Чертог смерти

Герметичная дверь щёлкнула механизмами и скрылась в двухслойной стене. Я зашёл внутрь, и та же самая дверь вернулась на своё место. Прошипела и вдавилась так, что воздух через неё пройти теперь не сможет. Везде резиновые уплотнители, и металл с металлом не соприкасается. Одно только окошко из толстого прозрачного пластика соединяет каюту с общим коридором.

Окошко светонепроницаемо с внешней стороны, а вот из комнаты отлично видно, что происходит.

Я развернулся к мрачному пространству своей каюты, и свет начал лениво зажигаться. Везде вечные диоды. Холодные, пусть и светят белым. Всё равно в этом свете не чувствуется жизнь.

Стены из стали. Нержавейка, тяжёлая, но такая же вечная, как диоды. Мутная местами. Везде ниши для оборудования, полки, какие-то датчики и системы, с которыми мне ещё только предстоит разобраться. По левую руку — стена, в которой спряталась душевая, что совмещает с собой и туалет. Дальше — шкаф и койка. Над койкой места для хранения вещей. Два ящика, что висят под самым потолком. Дверцы у них тоже зачем-то герметичные. Кровать простая, всего метр в ширину. Заправлена так аккуратно, будто в этом люксовом номере на краю Солнечной системы ждали важных гостей. А приехал я. На дальней стене встроенный холодильник. Справа от него стол с экраном и лампа. И за этим столом большое пластиковое окно. Затёртое вечными попытками сделать его прозрачным.

— Два с половиной на шесть, — измерил я шагами вслух эту комнату.

Странным показалось и то, что в моей же каюте есть специальное пространство. Шлюз. Он соединяет эту мелкую комнатушку с открытым космосом. А справа от входа — витрина со скафандром. Сколько бы я ни пытался, свет в этой витрине всё никак не мог загореться. Хотелось рассмотреть его, мой новый костюм. Понять, как выглядят космонавты, что разбирают на части космические корабли. Тщетно. Защита от дурака, не иначе. Доступ откроют после инструкций.

Я посмотрел на просторный верстак с тисками и паяльной станцией, что занял целый угол в комнате, спрятавшись за витриной. Невольно подумалось, что мне и чинить что-то придётся тут. Не только разбирать, но и собирать. Благо, на такое я не подписывался…

От непонимания, что теперь делать, я достал телефон и запечатлел всё местное убранство на фото. Отправлю его Юле, при первой же возможности.

А потом лёг. Койка оказалась твёрдой. У изголовья панель управления климатом. Тут же экран с задачами, которых у меня пока не было. Я полежал с минуту и снова встал. Как неприкаянный. Приглушил на панели свет в комнате и присмотрелся в окно.

Трудно было понять форму Чертога. Он был похож на кольцо, внутренняя часть которого разделена перегородками. Снизу, если это низ, большие тоннели, что ведут в ярко-красную плавильню. Сверху — мириады прожекторов, что освещают рабочее пространство. Везде фермы, кабели, условные обозначения зон и пространств. Пространств… Казалось, что внутри Чертога, внутри его кольца, может поместиться целый город. Места было так много, что я с трудом разглядывал свет в окнах кают напротив меня.

— Что это? — пальцем я ткнул на пространство за окном.

«Это — доки. Семь доков. Общая площадь четырнадцать миллионов семьсот сорок тысяч кубических метров. Высота рабочей зоны сто десять метров. Площадь рабочих зон варьируется от десяти тысяч квадратных метров до двадцати пяти в зависимости от типа утилизируемой техники. При спецзаказах фермы-разделители, служащие для безопасности отдельных исполнителей, могут быть сдвинуты»

Ничего себе справка на НПК. Кое-как в экран влезла.

— Как попасть в доки?

«Сигнал о герметичности скафандра на пользователе деактивирует замок на шлюзе. Производится декомпрессия. Сигнал декомпрессора и скафандра блокируют замок каюты и деактивируют замок доступа в рабочее пространство»

— Для чего верстак?

«Рекреационные задачи. Модернизация и ремонт оборудования. Дополнительное пространство для работы. Может замещать обеденный стол»

— Ограничения на пользование душевой есть?

«Отведенное время варьируется в зависимости от напора воды. Допускается проводить в душевой не более тридцати минут в сутки при полностью открытых кранах»

— А холодильник для чего?

«Столовая в Чертоге работает по одному графику. Завтрак или ужин вам будет выдаваться в замороженном виде, в зависимости от вашего графика. Рекомендуется хранение пищи в специализированной камере — «Холодильнике». Допускается хранение непищевых предметов»

— Скажи на английском «Чертог».

«Palace»

— Дворец, получается… Почему такое название?

«На момент создания станции проект был самым амбициозным и самым дорогим из существующих. Станция «Palace of changes» предполагалась как туристический центр со всеми удобствами для коммерческих рейсов. Первоначальное место базирования — высокая орбита Луны. Чертог подготавливал и тренировал туристические группы перед спуском на лунную поверхность. Ошибка перевода. Максимально близкое название «Чертог перемен». Модуль перевода будет восстановлен из резервной копии. Название станции претерпело изменения. Излишняя помпезность была удалена»

— Так, а ты… Что за ИИ?

«Система поддержки персонала станции «Чертог», версия 4.4.132. Являюсь умным помощником персонала, способным ответить на любые вопросы, касающиеся работы или проживания в пределах Чертога. Осуществляю поиск и структурирование справочной информации. Синхронизирую расписание, организовываю работы с учётом личных качеств персонала»

ИИ… ожидаемо и ни разу не удивительно. Я сначала думал, что немец будет вместо ИИ, но нет. Оно тут есть. Славно. Так проще.

— Кто я?

«Морохов Артем Юрьевич, рождён 8 июня 2082 года в Свердловске, Россия. Бывший специалист по связи ВСР, сержант. Образование полное среднее, пройден курс спецподготовки ВСР. Общий/расширенный/специальный. Квалификация не требует подтверждения до 2111 года. На станцию Чертог прибыл 21 октября 2106 года в составе первой группы утилизаторов. Принят на должность утилизатора космического транспорта и беспилотных космических аппаратов»

Хм… квалификацию подтверждать надо? Я и не знал. Впрочем, на кой чёрт мне военная квалификация? Я же тут, а не там.

— А на других я могу такое же посмотреть? Рыжий… — чёрт, как же его звали-то? Не помню, блин… — Рыжий здоровяк из нашей группы, он кто?

«Доступ будет предоставлен с согласия пользователя. Сделать запрос?»

— Не, не надо. Как весточку домой отправить?

Удобный инструмент этого ИИ оказался весьма кстати. Сам бы я тут долго гадал, что и куда. А ИИ всё по полочкам разложил. Видимо, всё в нём есть, что касается станции. Сейчас только Юле напишу, а там продолжу изучать функционал. Молоток — хорошо, но хорошо, если это умный молоток.

— Первое моё сообщение тебе отсюда. С самого края, наверное. Так далеко я от тебя ещё не уезжал, — смотрел я в голубой глаз камеры на терминале в своей каюте. — Тут есть всё необходимое, за исключением тебя и нормального интернета. Гравитация, еда, место для сна, даже одежду выдали. Хочу сказать тебе две важные вещи: во-первых, это последний раз, когда я ухожу от тебя далеко, клянусь. А во-вторых, тут на станции одни только мужики и нет ни одной девушки, так что можешь за меня не волноваться. Как ты там? Не успела ещё соскучиться?

Я поднял большой палец вверх и улыбнулся что есть сил. Натянул улыбку с таким трудом, что аж тошно стало.

«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»

— Прекрасно. Когда придет ответ, я смогу его посмотреть с НПК?

«НПК не поддерживает потоковое воспроизведение видео. Рекомендуется просматривать видеозаписи со стационарного терминала в каюте»

Я, честно говоря, хотел, чтобы Юля видела моё лицо. Там, на войне, я не мог этого делать. Слал жалкие сообщения в надежде, что ответ придёт быстрее, чем я отъеду на респаун. Сейчас иначе. Я хочу, чтобы она видела меня, мою щетину, скуку по ней на моём лице. Чтобы она видела холодный свет ламп и понимала, что тут, без неё, я словно в пустоте космоса болтаюсь. Хочу, чтобы видела и понимала, потому что словами я не смогу этого объяснить. Каждый раз, когда я хочу сказать ей что-то доброе и нежное, в горле ком, а рот будто ватой набит. Мычу, мямлю, но единого и цельного предложения выдавить из себя не могу. Меня растили в строгости, и на примере своего отца я понял, что можно выражать свои чувства иначе. Не так, как это делала мама, говоря нам с братом, что мы её сокровище, смысл жизни, надежда, опора, что мы её милые дети, которых она любит.

Отец просто одобрительно кивал, когда хотел проявить свою симпатию.

Он никогда не говорил, как показывать чувства. Да и мама этому не учила, но почему-то именно у отца я забрал эту привычку — держать в себе то, что, казалось бы, можно сказать и словами.

Нет. Я вернусь домой, налажу жизнь, и все будет нормально. Поступки гораздо важнее слов, пусть сейчас и кажется, что я делаю шаг назад.

— Мам, пап, привет. Короче, я прибыл на место работы. Все нормально. Тут кормят и одевают. Выделили комнату. Завтра будут инструктажи и прочая ерунда. Как пойму, что к чему — расскажу. До связи. Можете слать письма голубиной почтой на Плутон. Там разберутся. Брату подзатыльник дайте, чтобы учился хорошо. От меня. До скорого, через год заеду с сувенирами.

«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»

— Вовка, привет, — записывал я сообщение своему непутёвому брату, хотя на самом деле непутёвым был именно я. — Я в отъезде, так что мамка с папкой на тебе. С меня пиво. А, кстати, я в космосе. Сюрприз!

«Сообщение будет доставлено на Землю через 4 часа 48 минут»

Вот Вован обзавидуется, когда узнает, куда меня занесло.

Я отправил пару сообщений своим старым знакомым и открыл холодильник. Поднос с ячейками, накрытый пластиковой крышкой. Я только успел подумать о кое-чём важном, и НПК выдал мне очередное сообщение.

«Верхняя ячейка шкафа терморегуляции продуктов отвечает за микроволновый нагрев пищи»

Микроволновка!

Я сунул поднос туда и подождал пару минут. Ничего не крутится, не светится. Зато греется.

— Гадство! — выругался я, прижигая руку о нагретый поднос. — Это что, константа вселенной, что микроволновка греет не еду?

НПК промолчал. Не понял. Или понял, но решил не вмешиваться.

Макароны в сырном соусе, котлета из рубленого мяса и тушёная капуста. Нет ни чая, ни кофе. НПК подсказал воспользоваться стаканом и краном в душевой, объясняя это тем, что вода проходит семь стадий фильтрации через осмотические фильтры и на выходе оказывается чище, чем могла бы быть на Земле.

Прекрасно. Я перекусил и снова лёг. Пять часов пролетели совершенно незаметно. Усталость от перелёта брала верх, и меня подмывало вздремнуть, но я боялся, что если собью режим, то завтрашний день пройдёт для меня как в тумане.

И снова неприкаянные мотания по каюте. Я открыл все шкафчики, посмотрел все места, в которые могу залезть. От безделья я даже проверил вентиляционные решётки и щели между панелями. Попытался от скуки поискать камеры видеонаблюдения, боясь, что угодил не на работу, а в какое-нибудь реалити-шоу. Мода на них прошла лет сто назад, но вдруг какой-нибудь умник решил возродить это…

Пусто. Хотя, не удивительно.

По вибрациям от металла я понял, что в коридоре началась возня. Люди, которые обустроились тут, уже начали выбираться наружу, ведомые любопытством и желанием узнать что-то новое. Я долго не решался подойти к двери, потому что единственными моими собеседниками в последнее время были те бравые русские парни. Нет, это хорошо, что соплеменники тут есть, но я всё ещё чувствовал какое-то отторжение. Они хорошие. Просто я немного не готов становиться с ними друзьями.

Стук в дверь.

— А, Рыжий… — с нескрываемой досадой в голосе произнёс я, когда створка скрылась в стене. — Бродишь тут, да?

— Не тильтуй, малой. Пошли кофемашину помучаем, — усмехнулся он. Он не дурак. Далеко не дурак. Понимает, как я к нему отношусь, но намеренно с этим ничего не делает. — Познакомимся получше. Я уже придумал нам отличную команду. Я, Серёга и ты. Ещё пендоса какого-нибудь возьмём к себе, и будет чётко.

— Какую к чёрту команду, Рыжий?

Этот тип реально заставил меня усмехнуться.

— Ты же не будешь сидеть весь год в этой каюте, малой! Человек без социума — животное. А я, знаешь ли, не хочу превратиться в рыжую одичавшую обезьяну за этот год.

— Ты на полпути, — выдохнул я и вышел за дверь. — Ладно, веди к своей кофемашине, дикий зверь.

— Вооот! Вот так-то лучше, а то ты унылый с тех пор, как мы встретились. Нет, если рожу мамка с папкой такую и дали, то оно понятно, но сдаётся мне, что ты не поэтому грустишь.

— Ага, — надо чаще напоминать себе, что недооценивать этого типа может быть вредно. — Кем ты был на Земле?

— До войны я был инженером-строителем, возводили мегаструктуру в пределах ТТК, в Москве. Работёнка многому меня научила, так что парой мудростей я с тобой поделюсь.

— Мудростей? Сколько тебе лет-то?

— Тридцать один.

— Не шибко много, не думаешь?

— Не думаю. Ну, а на войне я попал в одиннадцатую штурмовую бригаду, — Рыжий посмотрел на меня и на моё полное непонимания лицо. — Бои на казахстанской границе. Юго-восточный фронт. Сто седьмая армия.

— А. Понял теперь. Так погодь, там же почти не было боевых столкновений.

— Ага, почти. В моем послужном списке не очень много достижений.

— Тогда… сколько раз ты умер?

— Я? Ноль. Вообще ни разу. То есть я ветеран, который прошёл всю войну без сохранений. А служил я четыре года, почти полный срок.

Он меня удивил. Очень удивил. Обычно те, кто имеет возможность отлетать к точке сохранения, на респаун или «домой», как это было обозначено на нашем сленге, не особо заботились о сохранности своей жизни. Но вот чтобы прямо ни разу не умереть… это я встречаю впервые.

— Удивил. Не гонишь?

— А смысл? — закинул руки за голову здоровяк и шаг его стал короче. — А сам-то?

Я отодвинул НПК за спину: — Пятьдесят семь. На космодроме был пятьдесят восьмой.

— Охренеть… ты точно был связистом?

— Да. Просто на Аляске и в Орегоне было очень жарко. Не мне задавать вопросы, но я до сих пор не понимаю, зачем мы туда полезли…

— Обмен территориями. Мы им возвращаем Орегон с Аляской, а они нам отдают Аравийский полуостров, который нашим никогда и не был. Политика.

— Политика… — пробубнил я.

— И как оно? Умирать.

Больно. Холодно. Страшно до одури, и каждый раз всю память дыбом подымает. Каждый раз лица родителей перед глазами, лицо Юли, посиделки с пацанами в подъезде за баночкой пива и просмотром какой-то ерунды из сети. Каждый раз сожаление и обида. А ещё паршивое ощущение неотвратимости. А потом бычье смирение, как у скотины какой-то, которая дохнет и ничего с этим не делает, потому что уже не понимает, что с этим делать. Скот. Я даже стадии для себя в этой отвратительной последовательности выделил. Сначала непонимание, потом приходит страх, за ним отторжение, попытка что-то поменять. А потом приходит бессилие, и иногда смирение. В самом конце ты просто сдаёшься на волю смерти. Уходишь далеко от своего тела. И каждый раз надеешься очнуться. Надеешься, что это лишь временное состояние.

Так обычно умирают люди. Борются, пока не кончаются силы. А у кого-то жизнь заканчивается быстрее сил, и они тянут руки вверх, пребывая в бреду или предсмертной агонии. Тело ещё живо, а вот души в нём уже почти нет. Или это они так цепляются за последний свет…

— Паршиво, Рыжий. Не рекомендую. Лучше фильм посмотри на досуге.

— Порекомендуешь?

— Нет.

— А че так?

— А че я тебе порекомендую? Посмотри «Полумрак».

— Муть, видел. Это где они под землей бродят?

— Ага.

— Да не, это и на ужасы не тянет, и приключениями не назвать. Так, мышиная возня…

— Да можешь не обсуждать это со мной, я не большой знаток кинематографа. Я больше по книгам или по музыке… — отмахнулся я.

Я не знаток. И тем более не фанат. Слишком много времени уходит, чтобы посмотреть что-то. Прочитать быстрее. И деталей больше. Вот как я должен в фильме вычленить выражение «И лишь дуновение июльского, слегка сырого и приторно летнего ветра заставило её волосы распуститься…»? Как это на картине показать? Я, читатель, понял всё. А зритель что? Где он увидел июльский ветер?

— Тогда, может, книгу посоветуешь?

— Полумрак.

— Да ну тебя, малой…

— Артем я. Не «малой». Давай как-то так, а то раздражает…

— Ну вот, видишь, уже есть сподвижки. Того и гляди — воспрянешь духом.

Чего у людей не отнять, так это способности создавать очередь у предельно примитивных вещей. У санитайзеров, туалетов, аппаратов с кофе. Иногда ещё очереди в магазинах бывают, но я такого не видел.

Аппарат с кофе был довольно внушительный. Видимо, делали на века, чтобы не пришлось сервисного специалиста поднимать с Земли на какую-нибудь орбиту. Дорого, наверное, обходятся билеты в космос.

Вот и построили аппарат, что сам себя обслуживает и чинит. У меня дома ни одного шкафа не было, который мог бы потягаться с этой кофемашиной. Она тарахтела, жужжала и наливала кофе. А ещё умудрялась сыпать туда сахар и лить молоко. Хотя я сомневаюсь, что это молоко.

— На, — протянул мне пластиковый стакан горячего кофе Рыжий. — Латте, прямо как ты любишь.

Угадал ведь… — Так мы встречались?

— Быть может…

Нет. Конечно мы не встречались. Просто разыграли интригующую сценку.

— Артем, я тебя задалбываю не потому, что ты мне понравился и всё такое. Как я уже, наверное, говорил, я просто не хочу, чтобы ты бродил тут с унылой рожей. Мы и так в паршивых условиях тут все оказались. И психическое здоровье для вахтовика очень важно. А ещё я не хочу, чтобы ты унывал. Ты вроде парень серьёзный, но не слишком серьезничай, а то выглядишь, будто тебя на каторгу отправили.

— Ага…

— Мы тут все не шибко рады происходящему. Так что давай дружить, пока всё это не закончится.

— Пендосов когда задалбывать пойдёшь? — усмехнулся я и протянул руку.

— Завтра. Сегодня наших обрабатывать буду, — Рыжий руку пожал и улыбнулся. — Меня Мишей звать. Михаил Андреевич Ощепкин.

— Ладно, Михаил Андреевич. Ты не обессудь. Я не унылый тип, что с мрачной рожей планирует бродить тут год. Просто не всё сразу. Я ещё раскроюсь как положительный персонаж, обещаю.

— Это радует. Ну так что, книгу посоветуешь какую?

— Бойцовский клуб.

— Серьезно?

— Ну да.

— Мыло варить после смены будем?

— Будем, а как же. Только из кого?

— Обижаешь. Из подменных тел…

— О боже… — а он меня прям удивил. До такой жути я додуматься не сразу бы смог. А он ведь смекнул.

— Найдем самого жирного из нас и будем его…

— Всё, хватит, — рассмеялся я. — Не надо, всё, перестань. А то я начинаю думать, что разговариваю сам с собой.

— Я — это ты, парень. Тот, кем бы ты хотел быть. Рыжий, здоровый, общительный…

— Бойцовский клуб? — подошёл к нам Серёга, держа в руках пластиковую кружку с остывшим кофе. — Можно к вам?

— Правила знаешь? — подыграл Рыжий.

Серега лишь кивнул.

— Ладно, парни, — пожал плечами здоровяк. — Это всё здорово и весело, но я побрёл дальше исследовать станцию. Вы со мной?

— Ага, — хором ответили мы с Серёгой и побрели за провожатым по длинному закругляющемуся коридору.

Сталь под ногами, решётки, в которые стекает вода во время уборок, чтобы отфильтроваться. Диодные лампы на потолке и диодные ленты на стенах. Свет тусклый и слабый, но его хватает, чтобы разглядеть всё в деталях. Мы прошли мимо нескольких десятков дверей к чьим-то каютам. Комнат тут больше, чем персонала, а значит, тут могут разместить ещё людей.

Каждый шаг раздавался гулким эхом. Почти металлический лязг сотрясал воздух, и когда мы отошли далеко от людей, что штурмуют кофемашину, стало жутко. Тут явно не будут ходить люди. Получается, эта часть Чертога необитаемая. И это только один этаж. А по данным с НПК этажей больше трёх, включая техпомещения.

— Так откуда ты…? — обратился я к Сергею.

— Изначально — Курган. Закончил лётное и отправился в Москву. Налетал пару тысяч часов и в ОКБ. Всегда хотел летать на чём-то интересном. Таком, чтобы небо чувствовать. В гражданской авиации нет такого. Там пилот нужен, чтобы ответственность за ошибки системы на него вешать. В военной авиации самолёты простаивали, за исключением редких учебно-тренировочных полётов. А вот в ОКБ тестировать разное надо было часто…

— Ты на одном дыхании это сказал, — удивился я. — Серьёзно?

— Да, есть у меня такой грешок. Быстро и много говорить.

— Умирал? — задал свой вопрос Рыжий.

— Умирал…

— И как оно?

— Не очень, — после недолгого размышления ответил Серёга. Я-то знаю, что он там в голове у себя прогнал. Серёга посмотрел на меня и пожал плечами. — А вообще, сами-то вы кем будете?

Рыжий рассказал немного о себе и постарался уложиться всего в пару предложений. Чтобы потом за чашечкой кофе или за баночкой пива было что ещё выдать про себя. Передал мне эстафету рассказчика, и я впал в ступор.

— Я… — понятия не имею, что рассказать. — Я окончил школу и пошёл на фронт. Отслужил год в учебке и половину года на передовой. Умею мало. Не умею много. Не тупой, но и умным меня не назвать. Средне…

— А че ж пошёл-то сюда? — удивился бестолковой биографии Сергей.

— Работы дома мало. А у меня на носу свадьба и создание новой семьи. Хочу, чтобы нормально всё было. Свадьбу, жильё, чтобы опыт рабочий появился…

— Хм… — лётчик поморщился. — А невеста-то, вообще, как к этому отнеслась?

— Плохо, — я вдруг осознал, что сейчас мне прочитают лекцию о том, о чём я и сам в курсе. — Серёга, а тебе лет-то сколько?

— Двадцать семь.

— Одногодки почти…

— Все мужики от двадцати двух до шестидесяти — одногодки, — отрезал Рыжий. — Нам всем в душе по шестнадцать, и мы любим заниматься ерундой.

Миша прислонил НПК к какой-то двери, и электронный замок загорелся красным.

— Доступ у нас есть не везде…

— Логично.

— Ага…

Какой странной ерундой он занимается. Он ещё небось из тех, кто, заходя в общественный туалет, идёт и дёргает двери кабинок, пока не найдёт свободную. Чтобы люди, и без того напряжённые, напряглись ещё сильнее.

Блуждания по станции так ни к чему и не привели. Мы нашли зелёную площадку, столовую, нашли лестничные марши и лифты на прочие этажи, но всё было закрыто.

— Миш, ты че искал-то? — сдался Серёга.

— Спортзал.

— Он напротив твоей каюты, судя по карте, — поднял я предплечье с НПК. — Темнишь, Рыжий.

— Раскусил, — усмехнулся тот. — Хочу понимать, где мы и что мы делаем. И есть ли тут ещё кто-то, помимо нас двадцати и кучи разной техники?

— Ты мог дождаться завтрашнего инструктажа. Немец тебе бы всё рассказал.

— Всё, да не всё. Лучше же своими глазами увидеть, так?

Мы с Серёгой переглянулись. Миша наседал на наши кислые лица и на тревогу, которую они излучают, но сам, по-видимому, нервничал не меньше нашего.

Это он ещё не умирал. Я ехидно улыбнулся и силой поволок всех обратно. Бесцельные скитания завершили первый день. И по расписанию началась ночь.

***

Из сна меня выдернул НПК. Компьютер на руке просигналил подъём, пусть я и не ставил будильник. Я искренне верил в то, что проспать двенадцать часов кряду для меня является чем-то невозможным. Ошибся.

Удивительным было скорее то, что я впервые в жизни так хорошо спал. Идеальным было всё: жёсткость кровати, тяжесть одеяла, тишина, на которую не способны земные ночлежки. Даже воздух тут был таким чистым и таким влажным, будто приготовлен был специально для меня.

Бодрость, которой не чувствовало мое тело никогда, переполняла. Это один из тех редких случаев, когда ты открываешь глаза и готов свернуть горы. А не валяться в постели, пока сторонняя сила не заставит тебя подняться.

Я успел принять душ, почистить зубы предоставленной мне зубной щёткой и одеться. Я готов.

Мда… если я так буду просыпаться каждый день, то оно того стоит. Ни космос, ни долгий перелёт, ни сама станция Чертог не вызвали у меня таких бурных эмоций, как хороший сон. Я и раньше спал неплохо, но в этот раз… даже сравнить не с чем. Восхитительно. Настроение у меня вновь стало лучше. Да и спокойное пробуждение, сборы без спешки… Своя личная комната со всеми удобствами… Я, по-видимому, в хорошем отеле. Пусть я в таких и не бывал никогда.

— Добрый день, дорогие работники, — светлый немец тоже был на удивление бодр. — С сегодняшнего дня и до конца вашего контракта мы будем завтракать, обедать и ужинать в нашей столовой. Запасы еды хранятся в камерах глубокой заморозки или в вакууме космоса. Свежесть продуктов, доставленных с Земли, ничуть не хуже тех, которые вы сможете приобрести дома. Я настоятельно рекомендую вам присмотреться к полезному и питательному меню. Вариативность в выборе блюд исключена в угоду простоте организации трапезы, однако смею вас заверить, ваши вкусовые предпочтения учтены и в еду не будут добавлены ананасы.