Чертог смерти

Дожил.

Я завтракаю едва тёплой кашей и забираюсь в свой скафандр. Аккуратно и без спешки провожу все процедуры, жду, когда воздух из шлюза будет стравлен. Пристально слежу за дверями, за собой и за своим большим и неповоротливым телом. Я делаю шаг и начинаю бесконечное падение в чёрную бездонную пропасть, оставаясь в то же время на уровне пола Чертога. Мы вместе с ним летим куда-то далеко, и кажется, что с каждой секундой становимся всё дальше и дальше от Земли.

Сегодня первая смена. Я жду, когда команда швартовщиков установит якоря на фюзеляже зонда, что вышел из строя полсотни лет назад, в пределах Сатурна. С Земли ему смогли задать импульс, ударив по нему из лазерного ускорителя, и он точно ко времени прилетел сюда. В своё последнее пристанище, на Чертог.

— Мор, готово, забирай на переработку!

Я поднял большой палец вверх: — Принято, парни. Отходите.

Из ящика с инструментами я забрал и лассо, и резак, перекинул оба орудия через себя и оттолкнулся от стены, прыгнув в сторону груды покорёженного металла.

Мой скафандр замедлился ровно тогда, когда я телом попытался остановить себя в пространстве. Внутри моего кокона слышно, как шипит газ, толкающий меня то вперёд, то назад, то на разворот. Я поднял своё стальное забрало и посмотрел на остатки космической программы, что началась чуть ли не сотню лет назад. Посмотрел на печальный вид зонда, зажёг плазменную струю и прикоснулся к железу.

«Рекомендуется опустить защитный визор во избежание проплавления основного»

НПК вибрировал на моей руке, но я не поднимал её. Я был занят. Я был занят усердным выполнением работы. Вдалеке, где-то за фермами-заграждениями, начали сверкать резаки у других работяг. Я тут не один. Мы сегодня вышли все вместе, чтобы заработать на жизнь за этот год.

Сталь моментально закипает под струей. Плазма режет металл будто раскалённый нож чуть охлаждённое масло. Я для удобства опёр одну ногу на корпус зонда и почувствовал через вибрации, как сталь превращается в жидкость и газ. Капли расплавленного металла отскакивают в разные стороны, бьются мне в грудь, в руки, в лицо. Какие-то пока не успели отдать своё тепло через излучение, умудряются слипаться в капли крупнее, чтобы остыть твёрдым железным шариком, покрытым окалиной. Через десяток минут вокруг меня уже много этого железа. Словно кто-то выстрелил в меня из сотни дробовиков, но я ловко остановил время в последний момент, заставив дробинки навсегда замереть в пространстве.

Прыжок назад, и я пытаюсь не потеряться в невесомости. Убираю в сторону резак и достаю лассо. Область подсвечена на вспомогательном мониторе. Поле магнетизма незримо сжимает стальную шелуху в кучку, и остаётся только задать ей направление.

— Забрало.

Визор падает мне на глаза, и я отчётливо вижу пометки на глотках плавилен. Это — «серый» металл. Его в правую глотку нужно швырнуть. Аккуратный взмах руки по дуге, палец отпускает панель взаимодействия, и куча дроби медленно начинает ползти вниз, перемешивая саму себя.

Две минуты потребовалось мусору, чтобы попасть прямо в открытый приёмник металла. Отправленное перестало светиться в визоре, и я продолжил резать зонд. В этот раз уже не поднимая забрало.

Я понял, чем оно полезно. Оно не просто даёт подсказки, как двигаться. Оно делит предмет на составляющие. Тут — сталь с высоким содержанием драгметаллов. А тут металл попроще. А вот это — керамика. Её отдельно надо выбрасывать.

Внизу четыре глотки. Теперь я чётко могу их различать. Одна для высоколегированных сталей. Вторая принимает только цветной металл. Третья для драгоценных металлов и их производных. Четвёртая для стекла, керамики, пластика и всего прочего, что повторно использовать смысла нет. Этого в достатке, и по второму кругу гонять невыгодно.

Струя плазмы отсекла четыре плавника зонда, и я по очереди отправил их вниз. В этот раз с помощью электронного помощника я нарисовал линию, по которой лассо должно придать ускорение. Плавники один за другим скрылись в плавильне и пропали с экрана визора.

Мда… какой же он бесконечный… Этот космос. Я отпускаю инструмент, и он продолжает висеть рядом со мной. Защитная пластина снова уходит с моего лица, и я пытаюсь наверстать то, что упустил во время обучения. Я пытаюсь насладиться этим моментом. Когда я вернусь на Землю, всё это будет очень далеко от меня. Такого космоса я, возможно, больше никогда не увижу. Чёрный, глубокий, бесконечный. Эти человеческие слова оказываются бессмысленными. Просто набор звуков, которые несут в себе какой-то маленький, мышиный смысл.

Плазменная струя срезает кусок обшивки, я отпинываю его в сторону, компенсируя удар манёвровым приводом. Пластинка отодвигается и остывает. Внутренности у этой штуки почти все сделаны из золота, и их нужно резать аккуратно. Резак становится послушным, узким и коротким, я вырезаю платы и провода, стараясь достать это всё одним пучком.

Кто бы мог подумать, что спустя сотню лет это сокровище будет потрошить такой, как я. Гениальные инженеры и учёные своего времени создали аппарат, который один из первых покинул земную орбиту и устремился вдаль. А я… человеческий отброс, ломаю это, чтобы переработать для будущих гениальных инженеров и учёных.

Яркая вспышка ослепила мои глаза, и тело толкнуло в сторону. Я сразу понял, что произошло, но чтобы увидеть всё своими глазами, потребовалось несколько секунд. Забрало тут же отсекло меня от космоса, но костюм потерял очень много кислорода. Что-то внутри этого чёртового гениального зонда взорвалось, повредив мой визор. Благо, железяка вовремя упала.

Я разглядываю внутренности зонда, которые разворотило взрывом какой-то батареи или ещё чего похожего, пока он медленно отдаляется от меня.

Дёргаю лассо.

«Сатурация падает»

Я приближаю к себе обломки и пытаюсь поднять резак.

Руки не слушаются.

«Сатурация падает»

Надо отправить его вниз. Пусть и с примесями, но это драгметаллы.

Визор становится тусклым. Два экрана очень паршиво передают изображение. Качество снизилось.

Так. Глубокий вдох. Это просто последствия небольшого взрыва.

— Анализ повреждений выдай.

«Визор разрушен. Нарушена герметичность скафандра в зоне живота и правого бедра. Потеря кислорода составляет 100%. Аварийный ремонт невозможен. Произведена травматическая ампутация пальцев левой руки. Введено обезболивающее. Связь с повреждённой конечностью заблокирована на спинномозговом уровне. Вероятность выживания 0%»

— Подними забрало.

«Данное действие приведет к потере остатков воздуха»

— Поднимай.

Космос перед глазами оказался глухим и тусклым. Уши тут же заболели, пусть и кровь была полна чудодейственного яда. Я моргнул раз, потом второй, пытаясь сбить пелену со своего взора…

Глава 60

Выбился из графика

И очнулся на койке в каюте.

Спустя два дня.

***

— Ну ты, конечно, выдал, Мор. Помереть в первом же рабочем выходе. Ты специально или тебе просто не везёт? — радовался не пойми чему Рыжий.

— Отстань.

— И как оно? Умирать от того, что оказался в открытом космосе?

— Скафандр накачал меня обезболивающим. Я ни хрена не понял.

Серёга покачал головой, доедая свой обед. — Ничего хорошего. Ты выбился из графика и хрен пойми, как теперь работать будешь. Немец откорректировал твоё расписание?

— Да, добавил по два часа к рабочему времени, чтобы я быстрее наверстал упущенное. Ну… мы сошлись на этом, но пока что я ещё не вернулся к работе.

— Я тебе даже немного завидую, — поднял свой мрачный взор Никита, что уже застолбил себе место за нашим столом, пусть Рыжий Мишаня и не был этому рад. Они не поделили что-то на фундаментальном уровне морали.

— А напомни-ка, — еда чуть в глотке у меня не застряла. — Кем ты был на Земле?

— Полевой врач. До этого — анестезиолог в первой клинической больнице Оренбурга.

— Ладно, понял, — бросил я затею разобраться в мозгах Никиты. — Позывной у тебя какой был?

— Темыч, ты же сам хотел отойти от этой темы? — Миша припомнил мне моё первое выступление перед ребятами.

— Морфей, — отозвался Никита.

— А… Анестезиолог. Понятно. Наркотой баловался? — продолжил я наседать на него. Его густые чёрные брови слегка приподнялись, и светло-зелёные глаза пристально уставились на меня.

Тот непринужденно кивнул. Даже с какой-то насмешкой. Будто я глупость спросил.

— Так и чему ты завидуешь? Тому, что я опозорился и первый подох в этом долбаном Чертоге? Или тому, что мне тут киснуть на два дня больше, если не повезёт?

Морфей-Никита прожевал кусок проспиртованного хлеба. — А ты не понимаешь?

— Нет.

— Сколько раз умер? На передовой.

— Ну… С полсотни, — решил не юлить я.

— Мммм… и до сих пор не понял?

— Неа.

— Темыч, да брось ты его. Он же явно кукухой поехал!

— Но-но, — Никита остановил Мишаню указательным пальцем. — Я умер больше сотни раз. Медик, как никак.

— Ну и к чему это? — я уже положил локти на стол. Хочу, мать его, откровение, которое всё поставит на свои дрянные места с этой жизнью и смертью.

— К тому, что смерть — это…

Серёга толкнул пластиковый стакан, и тот опрокинулся, разлив чай на колени Никите. Морфей осёкся и замолчал. Улыбнулся противно так.

— Не поднимай эту тему тут, — лётчик-испытатель злобно зыкнул на медика. — Мы все наврали в резюме, но не стоит рассказывать это, а тем более привлекать остальных в эту тему при любом удобном случае. Окей?

— Тц… я-то думал, что хоть кто-то нашёл истину, а это просто… — я не стал договаривать. Вытер край стола салфеткой, чтобы на меня не натекло, и продолжил есть.

— Он из «этих»? — покосился Миша.

— Ага. Из тех самых, — бросил я, не желая больше поднимать этот разговор при Никите.

— Хм… ладно, парни. Побрел я работать. Вкалывать буду. Пахать, как папа Карло. Удачи, короче, мне, — Рыжий скованно пожал плечами, будто его очень смутила поднятая тема, и он попытался сейчас очень быстро из неё выйти.

— Ага, Мишаня, давай.

— Удачи на смене.

— Да, бывай.

Мы остались втроём и продолжили неспеша уплетать обед, который для всех нас оказался завтраком. Немец будто бы знал, что мы вчетвером спелись, и определил нас в одну смену. Чтобы отдыхать успевали в одно время. Так психосоциальные инструменты будут направлены на поддержание когнитивных функций в надлежащем состоянии.

— Никита… — промычал сквозь еду я.

— А?

— Ты в натуре этой ерундой занимался там?

— Угу.

— На хрена? — осознание Никитиной позиции всё не вылетало у меня из головы.

— Так, я пошёл. Вы непонятливые, так что поболтаем в другой раз и на другую тему, — сдался Серёга. — Мор, будь аккуратнее. Их речи очень обольстительны.

— Ага. Окей. Давай-бывай.

— Удачи на смене.

— Ну так… — продолжил я. — Чего в этом такого особенного?

— В культах смерти? — шёпотом переспросил Морфей. — А ты за полсотни жизней так и не понял?

Я помотал головой.

— Ты же стоишь на одном уровне с Богом, Артем! Только Бог в нашей человеческой истории воскресал. Бог, ты, я и пара сотен опытных образчиков божественного ДНК.

— Ага, продолжай, — ухмыльнулся я.

— Даже супергерои не все обладали бессмертием. Не считая сценарного. Ты, получивший карт-бланш на жизнь, неужели ещё не понял, что ты выше человека? Ты можешь коснуться истины. Ты можешь найти ответ на вопрос, который волнует вообще всех. Особенно — смертных. Что же там, за гранью смерти? Что будет, если пересечь Стикс? К чему ведёт смерть?

— Ааааа… жаль, Никитос. Но я не учёный муж, что ведает в истинах и неистинах. Я дох от артиллерии, мин, сраных беспилотных дронов… кстати, меня даже термоядерной бомбой поджарить умудрились. И… нет. Я не искал истину в смерти. Я домой хотел, к своей подружке, которая меня ждёт.

— Расточительство. Для бессмертной сущности это просто низко и глупо.

Так. Хватит. Я встаю и поднимаю свой пустой поднос. Надо дать Никитосу время остыть, чтобы он перестал нести этот бред. Смертный-бессмертный. Как вообще можно искать смерти? Как можно её хотеть? Эта глупость как-то слишком удобно поселилась в мозгах бедного анестезиолога. Нет. Она, наверное, там всегда была. Вопрос этот. Он же смерти видел всю свою сознательную жизнь. Кто, как не врач, задаётся такими вопросами…

— Никитос, а с чего ты вообще причислил себя к бессмертным?

— Довольно глупый вопрос.

— Нет. Очень даже умный. Я-то точно бессмертен. Я вернулся из-за края и сейчас перед тобой. Я чувствовал холодный и мёртвый космос своей кожей, терял крупицы воздуха, отдавая его вечному через глаза, нос, кожу… А вот ты ниоткуда ещё не возвращался. Я бы на твоём месте был аккуратнее. Вдруг тут только я такой ловкий? А вообще, — я нагнулся к нему. — Сторонников культа смерти туда без очереди пускают. В курсе?

— Наивно. Такое со мной не сработает. Я тут, и я есть. Следовательно, ты ошибаешься. Я возвращался множество раз и, если говорили, что меня восстановят… то восстанавливали.

— Ага. Только в нашем контракте есть пункт про твой культ. Они не будут оплачивать твои фанатичные смерти. Просто отправят домой. Емейлом. Или в виде скрипта для земного принтера, чтобы ты, мудак, ничего не учудил.

— На личности переходишь.

— Бывает у меня такое. Не в первый раз поклонника культа встречаю. А, одна моя потерянная жизнь на счету такого урода. Как думаешь, обычный человек был бы рад, если бы его случайно убили в попытке заглянуть за край?

— Обычный…

— Я — обычный! Простой пацан, что хочет домой с деньгами. И держись подальше от Мишани. Усек?

— Какой ты злой… — Никита усмехнулся. Противно так усмехнулся. — И что же ты мне сделаешь? Мне, бессмертной сущности?

— Дай подумать… Я нассу тебе на голову при всех. Ты будешь бессмертной обсосанной сущностью. Плохо стыкуются титулы, правда?

— А ты забавный. Не зря я сюда подсел.

— Что есть, то есть. Ладно, удачной смены. Я тоже побрёл.

— Стоп, ты что, не злишься? Ты же порвать меня хотел только что.

— Я? — удивлённое лицо само собой получилось. — Нет. Ты просто мудень, который заблудился. Если не будешь вредить другим, то хрен с тобой, хоть под хвост балуйся. Но не приплетай нас к своим деяниям. Я точно не из ваших, и смерти я боюсь до усрачки, как и обычный человек. Знаешь почему?

— Ага. Потому что ты обычный человек. Ладно, я тоже доел. Хорошая была беседа. Попробуй меня как-нибудь ещё раз убедить, что это всё плохо.

— А толку-то?

Морфей пожал плечами и поднял поднос: — Вдруг я ошибаюсь.

— Не-не. Со мной это не сработает. Всё, бывай.

Я закончил беседу и побрёл в свою каюту. Надо свериться с расписанием и без суеты посмотреть сообщение от Юли. Про свою смерть я, конечно же, ничего не скажу.

Романтика космоса довольно быстро выветрилась, кстати. Стоило только один раз глупо помереть. Сейчас ещё и со счёта деньги снимут. Да ну блин…

— Ты будешь слать мне сообщения каждый день, Тем? Ты можешь так не переживать. Со мной всё хорошо. Мы с тобой поодаль всего две недели, а ты уже суетишься. Перестань. Сосредоточься. У тебя важная работа, и я жду тебя после этой работы дома. Артем. Просто знай, что я довольно давно тебя жду. Жду и люблю. И это не изменится. Я уверена, что ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься.

— Мда… — протянул я лениво. — Включи запись видео.

Интерфейс на терминале сменился, я увидел своё небритое лицо и растрёпанные волосы. Зато щёки розовые. Сытый, в тепле.

Запись началась, но я всё ещё молча сидел перед глазом камеры. Долго в голову не шло ничего дельного. Меня, вроде как, попросили не слать лишний раз ничего… а с какого…

— Знаешь, а я буду слать! Ведь мы об этом уже договорились. И ты будешь всё это смотреть! Хочу знать, что у тебя там происходит, хочу видеть твоё лицо, хочу видеть смену погоды в этих видео.

Это не претензия. Просто Юль, ты знаешь… я требовательный, — начал возмущаться я. И очень долго не мог остановиться.

Хотел бы рассказать ей побольше всего, но уверен, что письма проверяют на предмет утечки корпоративной тайны. А если расскажу про Никитоса, то того попрут обратно. А он ничего плохого ещё не сделал.

— Юль… Я побывал в открытом космосе уже дважды. И каждый раз это незабываемо. Как первый секс. А потом второй. Только без резинки это делать довольно опасно… Боже, я за сотни тысяч километров от тебя, а единственное, что приходит в голову, так это тупые шутки, которые ты и так слушаешь от меня постоянно. Кстати, говорят, что раньше люди слали друг другу сообщения, которые точно так же долго доходили. Да что там! Они шли неделями. Это тут — пара часов и готово. А там о-го-го! Долго. Но мне кажется, что в этом была какая-то романтика. Ты не просто бесцельно вымарывал текстом экран или молчал в видеозаписи, а собирал все свои важные мысли, чтобы уместить их во что-то значимое. Раньше люди называли это «письма». Я готов писать письма тебе хоть каждый день. И я буду стараться не лить понапрасну всякую бессмыслицу. Я люблю тебя. Закончить запись.

«Сообщение будет доставлено через 5 часов 43 минуты»

— Почему так долго?

«Высокая загрузка сети из-за доставки на станцию новых кораблей»

Я приподнялся и глянул в окно. В моем боксе уже висел корабль. Старый туристический корабль компании «Маск». Из тех, что уходили на покой даже не отработав свой срок эксплуатации. Сложно представить, что потребовалось сделать, чтобы зашвырнуть его сюда. Ведь большинство этих моделей уже давно переработаны на Земле.

— Почему всё это не делается на Земле?

«Точка приземления большинства судов непредсказуема. Сложная геополитическая обстановка. Сложность и трудозатратность работы с тяжёлым оборудованием. Влияние атмосферы на составляющие части кораблей»

— Ладно, понял. Причины есть. Мне разрешено выходить на работу?

«Рекомендуется повторно посмотреть видеоурок по резке и сортировке металлов. Воспроизвести?»

— Повторно? А ты где раньше был? Почему я не в курсе?

«Воспроизвести?»

— Воспроизводи. Но ты понял меня, я это точно знаю!

На тусклом терминале появилась простенькая видеозапись, снятая на камеру скафандра. Руки человека беззвучно поднимали оборудование и приступали к делу. Позже на видео накладывалась сетка, что подсвечивает разные части корабля. Пошёл закадровый голос, и меня потянуло в сон. А ещё только утро.

Нудно. Скучно. Я с трудом держал веки открытыми по истечении пятнадцати минут. Всё, что я сейчас смотрел, я и так понял. А вот как сделать, чтобы тебе в рожу не взрывался твой пациент — пока не ясно.

Уныние. Я даже на кровать переместился, чтобы спину не гнуть перед монитором.

Кстати, когда лежишь на своей маленькой койке, в своей маленькой герметичной каюте, кажется, что всё довольно-таки неплохо. Тут по-своему уютно. Тихо. Ты и вправду далеко от всего земного. От суеты, поисков работы, от необходимости готовить еду и прибираться. От унылых рож в общественном транспорте. Это — одиночная камера на краю света. Со всеми удобствами.

И от мыслей этих я окончательно провалился в сон. Проснулся я уже в обед, пропустив десяток сообщений от НПК о том, что мне пора выходить на работу. Но выходить не хотелось. Вот совсем. Тут хорошо. Тут спокойно.

Но делать нечего.

Обед я пропущу. Его доставят в мой холодильник вместе с ужином, так как сейчас для станции уже вечер, и кухня перестанет работать через пару часов.

Новый скафандр неотличим от старого. Нет травмированной левой рукавицы. Нет разбитого взрывом визора. Всё целое.

«Новая куртка»

Так говорили воскресшим на передке. Тем, кто вернулся из боя через принтер. Новая куртка была и вправду новая, ведь вряд ли можно вернуть с поля боя то, что разорвано в клочья вместе с телом.

Новая куртка.

Так мы понимали, что человек был недавно восстановлен. Не говорили об этом. Просто подмечали.

Типа: «Эй, у того парня новая куртка!»

И всем сразу становилось ясно, что пару часов назад он пережил то, чего не пожелаешь никому. Здорово, что куртка новая, зато шрамы и травмы останутся надолго. Старые шрамы и старые травмы.

Иногда мне кажется, что я что-то забыл. Там, на Земле. Где-то в перерывах между боями. Будто часть моей памяти безвозвратно утеряна. Я не помню всех своих смертей. И не помню, как они происходили. Не помню лиц ребят, что были со мной, и если женщина в туристическом терминале «А» была права, то постоянные смерти портят мою память. Портят мозг.

Резак сжёг всю футеровку на носу корабля и добрался до крепкой стали. Я избавил технику от всего лишнего. От стекла, пластика сидений, от многих элементов салона. Остались только металлы, за которыми охотится наша контора.

Странно это, сидеть в своём скафандре на борту корабля, который несколько десятилетий назад возил туристов. Я — неповоротливый, большой, без возможности нормально сесть, умещался в сиденье первого класса так, будто оно было создано для меня.

Богачи раньше были жирными. Не то, что мы, дети пролетариата…

Какая же глупость лезет в голову посреди космоса. Какой к чёрту пролетариат? Каким боком я отношусь к нему? Даже мои предки посмеялись бы над тем, о чём я думаю. Это — шутка истории. Попытка создать рай. Но рая не будет. Будут войны, экономика эта паршивая, будет нищета. Но! Несколько человек из миллиарда будут сидеть в этих просторных мягких креслах и страдать за всех нас. В креслах, которые вмещают бывшего солдата, облачённого в тяжёлую космическую броню. Мне, чтобы сесть в такое кресло, понадобилось обрасти многим…