Чертог смерти

– Два раз, – вновь соврал я.

– Тогда могу вас заверить, что система для вашего восстановления была довольно плохого качества. Полимер имеет износ, свойственный людям, чье восстановление происходило бесчисленное множество раз. Такое мы исправить не сможем, но если вы не планируете больше умирать, то ничего критичного в этом нет.

– Погодите, а что это значит?

Мне вообще никто и ничего не рассказывал. Никогда. В полевых госпиталях, или в военных лабораториях не считают нужным доносить до простого солдата такие подробности.

– Могут быть нарушения памяти, координации, перепады настроения. Полимер изношен и нейроны мозга иногда выстраиваются хаотично. Головные боли вас не мучают?

– Нет. Ничего из перечисленного не было. По крайней мере, я этого не замечал.

– Ладно, в принципе, вы годны к работе. Однако, рекомендую вам… заменить тело. Там, на станции, стоит самое новое оборудование и может появиться проблема с интеграцией вашей старой системы, с системами нового образца.

– Менять тело… – я посмотрел на свои ладони, что за долгие месяцы жизни с Юлей перестали походить на руки грязного землекопа. Это тело мне нравится. Оно как будто связано с домом больше остальных. – А какие могут быть проблемы?

– Начиная от задержек с восстановлением, вплоть до полной невозможности вас восстановить. Проблемы записи памяти с полимера одного типа на систему, предназначенную для другого типа…

– Это… смерть? – с какой-то неподдельной тревогой вырвалось у меня. Спустя столько раз… я все еще боялся, что однажды не восстану из мертвых.

Если бы не эта система, то я так бы и остался лежать грудой мяса, раздавленный артиллерией. Раздавленный простым снарядом, что оставляет метровую воронку в рыхлой черной земле. Меня бы разбросало в разные стороны. Без права вернуться домой.

– Думаю, да. В полном ее понимании.

– Тогда меняйте. У меня ведь нет других вариантов?

– Вы всегда можете направиться домой и прожить жизнь с этим телом. Главное, не забывайте, что при отсутствии страховки, восстанавливать вас…

– Страховки? Да там уж не до страховки, – нервно отшутился я. – Давайте. Это ведь не больно?

– Нет. Мы лишь пропустим через полимер слабый электрический импульс, и произведем опечаток на новом полимере. Вы даже не заметите, как переместились.

– А это тело?

– Утилизируем. Без мозговой активности оно все равно обречено.

– Даже как-то жаль…

– Мы начинаем? Ваш профиль ДНК, конструкция тела и прочее уже давно было воссоздано. Нужно только ваше согласие на перенос. Даже языковые модули установлены и настроены на вашу речь.

– Да, пожалуйста, – я почувствовал, как на мою голову опустилась тяжелая крышка магнитно-резонансных датчиков.

Иссиня-белый кафель медицинской комнаты скрылся от моего взора. Я не отступился. Не побоялся. Сейчас я сделаю первый шаг к тому, чтобы начать новую жизнь. Я взрослый, и намерения у меня самые серьезные. Год. Я отработаю год и вернусь. И мы с Юлей будем жить как нормальные люди. Просто нужно сделать шаг. Нужно найти точку опоры. О Боже, как же я надеюсь, что это она самая. Иначе Юля не простит меня за еще один потерянный год.

Ключ на старт, наверное

Глава 59

Я открыл глаза и оказался одет. Черно-серая форма с красными полосками по рукам и ногам. Прочная. Больше походила на гидрокостюм, чем на спецовку. Пусть гидрокостюм я в жизни и не трогал ни разу.

– Господин Морохов, как себя чувствуете? – та же женщина в маске открыла дверь. Там, в дверном проеме, я увидел краем глаза босые ноги, что лежали в аппарате для обследований. Мои бывшие ноги.

Я поморщился и ответил. – Нормально, вроде…

– Славно. Тогда на этом закончим. Я сейчас вынесу документы и можете направляться дальше.

По ощущениям, прошло всего мгновенье с тех пор, как я был там, в соседнем кабинете. По факту, так и было. Бесшовный перенос. Плавный и ровный. Секунду назад был там, а теперь тут.

Ногти чистые. Удивительно редкое явление для неряшливого меня.

– Как ты там? – раздался Юлин голос в моих наушниках. Я смотрел на мир вокруг в ожидании. Я ждал, что вот-вот все изменится. Я оторвусь от Земли и полечу через всю солнечную систему на встречу спутнику Плутона. Но, пока я тут, я хочу слышать ее голос.

И я слышу его. Слышу Юлины слова, слышу ее тревогу. И все звуки вокруг затихают.

– Да я-то нормально, – довольно фальшиво соврал я. – Ты там как? Это ведь тебя опять оставили одну, хе-хе…

– Эх ты… я скоро привыкну ждать. А это очень плохо. Ты знал, что если женщины все время ждут, то они быстро стареют и рано умирают?

– Чего? Правда?

– Не думаю, но все же… Перепроверь карманы, посмотри, ничего ли не забыл? Тебя там хоть встретили?

– Как же много вопросов, – улыбнулся я, но не уверен, что связь передала эту улыбку за тысячи километров от космодрома.

– Какой он, космодром?

– Странно, но, наверное, он обычный… Только грохот от взлета грузовых ракет выдает, что это именно КОСМОДРОМ. А так… поля бетона. Пусковые площадки…

– Ты не забыл свое обещание?

– Нет.

Нет, не забыл. Я обещал отправлять ей сообщения так часто, как могу. Невзирая на жутко долгое время доставки.

– Знаешь, Тем… я ждала, пока ты созреешь, чтобы признаться. Ждала, когда мы съедемся. Ждала тебя с войны. Я привыкла ждать. Но только не надо заставлять меня ждать очень долго, ладно?

– Год. И я вернусь.

– Смотри! Ты сам сказал. И чтоб больше никаких отъездов. С твоего возвращения и впредь тебе запрещено меня покидать, понял?!

Я громко рассмеялся. Сам себя оглушил. – Понял.

– Тогда удачи тебе в полете. Иди давай, а то я расплачусь и прощание будет ну совсем унылым.

– Люблю тебя.

– И я тебя люблю. Хорошей дороги.

Щелчок помех и вызов сбросился. Я посмотрел на часы с ужасным осознанием того, что она ждала этого звонка весь день. И даже сейчас, когда у нее уже почти ночь, она сидит с телефоном в руках и ждет.

Ждет…

Я больше не хочу, чтобы меня ждали. Я всегда где-то в другом месте. Не в том, в котором я должен быть. Пройдет год, и я поставлю точку. Этот контракт точно поднимет меня на ноги.

– Всем общий сбор у выхода из терминала «А»! – сотряс воздух громкоговоритель. – Все работники по контракту компании ///////// должны немедленно подойти к выходу у туристического терминала «А»!

Вокруг началась суета. Мужики, что разошлись по площадке вокруг терминала, начали спешно брести к выходу. Кто-то курил, кто-то ловил связь, чтобы попрощаться с родными. Я достал из ушей две маленьких заглушки-наушника и сунул их в разъем на своем телефоне. На место.

Посмотрел на свое отражение в черном глянцевом экране. Мне двадцать четыре. Я с большой неохотой побрился перед вылетом. С большой неохотой подстригся. Я должен был выглядеть прилично, но на этом новом теле все выглядит не так, как было, когда я покидал дом. Интересно, Юля заметила, что я опять сменил свою… оболочку.

Тут волосы растрепаны. И трехдневная щетина. Будто тело вытащили из печатной камеры, и оно обрастало, лежа тут. На каком-нибудь «складе».

Мир семимильными шагами двигался вперед.

Сначала электричество, потом ДВС. Лазеры, быстрая и мощная связь. Мирный атом, а за ним и мирная термоядерная реакция. С переменным успехом мирная, но все же. Холодный синтез, клонирование. Электроника то тут, то там, залезающая прямо в головы, как модули перевода речи… Космос, незанятый никем, а за ним и колонизация планет подоспеет. Все движется. А мои шаги настолько ничтожные, что даже жаль…

Жаль, что я так жалок.

Родись я в другое время, или в другом месте, мог бы стать ученым, разрабатывал бы новые способы продления жизни, чтобы люди не до ста пятидесяти жили, а больше. В перспективе, бесконечно долго. Или работал бы в сфере космических путешествий. «Ионно-импульсные двигатели – прошлый век» – говорил бы я. И был бы прав. Продвигал бы массивно-шаговые ускорители. Показал бы, что можно путешествовать на скорости, что превышает скорость света. На скорости, которой нет. Разрывал бы космическое пространство тоннелями. Добрался бы до края в группе исследователей, покорил бы центр вселенной или коснулся бы ее конца. Добрался бы туда, где реликтовое излучение уже потухло, а энтропия заставила все остыть.

Но я тут. Сажусь на шаттл до Плутона, что все еще в нашей системе, чтобы… утилизировать старую технику.

Я почитал на досуге и понял, почему так далеко.

Почему не на орбите Земли.

Да потому, что вся эта летающая техника, подпитываемая термоядерными и химическими реакторами, просто-напросто взрывается, при неудачном обращении. И чем выше износ аппарата, тем менее стабильно работают его узлы и агрегаты.

Хотя, это, наверное, не все причины…

Я так нервничал, что кажется освоил за пару ночей курс по ядерной и квантовой физике. Вспомнил и повторил все части астрофизики и механики. Я за эти дни выучил больше, чем за одиннадцать лет в школе. Пусть лишь поверхностно и очень скудно. Но я читал все это, будто боялся того, что на экзамене с меня это спросят. Но все это не экзамен. Это просто работа. И, как мне показалось, никто тут не разделяет моих настроений.

Большинству из присутствующих вообще плевать. И ладно те, у кого нет семей, с ними все понятно, они просто отправляются в приключение. Но те, у кого есть жены и дети… почему они так спокойны?

Я впал в ступор, пытаясь осознать, в каком моменте пространства и времени, в каком моменте человеческой эволюции и технического прогресса я оказался.

Слишком поздно, чтобы быть первооткрывателем на Земле. Слишком рано, чтобы быть первооткрывателем в космосе. Я проживу свою короткую жизнь как маленькая крупица человечества. Песчинка в пустыне. Не способная ни на что. Жалкая глупая песчинка.

И мысли эти говорят лишь об одном.

О том, что я не хочу быть тут. Быть тем, кем никогда не хотел быть. Быть никем. Разнорабочим в космосе. Да, в космосе, но люди и так каждый день летают в космос. Строят базы на Луне, тянутся до Марса. Пытаются потрогать Солнце. Это обычно. Обыденно. И нервничал я не от того, что я летел в космос. А от того, что лично я никогда в космосе не был.

О Боже, да я нахожусь сейчас в туристическом терминале! В туристическом!

«Дорогая, мы сегодня в Италию, или на Луну?» – спрашивал чертов сноб в моей голове у своей снобки-жены.

«Италия приелась. Ты не знаешь, какие блюда подают на Луне? А там есть море? Хочу на Лунное море!»

Тупая овца. Отвечаю я. На Луне нет моря. Там не растут креветки и мидии, там нет говяжьей ноги, которую обычно дарят на свадьбы. Такой ноги, которая на деревянной подставке. Цена которой – месячное жалование рядового контрактной службы.

Черт, попрошу родителей или брата подарить нам с Юлей эту чертову ногу на подставке. Хочу посмотреть на их лица, когда они выволокут эту хрень к банкетному столу. Подумать только, чертова нога на деревянной подставке.

Я усмехнулся от того, что мысли о мире пришли к чертовой ноге на деревянной подставке. Говяжьей ноге. Сушеной, если не ошибаюсь.

Ценой в месячное жалование.

– Выглядишь счастливым, – Рыжий толкнул меня в спину, когда подошла моя очередь подниматься по трапу. Электробус привез нас на край взлетной полосы для космического транспорта, и за размышлениями я не заметил, как зашел и вышел из этого электробуса.

– Рыжий, – почесал я трехдневную щетину. – Говяжья нога на деревянной подставке. Это че?

– Хамон.

– Она типа вяленая или сушена?

– Да мне почем знать? Я вот че думаю, Темыч… а не опрометчиво ли было набивать брюхо перед невесомостью?

– Там еще перегрузки будут, – отмахнулся я и поднялся в просторный салон шаттла.

– А вдруг блевать начнем?

– Блюй в рюкзак, – вспомнил я времена бурной молодости. Тогда, когда водку пить было нельзя, но очень хотелось.

– Да это понятно, но вонь же будет стоять…

Я принялся пристально разглядывать шаттл изнури, так как его внешний вид я почти весь пропустил в раздумьях.

Тут всего десять рядов сидений, по креслу у каждого иллюминатора. Туристический, явно. Чтобы господа туристы не пропустили ничего, глядя в «окна». Однако, в половине этих «окон» было видно лишь крыло. Короткое крыло, которое помогало маневрировать в условиях атмосферы.

Ковролин под ногами, лампы над каждым креслом. Почти как в самолете, только просторнее, удобнее, и места тут было достаточно, чтобы лечь спать.

Так, погодите-ка, а как мы тут десяток дней проведем?

Я вновь огляделся и не увидел ни столов, ни кухни. Тут просто сиденья, и все.

– Смотрю, все из вас заняли места, – толстая дверь в кабину пилотов открылась и к нам в салон вышел этот светловолосый Михаэль. – В каждом кресле вы найдете специальные пакеты. Первые шесть часов полета нам придется провести бодрствуя, и я очень вас прошу пользоваться ими. Многие из вас, с непривычки, будут испытывать тошноту. Но я очень прошу вас удержать это все в рамках предоставленных пакетов.

– А если наблюем?

– Будете мучаться шесть часов до выхода на скорость, и часа четыре при замедлении. Запах и капли рвоты не будут отфильтровываться местной вентиляционной системой. Так что вы в полной мере испортите впечатления от первого полета на дальние рубежи системы.

– Простите, – поднял я руку, словно школьник. – А как мы тут проведем десять дней?

– Меня перебили, и я не успел вам об этом рассказать. Давайте по порядку, – Михаэль облокотился на дверной косяк и проследил, чтобы дверь в салон закрылась, намертво отрезав нас всех от внешнего мира. В этот момент я невольно сглотнул слюну. – Для начала, каждому из вас необходимо пристегнуть ножные ремни, а следом за ними и поясные. Их сила прижима регулируется, но я не рекомендую оставлять в них хоть какое-то пространство для перемещения. Упаси Господь, нам представится шанс столкнуться с космическим мусором…

Интересно, а если я сейчас скажу, что передумал, откроют ли они мне эту чертову дверь?

– … когда все будут пристегнуты и готовы к вылету, я покину вас, и займу свое место в кабине для персонала. Вы, как пассажиры данного судна, медленно будете переводиться, так сказать, в режим гибернации. Температура в салоне опустится, в воздухе слегка возрастет процент содержания кислорода, и вы погрузитесь в сон, который будет поддерживаться магнитным излучением и безвредным газом. Показатели здоровья каждого из вас будут передаваться на мои мониторы посредствам ваших имплантов, доступ к которым вы выдали нам ранее. Мониторинг состояния позволит оказывать первую помощь по мере необходимости.

Как же много он говорит. Целая лекция. Ладно хоть не начинает рассказывать старикам, как это все работает.

Как же хорошо быть в чем-то осведомленным. Я еще в учебке разобрался как работает связь имплантов и центра приема данных, по каким протоколам и шифрам это все передается. Именно поэтому без особого отторжения передал все данные этому Михаэлю. Все равно через это железо мне не навредить. Максимум – узнают, что у меня несварение, и где я от него избавляюсь.

– Вас тут двадцать человек, все вы из разных стран, и с разных континентов. Наша компания понимает, что буквально год назад у вас были весомые разногласия, но мы так же уверены, что вы забудете о них, как только приступите к совместной и дружной работе. А теперь, если у вас остались вопросы, то можете их задавать.

Я снова поднял руку.

– Артемий?

– Артем. Не Артемий. Артем я. Вопрос: если я вдруг передумаю, смогу ли я сейчас отсюда уйти? – сам от себя не ожидал, что спрошу это.

– Да, конечно. Пока мы не взлетели, вы можете нас покинуть. Мне организовать трап?

– Нет. Нет. Просто не люблю ситуации, когда нет выбора. Спасибо.

Кто-то перешептываясь усмехнулся.

– Итак, господа… Я надеюсь, что все из вас доберутся до станции в добром здравии и хорошем настроении. А еще я надеюсь, что все выложили еду из своих рюкзаков, ведь в пути у вас не будет возможности ее употребить и она сгниет, испортив и ваши личные вещи в том числе.

Возня началась и тут же стихла. Михаэль откланялся и закрыл за собой дверь в кабину пилотов. Скорее всего, он эти десять дней проведет бодрствуя. Хотя, судя по размерам шаттла, места у него с пилотами там достаточно. Как номер в отеле, если не больше.

Прогретые двигатели сменили тон и техника медленно поползла к началу ВПП. В салоне тут же погас свет. Секунда, потом другая, и скорость начала расти. А потом меня вдавило в кресло. Спина и желудок почувствовали, как шасси оторвались от бетона, и тяжелая стальная машина поднялась в воздух. Турбореактивные двигатели под фюзеляжем начали реветь сильнее, но чем выше мы поднимались, тем более пустой звук они издавали.

Небо было голубое, но вскоре начало менять цвет. И с темно-синего, в итоге, стало черным.

И именно тогда я увидел звезды.

И самый черный цвет в своей жизни.

Вес моего тела пропал, и мозг начал думать, что я падаю. Живот схватило, схватило пах, но как только я сосредоточился на том, что есть за бортом, все эти мелочи перестали меня волновать.

Я не мог оторвать взгляд от иллюминатора. Казалось, что все те разы, когда я смотрел на небо, я смотрел на него неправильно. Будто в очках. Будто секс в презервативе. Будто… Будто что-то мешало мне увидеть его истинный облик. Даже ночью.

А теперь я смотрю на аутентичные, не очищенные, не разбавленные звезды. Яркие точки. На черном-черном фоне. И нет у меня примеров, с которыми сухопутная Земная тварь может это все сравнить. Это не темная комната, внутри которой сделали отверстия из дробовика. Это не лампочки в ночи. Это – звезды. Каждая из которых будто лазером светит тебе в глаза. Лазером, что миллионы лет назад покинул место своего рождения, чтобы ты, жалкий и ничтожный Землянин, попытался сравнить его с сексом без презерватива.

А еще эта говяжья нога на деревянной подставке в башке крутится.

А потом кого-то вырвало. И рвота побрела по салону, время от времени пытаясь собраться воедино с помощью силы межмолекулярного взаимодействия. К концу полета она либо соберется в вонючий рвотный шар, либо впитается в чью-то одежду или обивку кресел.

Я бы с радостью засунул этот ком белевотины обратно в того, кого вырвало, но я не хочу ее трогать. И думать о ней не хочу.

Мерзость.

***

Холодно и больно. Первая мысль после пробуждения была лишь о том, что чертовы ремни натерли мне все, что могли. И не ясно было, натерли они мне это все до крови, или я ненароком обмочился в своем десятидневном сне.

Светловолосый немец открыл дверь и поморщился. Где-то тут, в салоне, припарковалась старя блевотина. Он кое как сдерживал тошнотворные позывы, и не мог понять, почему мы тут все не устроили настоящую рвотную феерию.

Но все было довольно просто.

Мы привыкли.

Перед тем как уснуть, кто-то устроил истерику, но успокоился так же быстро, как завелся. А потом все… Сон.

Хотя, если заострять внимание, то все это время, без гравитации, без связи с реальностью, да еще и в замкнутом пространстве посреди бесконечного черного космоса, у всех вызывает легкий приступ тошноты. Точнее, приступ волнения. А оно уже вызывает тошноту. И даже сейчас, сколько не смотри в окно, я не вижу ничего, кроме черноты. А она и за прошлые шесть часов мне успела надоесть. Яркие впечатления быстро прошли. Так что теперь я болтаюсь в невесомости, привязанный ремнями к стулу посреди салона пропахшего несвежей рвотой.

– Через пару минут вы все вновь почувствуете воздействие гравитации. Прошу вас не делать резких движений, потому что ваше сердце не успеет справиться с нагрузкой, и кровь от мозга отольется. В лучшем случае – головокружение. В худшем – обморок. Когда будете вставать, не забудьте забрать свои вещи. Я это все вам говорю лишь потому, что вы пробыли в анабиозе десять дней. С непривычки всякое может произойти.

Ох как же он оказался прав. Когда в тело вернулась тяжесть, я чуть не блеванул на свои колени. Так паршиво не было даже после самого ужасного похмелья. А тут еще и рвотой воняет.

Мутным взглядом пытаясь разглядеть защелки, я с трудом отстегнулся. Взял свой рюкзак и… не встал. Мышцы долго не работали, забрали мигом всю кровь и в глазах потемнело.

– Ты как? – через звон в ушах прорезался чей-то голос.

– Нормально, нормально, щас… просто мутного словил.

– Дыши глубже. Разгонишь сердце.

– А… ага, – я все еще не мог разобрать, кто надо мной говорит, но раз он уже встал, то знает в чем секрет.

Я сделал десяток глубоких вдохов и ясность взора ко мне вернулась.

– Вот, а теперь медленно пытайся подняться, – это был один из тех, кто с рыжим стоял. Серега, если не ошибаюсь. Точно… Серега его звали. Летчик-испытатель.

– Щас, погоди… – я уперся в подлокотники и вытянул себя из кресла. Кожа на спине и ногах болела жутко. Будто пролежни выросли за несколько дней.

– Тише, тише. Постарайся не двигаться резко. Светлый-нефильтрованный немец не упомянул про тромбоз конечностей. Печально будет, если ты это того… ек.

– Не страшно. Завтра меня нового вам выдадут, – отшутился я, но совету последовал.

Выбрался из шаттла и оказался в закрытом ангаре. Серый. Голубые полосы диодных лент на посадочной площадке. Полосы желтых лент на стенах. Сзади – герметичный шлюз. Космос отсечен от нас, и не угрожает. Но все равно не комфортно.

Благо, я не пропустил вводный инструктаж. Повезло, что тромб не телепортировал меня в следующий день. Или, не дай Бог, в другое место. А то мало-ли, точка сохранения окажется на Земле. Я тогда, получается, уволюсь одним махом.

– Вы все получили в пользование наручные ПК. Или – НПК. Они довольно простые и их система не подразумевает сложных вычислений или возможности взаимодействия с Землей. Компьютеры будут связаны лишь с терминалом станции, и с вашим личным терминалом в каюте. По этим часам, или НПК, вы будете иметь возможность открывать и закрывать двери, следить за рабочим временем и получать уведомления, что бродят по местной локальной сети. Также, на первое время, вам будет удобно пользоваться картой. Там, в открытом космосе, с помощью этого ПК вы сможете управлять своими скафандрами, мониторя показатели или выбирая плоскость, в которой вам удобно находиться…

Как много… голова пухнет. Если он сейчас решит провести полный рабочий инструктаж, то я с ума сойду.

– … двери, шлюзы, порты, которые представляют угрозу герметичности станции вы открыть не сможете, пока не подготовите к выходу все необходимое. Завтра я проведу вам экскурсию, и организую обучение. А пока, прошу вас, займите свои каюты и приведите себя в чувства. Душ и физические упражнения отлично для этого подойду.

Я задумался о том, какая у меня каюта, и гибкий широкий экран на левом предплечье выдал мне номер. А потом и показал на карте маршрут.

Я сделал шаг в сторону, и моя позиция на карте изменилась на этот шаг.

А ведь точная штука.

Я подумал о трехмерном пространстве, и интерфейс изменился. Теперь я видел свою позицию в трех плоскостях, и был способен вращать трехмерную карту рукой, скользя по матовому экрану пальцами.

– Извиняюсь, – я снова отвлек немца в несвойственной местным манере. Он фальшиво улыбнулся. – А как нам связаться с Землей? Могу ли я послать им сообщение?

– Все на ваших терминалах в каютах. Думаю, вам нужно время, чтобы разобраться с функционалом личных вещей. На это вам выделен весь сегодняшний день. На ваших наручных ПК вы можете заметить, что время на данный момент общее, однако, по истечению нескольких дней, мы рассинхронизируем всех вас без ущерба для жизненных функция, чтобы Чертог мог работать в непрерывном режиме.

– Чертог? – не понравилось мне это слово. Мало знакомое оно для меня, но я его множество раз слышал. В крылатых выражениях, например.

– Нет. Чертог.

– Я об этом и говорю. Это место называется «Чертог»?

– Нет, господин Морохов. Это место называется «Чертог».

Я недоуменно посмотрел сначала на немца, а потом и на толпу за моей спиной. И двадцать человек глядели на меня в ответ, как на дурака.

– Рыжий, у меня проблемы с модулем перевода?

– Угу. Он говорит «Дворец», а ты слышишь «Чертог». Хотя, в первый раз я тоже услышал «Чертог». Мой модуль скорректировался. А эти, – здоровяк кивнул на иностранцев. – неруси, они вообще не понимают, о чем ты споришь.

– Михаэль, у меня проблема с модулем перевода. Но, кажется, я понял, как называется это место. Спасибо. С остальным я разберусь сам, – я блондину кивнул и обратно к своим прибился.

Мы немного поболтали, обсудили происходящее и разошлись по своим каютам. Тихо. Без спешки. Время в Чертоге было раннее, а впереди и вправду был целый день. Я долго думал над тем, чем мне придется заниматься, когда я начну тосковать от безделья, но оказавшись перед входом в свою каюту понял, что на это у меня не будет возможности.

Герметичная дверь щелкнула механизмами и скрылась в двухслойной стене. Я зашел внутрь, и та же самая дверь вернулась на свое место. Прошипела и вдавилась так, что воздух через нее пройти теперь не сможет. Везде резиновые уплотнители и металл с металлом не соприкасается. Одно только окошко из толстого прозрачного пластика соединяет каюту с общим коридором.