, до рынка недалеко. Лариса Николаевна то кивает, то качает головой.

– А причина продажи?

– Переезжаем, – отвечает Даня и загораживает собой комнату, где спит Дана, – вы простите, там…

– Ну? Что там? – Лариса Николаевна делает жест ладошкой: «отойди». – Труп, что ли, прячешь?

– Да нет, – Даня мешкает. – Девушка моя… С ночи спит. В ларьке вот тут… Перед домом, видели? Там еще обувь и часы ремонтируют. Она в ночную там, пивом торгует. А труп вчера еще вынесли.

– Ха-ха, Петросян, – но в голосе вообще нет веселья, только раздражение. – Подготовиться надо к приходу-то. В «Одноклассниках» мне можешь потом выслать?

– Не, – Даня улыбается виновато, но с места не двигается, стоит скалой. Он чувствует себя драконом, охраняющим золото, и огонь жжет легкие. – Нету фотика у меня. Но там нормально все, честно.

Щелчок, вспышка, и Даня жмурится.

– Смотри мне. Когда с покупателями приду, показать сможешь? Чтобы не краснела я?

– Да правда девушка спит, – Даня даже обиделся.

– Ладно… – Лариса Николаевна убирает фотоаппарат в сумку, – пошли, проводишь меня. Заблужусь в твоих хоромах. Мебель в бабкиной комнате оставляете? Не поедешь же с ней поступать. Куда переезжаете-то, в другой город?

– Не. В другую страну, – Даня опускает глаза, и во взгляде нельзя прочесть, что эта страна называется «Мы». – Поэтому продажа срочная. Я, если что, и на скидку готов, вдруг получится на неделе на сделку выйти?

– Я тогда плюсом три процента возьму, – заключает женщина уже у порога, руки снова дергают замочек пуховика, она морщится, принюхиваясь. – Ты только проветри тут, ясно? Скидку сделаем, но не сильно большую, а то сама с голой жопой останусь, куда мне твои копейки?

– Не знаю, – равнодушно жмет плечом Даня, – пуховик себе возьмете новый.

Лариса Николаевна что-то фыркает про юмориста и выступления у Регины Дубовицкой, и дверь, наконец, закрывается, Даня выдыхает, ноги сами движутся в комнату, там спит она, там волнуется она, там она ищет опору, ищет фундамент, чтобы опереться, и Даня подставит плечи, спину, грудь, голову под ступню. Дверь скрипит, нужно смазать петли и переехать; Дана лежит на матрасе, который Даня кромсал ножами. Волосы на подушке – темный нимб; плечо молочное – синь мертвеца, и Даня вздрагивает и тут же входит, садится на корточки перед кроватью, в лицо заглядывает, костяшками пальцев синяк гладит. Хочет спросить – больно? да только, конечно, больно; конечно, страшно; это, конечно, ад. Может быть, и сама мечтала, только одно дело – представлять перед сном реванш, и совсем другое – ранить или убить. Но я исполню мечты, Дана, все смогу, ведь я обещал, Дана, что сделаю тебя зависимой, обещал, что подсажу, и приход не всегда бывает сладкий,

но ты полюбишь меня.

Других вариантов у нас нет.

Сквозняк по полу холодит пятки, гонит снежную пыль, Леве с плаката «Би-2» хочется отвернуться, не видеть, как Даня смотрит: голодно, по-звериному, с обожанием. Дана переводит взгляд со стены на парня, шмыгает носом, на наволочке – темное влажное пятно. Плачешь, заинька? Конечно, поплакать надо, улыбается мягко Даня. Мир, должно быть, перевернулся, и озера упали в небо. Невинный соседский мальчишка, которого поишь чаем и учишь правилам русского языка, вдруг показал клыки – и о боже, они в крови, о боже, челюсти клацают у лица, пасть вязнет в горле у подлеца; о боже, Дана, ты страшилась взглянуть в глаза, а в них гром и сверкает огнем гроза. Это, наверное, просто жуть: ты не заметила, что варишься в кипятке, ведь я добавлял градусов по чуть-чуть.

Даня выпрямляется, и тень накрывает Дану. Видишь, милая, я не просто взрослый, я рослый, все говорят: я пошел в отца, но после работы вместо уроков я пропадаю в зале, иначе как бы мышцы такими стали? Стягивает футболку, и Дана жмурится, лепечет: «Не надо», и он замирает тут же, возвышается каменным изваянием.

– Дана… – голос молящий, тихий, испуганный чуть, – неужели меня боишься? Не надо… – повторяет он, пальцы дрожат, касаясь ворота. – Ты боишься, что я риэлтора позвал, квартиру продаю? Я тебя не брошу, ты как такое… Как в голову пришло…

Задохнувшись возмущением, резко стаскивает футболку, комкает и бросает в ноги. Правое веко опять залипло, Даня жмурится, моргает, пока забирается на кровать, ложится сзади, холодной ладонью скользит от плеча к локтю, и за ней успевает волна мурашек, он зарывается носом в волосы, шепчет в шею. Ты ведь здесь, ты моя, ты наконец-то в моих руках, как я могу с тобой расстаться? Даня сгребает Дану в охапку и жмет к себе.

– Я не могу тебя не касаться, – сглатывает, облизывает пересохшие губы, льнет жарким ртом к лопатке, и слезы счастья слова глушат. – Я люблю к тебе прикасаться, не могу остановиться.

Она кладет руку поверх его, переплетает пальцы, сжимает крепко, и он выдыхает шумно. Господи, сколько счастья, как унести в ладонях?

– Я не тебя боюсь, – всхлипывает Дана, вытирает мокрый нос о подушку. – Я боюсь того, что ты сделал.

– А что я сделал? – удивляется Даня, и получается даже искренне.

– Человека…

– Расчленил? Дана, ему не было больно, он ведь уже умер. Я ведь не зверь, я бы не стал его мучить, – врет он, и жмется улыбкой к шее, – все еще боишься?

Даня чувствует, как сердце стучит под пальцами, как под губами бешено шкалит пульс.

– Себя боюсь. Я бы еще раз в него нож воткнула.

Даня едва не спускает в штаны, спазм поднимается с паха, желудок крутит, он жадно кусает шею, слизывает укус, вжимается телом и замирает, стараясь держать дистанцию в миллиметр, скрежещет челюстями так сильно, что громко стреляет в мозг. Под лобком болит, тянет, головка прижимается к животу, упирается в ремень брюк – вынуть из шлевок, потянуть собачку молнии вниз, спустить под яйца, снова в тебя войти, в тело вжаться и в тебе остаться.

Я люблю тебя, Дана. Так люблю…

Выдох бежит по шее, пальцы дрожат на изломе бедра – еще немного, и дернет к члену, но дистанция – миллиметр, ведь она не должна бояться, и Даня голод хоронит за стиснутыми зубами. Дана плачет еще недолго – то ли от шока, то ли от счастья тоже, и, несмотря на день за окном, засыпают оба: с Даной приятно спится, словно сердце теперь на месте, словно механизм наконец-то вошел в пазы.

Сон приходит дурацкий. Все мутное, желто-красное, как в фильме про мексиканский картель, зеркало запотело и течет алым бисером, в ванне на малиновом желе покачивается торс Димы, голова его пялится из раковины, рот кривится, обнажает красные зубы, в уголках губ засохла розовая пена, в щетине застряли ошметки жил и жира. Дана пальцами прикрывает мертвецу веки: спи, не гляди на нас. У Дани в руках – изогнутая игла, прочная, с широким ушком; Дана ближе к нему подошла: «Пришей», – просит, и голос звучит под мозгом, в кости у скулы. Игла касается тонкой кожи под самым сердцем, выходит с багровой жемчужиной на конце, и Даня с восторгом глядит на кровь. Он рвет Дану на себя, прокручивает острие у своей груди, затягивает нить туже.

«У нас сердце теперь одно», – снова звучит под ухом, и Даня плачет, просыпается в тихих всхлипах, похожих на скулеж. Рука, на которой уснула Дана, затекла до потери чувствительности, пальцы колет, он сжимает и разжимает кулак и аккуратно, чтобы не разбудить, притягивает Дану ближе. Ладонь ложится под грудь, проверяет целостность шва.

Сумрак повис в комнате сизой дымкой, окна соседнего дома отражаются в пузатом экране «Горизонта». Под ним, рядом с DVD, лежат кассеты с мультиками, Даня особенно любил «Спирит: Душа прерий», потому что Дана подарила ему пенал на десять лет с гордым жеребцом, и Даня, увидев на прилавке кассету с похожим конем, вытащил у Ани семьдесят рублей «детских», спрятанных в кармане халата. После кражи Андрей кулаком выбивал дух, и Даня умер бы счастливым. «Лило и Стич» Даня любил за мечту: что его, зубастого, дефектного зверька, тоже ждет семья. Вечер давно наступил, может, уже часов пять, темнеет все еще рано. Чай на полу, наверное, ледяной. Дана ворочается, оказывается к Дане лицом, и он разминает затекшую руку, тянет одеяло выше, укрывая девичьи плечи, склоняется к ее лицу, трется носом о кончик носа, целует нежно, жмется ртом, язык чуть касается горячих губ.

– Кушать хочешь? – мурлычет он, и само как-то просится говорить тише, не рушить хрупкое, что едва-едва между ними выстроилось, протянулось прозрачной паутинкой, будто оно испугается громкого звука. – Не ела ведь ничего.

У самого голод желудок скручивает в узел, но сперва – она, она нужна здоровой, нужна сияющей, сытой, теплой, мягкой и любимой. Горячая ладонь скользит между телами, на живот ложится, большой палец выписывает круги. Даня упирается своим лбом в ее, и она, наконец, оживает, рассуждает о бытовом.

– Курица там… В комнате.

Голосок у нее тонюсенький, сиплый после сна, но она тает в его руках, и это реальность, а не больное воображение, и Даня снова тянется за поцелуями. Слава богу, успокоилась, льнет к нему, и призрак смерти покинул дом. Люди умирают каждый день, лучшие люди, академики, работающие над лекарством от рака, ученые, изучающие глобальное потепление, математик, остановившийся в шаге от доказательства гипотезы Римана, – рано или поздно над каждым на крышку гроба падает горсть земли. А ты переживаешь из-за бывшего мужа, который издевался над тобой и пытался задушить?

– Филе, наверное, испортилось уже, – вторит он с безмятежной улыбкой. Вот так, умница моя, забудь о том, что случилось вчера, теперь мы с тобой будем жить. – Давай в магазин сходим?

Как нормальные люди, как за покупками ходят пары, ведь мы нормальные люди, Дана, мы пара? Я буду толкать тележку, ты – морщить лоб от цен на творог.

Дана садится, упирается ладонями в койку, и Даня поднимается следом, и стопы касаются ее стоп, он гладит плечи, грудью чувствует остроту лопаток.

Нежность в секунду вскипает и обжигает жаром.

С тобой невозможно держаться рядом, жажда трогать сама направляет руки, выдох гонит толпу мурашек, на затылке поднимаются волоски, ладонь широкая и горячая, он накрывает подрагивающий живот, притягивает к себе. Мы это сделаем много раз, ты ведь чувствуешь, как хочу? Дана алчности поддается, она мягка и податлива, послушная девочка; наконец, она смотрит в меня, как в зеркало, и если еще не любит, я и это исправлю скоро, нам пока моих чувств на двоих хватит. Ладонь скользит по ключицам к шее, вторая – ползет вверх с колена, ныряет между сведенных бедер, разводит ноги, приподнимает, усаживая повыше.

– Тише.

Как нормальные люди, Дана, как пара; расслабься, ласковая; Дана откидывает голову на плечо, ей сейчас сладко и горячо – и очень стыдно, совесть ропчет и негодует: «Разве можно такое, когда руины еще дымятся?..» Только покойнику какая разница, плачешь от горя или от счастья, или не плачешь вовсе; мертвец не увидит слез: его тело плавает в грязной луже заброшенного подвала, голове рыбы съедают глаза и плоть. Ты дышишь – тебе улыбаться, смеяться, жить; ты слышишь,

– Дана, расслабься, сейчас я буду тебя любить.

Сейчас покажу, как можно, я многому научился, чтобы на крик тебя извести; дергал в кулак, представляя тебя подо мной; надо мной; сзади, спереди, сверху, снизу, ртом, языком, руками, Дана, я столькое знаю, я столькое с тобой сделаю! Под майкой пальцы бегут по ребрам, ведут счет, утыкаясь в грудь, один-два-три;

дыхание сбивается на четыре, подушечка чертит линию ареолы и сосок ласкает – твердеющий, крупный, боже, Дана, я до тебя голодный, съем тебя, растворюсь в тебе, пущу по вене. Она ерзает – господипомоги, – и Даня вжимается пахом в изящную поясницу, кусает шею, толкается бедрами, в нем все кипит, он в кипятке тонет,

и она,

блять,

стонет.

Господи, удержи, рука срывается вниз, ластовицу сдвигает в сторону, больше мне ничего не нужно; меня на привязи держали у конопли, поля с маком, баяна с дозой, дороги белой, но веревка истерлась о столп, и я закусил остатки, выплюнул узел с кровью – и я собираюсь втирать в десну и колоться в пах, собираюсь пыль до талого забить в нос;

я не планирую пробовать на разок,

Дана, я планирую передоз.

Клитор влажно скользит меж пальцев, Дана толкается навстречу ладони, вторую руку направляет к груди – Дана, что же ты делаешь, ты же меня убиваешь, господипомоги, как ты не понимаешь!

– Мне тебя мало, Дана, всегда будет мало, – пьяный от похоти шепот сжигает кожу за женским ушком, Даня сильнее сжимает грудь, снова трется о поясницу, тянет сосок; он просит, Дана, позволь войти, разреши себе жить и мне в руки сдаться, дай же мне оказаться в тебе и в тебя толкаться, – больше мне ничего не нужно, только ты.

Рука опускается к ремню на брюках, движения нервные и отрывистые, член горячий касается кожи на ягодицах, Даночка, поднимись, сладкая, давай, любимая, Даня жмурится, выдыхая, и Дана вздыхает тоже: «Данечка, ах…», и это срывает башню – и все замки, зверя державшие взаперти. Даня толкается бедрами до упора, мокрым пальцам жарко от нежной плоти – еще немного, еще чуть-чуть, ладонь снова сминает грудь, губы гуляют, ведут от плеча к затылку: ты слаще сахара, крепче водки, лучше, чем на планете мир, и я дорвался, прощай, диета, привет, обжорство и безобразный пир.

За окном умирает день, солнце тающим угольком прячется за дома, люди спешат к телевизорам, семейным склокам – и им невдомек, что в здании прямо за аркой, в разбитой квартире под номером девять, развернулся рай; там Эдем, выросший на смертях, там яблоки брызжут кровью, там Ева и Адам сожрали змея и лижут кости. Там стоны пиками режут воздух – и бешеный ритм толчков заставляет кровать скрипеть, Дана захлебывается криком, скулеж умирает в всхлипе. О, как мечтал сделать тебе хорошо, сделать с тобой превосходно это, вывернуть наизнанку, целовать легкие, есть селезенку, жрать сердце, вымокшее от слез, – скажи, что любишь, скажи, что нравлюсь, скажи, что всерьез, скажи это, Дана! Спазм выпрямляет тело, Дана кричит, голову запрокинув, глотками жадными пьет кислород, и Даня старается приземлиться, но его ведет, тормоза отлетают следом, он фиксирует бедра ладонями и почти вдалбливается в пульсирующие тиски – да.да.да.да. блять, да! – лезвие гильотины рухнуло на рассудок, отрезав свет, отрубив эмоции, внизу позвоночника взрывается солнце, жгучие искры бегут под кожей и под веками хлопаются фейерверком, звездой разрываются над нечестивым раем.

Затем наступает тьма – бархатная и пустая.

– Я люблю тебя, – голос громким кажется среди вздохов, Даня роняет голову, упирается лбом в плечо. – Больше, чем люблю. Больше, чем жизнь.

Стылый воздух кусает кожу, Дана поворачивается лицом, садится, оседлав бедра, утыкается холодным носом в шею, и Даня любовь свою баюкает на руках, гладит пальцами позвонки, слушает, как в ее груди

бьется общее, одно на двоих, сердце.

Если прямо сейчас менты вышибут дверь, Антон защелкнет браслеты на запястья и впечатает мордой в пол – плевать. Абсолютно, кристаллически поебать. Пусть сырая земля набивается в рот, смерть скалит зубы и пытается разлучить – Даня посмеется в лицо старухе, потому что она опоздала на несколько вечеров. Он умрет самым счастливым из подлецов – он сдохнет счастливым психом, у которого была его Дана.

Они в постели нежатся где-то с час, но голод гонит пойти в мороз, ведь живым нужно есть – и пусть они почти сожрали друг друга, калорий в этом мало, только трата энергии, и Даня бы, наверное, всего бы себя растратил, но у нее уже живот урчит, поэтому Даня шепчет в висок «Надо поесть, Дана» и заставляет встать.

Перед выходом Дана накидывает ему шарф на шею, прячет концы под ворот, и шерсть пахнет горьким и дорогим; Даня – поправляет пуговицу шубки, и мех щекочет пальцы. Он одевает ее, как куколку, пока она стоит, опустив руки, глядит куда-то в подбородок. Да, он моложе, но выше ее и сильнее – и в плане морали гораздо, как Дане кажется, более зрелый. Он в себе убил жалость к другим и только к Дане оставил, а Дана еще людей жалеет. Дана сказала, что нужно уметь принимать решения, и Даня продолжил: и нести ответственность за поступки. А раз Даня взрослый, ему и надо снять с Даны ношу, надо решать за нее и думать, если нужно. Пусть она будет маленькой куколкой в шубке, теперь его очередь заботиться о любимой. Он целует девушку в кончик носа, взгляд тоской лучится. В конце концов, для чего он рос? Для чего хорошо учился, читал литературу, ходил в спортзал, устроился на работу?

Для Даны, конечно, каждая минута жизни – все для Даны.

Мороз на улице трескучий, настоящий февральский, утром по телику сказали, что минус тридцать семь, но ощущается, как минус сорок, Дана собиралась идти без шапки – ну как можно в такой холод? Он шагает широко, быстро, она семенит рядом, вжимает голову в плечи, на макушке – Данина черная ушанка, руку спрятала в кармане Дани – весенней, кстати, куртки, ох и наслушался он за нее сегодня, отчитали друг друга за беспечность, и только потом пошли в магазин, как старые супруги, приятно так! Даня сжимает тонкую лапку в кармане, перебирает пальчики, гладит ноготки с отросшим уже маникюром. Хорошо, что «Магнит» недалеко, да и «КБ» тоже: основное возьмем в первом, во втором – только яйца недорогие, на завтрак можно взять. Планировать Дане особенно приятно, потому что все это напоминает жизнь, которой он завидовал и о которой мечтал, завтраки, обеды – все это случается у нормальных пар, и они с Даной теперь нормальные, они теперь, можно сказать, и не пара даже, а даже почти семья.

Останавливаются в мясном отделе, и, когда Даня выбирает среди зеленых лотков вырезку пожирнее, он замечает, как зеленеет Дана, зажимает рот ладонями, и спазм тело ведет волной. Блять, ну конечно, запах – он хватает Дану за локоть и, бросив тележку, оттаскивает от холодильника к стеллажу с вафлями «Яшкино», чуть наклоняется, всматриваясь в лицо с беспокойством, шепчет у самого носа и потом стреляет глазами по сторонам – не увидел кто?

– Тебе плохо?

– Здесь пахнет… Димой, – она подавляет позыв, прикрывает рот. – Только не мясо, пожалуйста, – Дана убирает руки от губ, вытирает лоб, к щекам возвращается прежняя бледность. – Давай сделаем пустые макароны. Потрем сыр сверху, и все.

– Как скажешь, – Даня склоняется ниже, целует в губы – просто прижимается на секунду, прикрыв глаза, затем за плечи разворачивает спиной к мясному, отстраняет от разделанных – расчлененных – туш в красных тазиках. Они двигаются к бакалее, и Даня толкает вперед тележку, как и хотел.

Останавливаются у макарон, Дана тянется за «Щебекинскими», с птичкой, и Даня краем глаза замечает коричневый пиджак в распахнутом вороте пуховика. Тучи находят на солнце, он втягивает воздух зубами, когда Антон стряхивает с волос снег, как тогда, в редакции, ну, герой-любовник, блять, из мелодрамы на «России-1». Точно, тут же рядом все – участок недалеко, он же ведь и на смерть Анны приезжал, и на смерть Андрея (сука).

– Какие люди и без охраны, – Антон уверенно шагает к ним, и Даня встает, Дану загородив, но она все же лезет под руку, и Антон на секунду тормозит взгляд на пожелтевшей от удара щеке. – Дана Игоревна… – встает, корзинку перед собой держит, как школьник, и в ней полная хрень – банка кофе, полторашка пива, эклеры. – Разговор есть. С глазу на глаз, так сказать, ты любовничка своего молодого отошли куда-нибудь, а? Пошептаться надо.

Злость кипучая поднимается изнутри, пузырится в жилах. Кто тебе, блять, с Даной разрешил разговаривать вообще? Ты вроде роль свою уяснил, насчет моей тоже понятно все – рот закрой и вали отсюда, пока голову не отшиб, падаль. Антон ниже ростом, крепкий, сухой – жилы и тугие мышцы, но Даня – почти сто килограммов мяса и черной злобы.

– Я тебе мальчик, что ли? – Даня сжимает кулаки, делает шаг вперед, и Дана тут же одергивает за рукав, привстает на цыпочки, целует в щеку, просит шепотом: «Дань… Без сцены, ладно?» Даня кивает с неохотой: ради нее – все, что угодно, даже хвост прижать к заднице и сидеть у ног.

Столько лет терпел и ждал – что теперь, две минуты не погодить? Их теперь связывает секрет, между ней и Антоном – река из крови, и эти волны общую тайну скроют. Даня заворачивает за угол, кивает какой-то бабке невпопад и делает вид, что выбирает рис – пропаренный, круглый, длиннозерный, куда столько сортов, – зачем-то берет в руку пачку, взвешивает, но сам слушает, даже сердце застыло и не стучит.

– Лицо-то че разбитое? – голос у Антона тихий, почти заботливый, ну и мразь. – Бывший навещал?

Колокольчик в мыслях делает «дзынь»: он знает? Уже заявление о пропаже дали?

– Как понял? – издевка в тоне ядовитая.

Хорошо, солнышко, не давай ответов, но и отрицать глупо: остались сообщения в оранжевом сайте, да и все доказательства – на лице.

– По переписке понял. Есть такая штука, Дана, «Одноклассники» называется… – ерничает Антон, – ну, это потом…

Шуршит куртка, и Дана вскрикивает. В башке тревожно зовет: «дзынь-дзынь»! На помощь! Нашей даме плохо, моей Дане больно!

– Эй, не хватай!

Даня дергается, готовый вылететь из угла и затолкать пачку риса Антону поглубже в горло, забить зернами нос, чтобы вздохнуть не смел, но он останавливает себя, упирается ладонями в полки и сжимает до белых костяшек. Если бы Даню вели инстинкты, он бы давно уже смотрел на мир через прутья.