Чертог смерти

Я никогда не любил обследования. Наверное, поэтому лежал и подмечал разные маленькие детали, стараясь скрыть свою тревогу. Установка только закончила гудеть подо мной, и стала мертвецки холодной.

— Два раза, — вновь соврал я.

— Тогда могу вас заверить, что система для вашего восстановления была довольно плохого качества. Полимер имеет износ, свойственный людям, чьё восстановление происходило бесчисленное множество раз. Такое мы исправить не сможем, но если вы не планируете больше умирать, то ничего критичного в этом нет.

— Погодите, а что это значит?

Мне вообще никто и ничего не рассказывал. Никогда. В полевых госпиталях или в военных лабораториях не считают нужным доносить до простого солдата такие подробности.

— Могут быть нарушения памяти, координации, перепады настроения. Полимер изношен, и нейроны мозга иногда выстраиваются хаотично. Головные боли вас не мучают?

— Нет. Ничего из перечисленного не было. По крайней мере, я этого не замечал.

— Ладно, в принципе, вы годны к работе. Однако, рекомендую вам… заменить тело. Там, на станции, стоит самое новое оборудование, и может появиться проблема с интеграцией вашей старой системы с системами нового образца.

— Менять тело… — я посмотрел на свои ладони, что за долгие месяцы жизни с Юлей перестали походить на руки грязного землекопа. Это тело мне нравится. Оно как будто связано с домом больше остальных. — А какие могут быть проблемы?

— Начиная от задержек с восстановлением, вплоть до полной невозможности вас восстановить. Проблемы записи памяти с полимера одного типа на систему, предназначенную для другого типа…

— Это… смерть? — с какой-то неподдельной тревогой вырвалось у меня. Спустя столько раз… я всё ещё боялся, что однажды не восстану из мёртвых.

Если бы не эта система, то я так бы и остался лежать грудой мяса, раздавленный артиллерией. Раздавленный простым снарядом, что оставляет метровую воронку в рыхлой чёрной земле. Меня бы разбросало в разные стороны. Без права вернуться домой.

— Думаю, да. В полном её понимании.

— Тогда меняйте. У меня ведь нет других вариантов?

— Вы всегда можете направиться домой и прожить жизнь с этим телом. Главное, не забывайте, что при отсутствии страховки восстанавливать вас…

— Страховки? Да там уж не до страховки, — нервно отшутился я. — Давайте. Это ведь не больно?

— Нет. Мы лишь пропустим через полимер слабый электрический импульс и произведём отпечаток на новом полимере. Вы даже не заметите, как переместились.

— А это тело?

— Утилизируем. Без мозговой активности оно всё равно обречено.

— Даже как-то жаль…

— Мы начинаем? Ваш профиль ДНК, конструкция тела и прочее уже давно были воссозданы. Нужно только ваше согласие на перенос. Даже языковые модули установлены и настроены на вашу речь.

— Да, пожалуйста, — я почувствовал, как на мою голову опустилась тяжёлая крышка магнитно-резонансных датчиков.

Иссиня-белый кафель медицинской комнаты скрылся от моего взора. Я не отступился. Не побоялся. Сейчас я сделаю первый шаг к тому, чтобы начать новую жизнь. Я взрослый, и намерения у меня самые серьёзные. Год. Я отработаю год и вернусь. И мы с Юлей будем жить как нормальные люди. Просто нужно сделать шаг. Нужно найти точку опоры. О боже, как же я надеюсь, что это она самая. Иначе Юля не простит меня за ещё один потерянный год.

Глава 59

Ключ на старт, наверное

Я открыл глаза и оказался одет. Чёрно-серая форма с красными полосками по рукам и ногам. Прочная. Больше походила на гидрокостюм, чем на спецовку. Пусть гидрокостюм я в жизни и не трогал ни разу.

— Господин Морохов, как себя чувствуете? — та же женщина в маске открыла дверь. Там, в дверном проёме, я увидел краем глаза босые ноги, что лежали в аппарате для обследований. Мои бывшие ноги.

Я поморщился и ответил: — Нормально, вроде…

— Славно. Тогда на этом закончим. Я сейчас вынесу документы и можете направляться дальше.

По ощущениям, прошло всего мгновение с тех пор, как я был там, в соседнем кабинете. По факту, так и было. Бесшовный перенос. Плавный и ровный. Секунду назад был там, а теперь тут.

Ногти чистые. Удивительно редкое явление для неряшливого меня.

— Как ты там? — раздался Юлин голос в моих наушниках. Я смотрел на мир вокруг в ожидании. Я ждал, что вот-вот всё изменится. Я оторвусь от Земли и полечу через всю солнечную систему навстречу спутнику Плутона. Но пока я тут, я хочу слышать её голос.

И я слышу его. Слышу Юлины слова, слышу её тревогу. И все звуки вокруг затихают.

— Да я-то нормально, — довольно фальшиво соврал я. — Ты там как? Это ведь тебя опять оставили одну, хе-хе…

— Эх ты… я скоро привыкну ждать. А это очень плохо. Ты знал, что если женщины все время ждут, то они быстро стареют и рано умирают?

— Чего? Правда?

— Не думаю, но всё же… Перепроверь карманы, посмотри, ничего ли не забыл? Тебя там хоть встретили?

— Как же много вопросов, — улыбнулся я, но не уверен, что связь передала эту улыбку за тысячи километров от космодрома.

— Какой он, космодром?

— Странно, но, наверное, он обычный… Только грохот от взлёта грузовых ракет выдаёт, что это именно КОСМОДРОМ. А так… поля бетона. Пусковые площадки…

— Ты не забыл своё обещание?

— Нет.

Нет, не забыл. Я обещал отправлять ей сообщения так часто, как могу. Невзирая на жутко долгое время доставки.

— Знаешь, Тем… я ждала, пока ты созреешь, чтобы признаться. Ждала, когда мы съедемся. Ждала тебя с войны. Я привыкла ждать. Но только не надо заставлять меня ждать очень долго, ладно?

— Год. И я вернусь.

— Смотри! Ты сам сказал. И чтоб больше никаких отъездов. С твоего возвращения и впредь тебе запрещено меня покидать, понял?!

Я громко рассмеялся. Сам себя оглушил: — Понял.

— Тогда удачи тебе в полёте. Иди давай, а то я расплачусь и прощание будет ну совсем унылым.

— Люблю тебя.

— И я тебя люблю. Хорошей дороги.

Щелчок помех — и вызов сбросился. Я посмотрел на часы с ужасным осознанием того, что она ждала этого звонка весь день. И даже сейчас, когда у неё уже почти ночь, она сидит с телефоном в руках и ждёт.

Ждёт…

Я больше не хочу, чтобы меня ждали. Я всегда где-то в другом месте. Не в том, в котором я должен быть. Пройдёт год, и я поставлю точку. Этот контракт точно поднимет меня на ноги.

— Всем общий сбор у выхода из терминала «А»! — сотряс воздух громкоговоритель. — Все работники по контракту компании ///////// должны немедленно подойти к выходу у туристического терминала «А»!

Вокруг началась суета. Мужики, что разошлись по площадке вокруг терминала, начали спешно брести к выходу. Кто-то курил, кто-то ловил связь, чтобы попрощаться с родными. Я достал из ушей две маленькие заглушки-наушника и сунул их в разъём на своём телефоне. На место.

Посмотрел на своё отражение в чёрном глянцевом экране. Мне двадцать четыре. Я с большой неохотой побрился перед вылётом. С большой неохотой подстригся. Я должен был выглядеть прилично, но на этом новом теле всё выглядит не так, как было, когда я покидал дом. Интересно, Юля заметила, что я опять сменил свою… оболочку.

Тут волосы растрёпаны. И трёхдневная щетина. Будто тело вытащили из печатной камеры и оно обрастало, лёжа тут. На каком-нибудь «складе».

Мир семимильными шагами двигался вперёд.

Сначала электричество, потом ДВС. Лазеры, быстрая и мощная связь. Мирный атом, а за ним и мирная термоядерная реакция. С переменным успехом мирная, но всё же. Холодный синтез, клонирование. Электроника то тут, то там, залезающая прямо в головы, как модули перевода речи… Космос, незанятый никем, а за ним и колонизация планет подоспеет. Все движется. А мои шаги настолько ничтожные, что даже жаль…

Жаль, что я так жалок.

Родись я в другое время или в другом месте, мог бы стать учёным, разрабатывал бы новые способы продления жизни, чтобы люди не до ста пятидесяти жили, а больше. В перспективе бесконечно долго. Или работал бы в сфере космических путешествий. «Ионно-импульсные двигатели — прошлый век» — говорил бы я. И был бы прав. Продвигал бы массивно-шаговые ускорители. Показал бы, что можно путешествовать на скорости, что превышает скорость света. На скорости, которой нет. Разрывал бы космическое пространство тоннелями. Добрался бы до края в группе исследователей, покорил бы центр вселенной или коснулся бы её конца. Добрался бы туда, где реликтовое излучение уже потухло, а энтропия заставила всё остыть.

Но я тут. Сажусь на шаттл до Плутона, что всё ещё в нашей системе, чтобы… утилизировать старую технику.

Я почитал на досуге и понял, почему так далеко.

Почему не на орбите Земли.

Да потому что вся эта летающая техника, подпитываемая термоядерными и химическими реакторами, просто-напросто взрывается при неудачном обращении. И чем выше износ аппарата, тем менее стабильно работают его узлы и агрегаты.

Хотя, это, наверное, не все причины…

Я так нервничал, что, кажется, освоил за пару ночей курс по ядерной и квантовой физике. Вспомнил и повторил все части астрофизики и механики. Я за эти дни выучил больше, чем за одиннадцать лет в школе. Пусть лишь поверхностно и очень скудно. Но я читал все это, будто боялся того, что на экзамене с меня это спросят. Но всё это не экзамен. Это просто работа. И, как мне показалось, никто тут не разделяет моих настроений.

Большинству из присутствующих вообще плевать. И ладно те, у кого нет семей, с ними всё понятно, они просто отправляются в приключение. Но те, у кого есть жёны и дети… почему они так спокойны?

Я впал в ступор, пытаясь осознать, в каком моменте пространства и времени, в каком моменте человеческой эволюции и технического прогресса я оказался.

Слишком поздно, чтобы быть первооткрывателем на Земле. Слишком рано, чтобы быть первооткрывателем в космосе. Я проживу свою короткую жизнь как маленькая крупица человечества. Песчинка в пустыне. Не способная ни на что. Жалкая глупая песчинка.

И мысли эти говорят лишь об одном.

О том, что я не хочу быть тут. Быть тем, кем никогда не хотел быть. Быть никем. Разнорабочим в космосе. Да, в космосе, но люди и так каждый день летают в космос. Строят базы на Луне, тянутся до Марса. Пытаются потрогать Солнце. Это обычно. Обыденно. И нервничал я не от того, что я летел в космос. А от того, что лично я никогда в космосе не был.

О Боже, да я нахожусь сейчас в туристическом терминале! В туристическом!

«Дорогая, мы сегодня в Италию или на Луну?» — спрашивал чёртов сноб в моей голове у своей снобки-жены.

«Италия приелась. Ты не знаешь, какие блюда подают на Луне? А там есть море? Хочу на Лунное море!»

Тупая овца. Отвечаю я. На Луне нет моря. Там не растут креветки и мидии, там нет говяжьей ноги, которую обычно дарят на свадьбы. Такой ноги, которая на деревянной подставке. Цена которой — месячное жалование рядового контрактной службы.

Чёрт, попрошу родителей или брата подарить нам с Юлей эту чёртову ногу на подставке. Хочу посмотреть на их лица, когда они выволокут эту хрень к банкетному столу. Подумать только, чёртова нога на деревянной подставке.

Я усмехнулся от того, что мысли о мире пришли к чёртовой ноге на деревянной подставке. Говяжьей ноге. Сушёной, если не ошибаюсь.

Ценой в месячное жалование.

— Выглядишь счастливым, — Рыжий толкнул меня в спину, когда подошла моя очередь подниматься по трапу. Электробус привёз нас на край взлётной полосы для космического транспорта, и за размышлениями я не заметил, как зашёл и вышел из этого электробуса.

— Рыжий, — почесал я трёхдневную щетину. — Говяжья нога на деревянной подставке. Это че?

— Хамон.

— Она типа вяленая или сушёная?

— Да мне почём знать? Я вот че думаю, Темыч… а не опрометчиво ли было набивать брюхо перед невесомостью?

— Там ещё перегрузки будут, — отмахнулся я и поднялся в просторный салон шаттла.

— А вдруг блевать начнем?

— Блюй в рюкзак, — вспомнил я времена бурной молодости. Тогда, когда водку пить было нельзя, но очень хотелось.

— Да это понятно, но вонь же будет стоять…

Я принялся пристально разглядывать шаттл изнутри, так как его внешний вид я почти весь пропустил в раздумьях.

Тут всего десять рядов сидений, по креслу у каждого иллюминатора. Туристический, явно. Чтобы господа туристы не пропустили ничего, глядя в «окна». Однако в половине этих «окон» было видно лишь крыло. Короткое крыло, которое помогало маневрировать в условиях атмосферы.

Ковролин под ногами, лампы над каждым креслом. Почти как в самолёте, только просторнее, удобнее и места тут было достаточно, чтобы лечь спать.

Так, погодите-ка, а как мы тут десяток дней проведем?

Я вновь огляделся и не увидел ни столов, ни кухни. Тут просто сиденья, и всё.

— Смотрю, все из вас заняли места, — толстая дверь в кабину пилотов открылась, и к нам в салон вышел этот светловолосый Михаэль. — В каждом кресле вы найдёте специальные пакеты. Первые шесть часов полёта нам придётся провести бодрствуя, и я очень вас прошу пользоваться ими. Многие из вас, с непривычки, будут испытывать тошноту. Но я очень прошу вас удержать это всё в рамках предоставленных пакетов.

— А если наблюем?

— Будете мучаться шесть часов до выхода на скорость и часа четыре при замедлении. Запах и капли рвоты не будут отфильтровываться местной вентиляционной системой. Так что вы в полной мере испортите впечатления от первого полёта на дальние рубежи системы.

— Простите, — поднял я руку, словно школьник. — А как мы тут проведём десять дней?

— Меня перебили, и я не успел вам об этом рассказать. Давайте по порядку, — Михаэль облокотился на дверной косяк и проследил, чтобы дверь в салон закрылась, намертво отрезав нас всех от внешнего мира. В этот момент я невольно сглотнул слюну. — Для начала каждому из вас необходимо пристегнуть ножные ремни, а следом за ними и поясные. Их сила прижима регулируется, но я не рекомендую оставлять в них хоть какое-то пространство для перемещения. Упаси господь, нам представится шанс столкнуться с космическим мусором…

Интересно, а если я сейчас скажу, что передумал, откроют ли они мне эту чёртову дверь?

— …когда все будут пристегнуты и готовы к вылету, я покину вас и займу своё место в кабине для персонала. Вы как пассажиры данного судна медленно будете переводиться, так сказать, в режим гибернации. Температура в салоне опустится, в воздухе слегка возрастёт процент содержания кислорода, и вы погрузитесь в сон, который будет поддерживаться магнитным излучением и безвредным газом. Показатели здоровья каждого из вас будут передаваться на мои мониторы посредством ваших имплантов, доступ к которым вы выдали нам ранее. Мониторинг состояния позволит оказывать первую помощь по мере необходимости.

Как же много он говорит. Целая лекция. Ладно хоть не начинает рассказывать старикам, как это всё работает.

Как же хорошо быть в чём-то осведомлённым. Я ещё в учебке разобрался, как работает связь имплантов и центра приёма данных, по каким протоколам и шифрам это всё передаётся. Именно поэтому без особого отторжения передал все данные этому Михаэлю. Всё равно через это железо мне не навредить. Максимум — узнают, что у меня несварение, и где я от него избавляюсь.

— Вас тут двадцать человек, все вы из разных стран, и с разных континентов. Наша компания понимает, что буквально год назад у вас были весомые разногласия, но мы также уверены, что вы забудете о них, как только приступите к совместной и дружной работе. А теперь, если у вас остались вопросы, то можете их задавать.

Я снова поднял руку.

— Артемий?

— Артем. Не Артемий. Артем я. Вопрос: если я вдруг передумаю, смогу ли я сейчас отсюда уйти? — сам от себя не ожидал, что спрошу это.

— Да, конечно. Пока мы не взлетели, вы можете нас покинуть. Мне организовать трап?

— Нет. Нет. Просто не люблю ситуации, когда нет выбора. Спасибо.

Кто-то, перешёптываясь, усмехнулся.

— Итак, господа… Я надеюсь, что все из вас доберутся до станции в добром здравии и хорошем настроении. А ещё я надеюсь, что все выложили еду из своих рюкзаков, ведь в пути у вас не будет возможности её употребить, и она сгниёт, испортив и ваши личные вещи в том числе.

Возня началась, и тут же стихла. Михаэль откланялся и закрыл за собой дверь в кабину пилотов. Скорее всего, он эти десять дней проведёт бодрствуя. Хотя судя по размерам шаттла, места у него с пилотами там достаточно. Как номер в отеле, если не больше.

Прогретые двигатели сменили тон, и техника медленно поползла к началу ВПП. В салоне тут же погас свет. Секунда, потом другая, и скорость начала расти. А потом меня вдавило в кресло. Спина и желудок почувствовали, как шасси оторвались от бетона, и тяжёлая стальная машина поднялась в воздух. Турбореактивные двигатели под фюзеляжем начали реветь сильнее, но чем выше мы поднимались, тем более пустой звук они издавали.

Небо было голубое, но вскоре начало менять цвет. И с тёмно-синего в итоге стало чёрным.

И именно тогда я увидел звёзды.

И самый черный цвет в своей жизни.

Вес моего тела пропал, и мозг начал думать, что я падаю. Живот схватило, схватило пах, но как только я сосредоточился на том, что есть за бортом, все эти мелочи перестали меня волновать.

Я не мог оторвать взгляд от иллюминатора. Казалось, что все те разы, когда я смотрел на небо, я смотрел на него неправильно. Будто в очках. Будто секс в презервативе. Будто… Будто что-то мешало мне увидеть его истинный облик. Даже ночью.

А теперь я смотрю на аутентичные, не очищенные, не разбавленные звёзды. Яркие точки. На чёрном-чёрном фоне. И нет у меня примеров, с которыми сухопутная земная тварь может это всё сравнить. Это не тёмная комната, внутри которой сделали отверстия из дробовика. Это не лампочки в ночи. Это — звезды. Каждая из которых будто лазером светит тебе в глаза. Лазером, что миллионы лет назад покинул место своего рождения, чтобы ты, жалкий и ничтожный Землянин, попытался сравнить его с сексом без презерватива.

А ещё эта говяжья нога на деревянной подставке в башке крутится.

А потом кого-то вырвало. И рвота побрела по салону, время от времени пытаясь собраться воедино с помощью силы межмолекулярного взаимодействия. К концу полёта она либо соберётся в вонючий рвотный шар, либо впитается в чью-то одежду или обивку кресел.

Я бы с радостью засунул этот ком блевотины обратно в того, кого вырвало, но я не хочу её трогать. И думать о ней не хочу.

Мерзость.

***

Холодно и больно. Первая мысль после пробуждения была лишь о том, что чёртовы ремни натёрли мне всё, что могли. И неясно было, натёрли они мне это всё до крови, или я ненароком обмочился в своём десятидневном сне.

Светловолосый немец открыл дверь и поморщился. Где-то тут, в салоне, припарковалась старая блевотина. Он кое-как сдерживал тошнотворные позывы и не мог понять, почему мы тут все не устроили настоящую рвотную феерию.

Но всё было довольно просто.

Мы привыкли.

Перед тем как уснуть, кто-то устроил истерику, но успокоился так же быстро, как завёлся. А потом всё… Сон.

Хотя если заострять внимание, то всё это время без гравитации, без связи с реальностью, да ещё и в замкнутом пространстве посреди бесконечного чёрного космоса у всех вызывает лёгкий приступ тошноты. Точнее, приступ волнения. А оно уже вызывает тошноту. И даже сейчас, сколько ни смотри в окно, я не вижу ничего, кроме черноты. А она и за прошлые шесть часов мне успела надоесть. Яркие впечатления быстро прошли. Так что теперь я болтаюсь в невесомости, привязанный ремнями к стулу посреди салона, пропахшего несвежей рвотой.

— Через пару минут вы все вновь почувствуете воздействие гравитации. Прошу вас не делать резких движений, потому что ваше сердце не успеет справиться с нагрузкой, и кровь от мозга отольётся. В лучшем случае — головокружение. В худшем — обморок. Когда будете вставать, не забудьте забрать свои вещи. Я это всё вам говорю лишь потому, что вы пробыли в анабиозе десять дней. С непривычки всякое может произойти.

Ох, как же он оказался прав. Когда в тело вернулась тяжесть, я чуть не блеванул на свои колени. Так паршиво не было даже после самого ужасного похмелья. А тут ещё и рвотой воняет.

Мутным взглядом пытаясь разглядеть защёлки, я с трудом отстегнулся. Взял свой рюкзак и… не встал. Мышцы долго не работали, забрали мигом всю кровь и в глазах потемнело.

— Ты как? — через звон в ушах прорезался чей-то голос.

— Нормально, нормально, щас… просто мутного словил.

— Дыши глубже. Разгонишь сердце.

— А… ага, — я всё ещё не мог разобрать, кто надо мной говорит, но раз он уже встал, то знает, в чём секрет.

Я сделал десяток глубоких вдохов, и ясность взора ко мне вернулась.

— Вот, а теперь медленно пытайся подняться, — это был один из тех, кто с Рыжим стоял. Серёга, если не ошибаюсь. Точно… Серёга его звали. Лётчик-испытатель.

— Щас, погоди… — я упёрся в подлокотники и вытянул себя из кресла. Кожа на спине и ногах болела жутко. Будто пролежни выросли за несколько дней.

— Тише, тише. Постарайся не двигаться резко. Светлый-нефильтрованный немец не упомянул про тромбоз конечностей. Печально будет, если ты это того… ёк.

— Не страшно. Завтра меня нового вам выдадут, — отшутился я, но совету последовал.

Выбрался из шаттла и оказался в закрытом ангаре. Серый. Голубые полосы диодных лент на посадочной площадке. Полосы жёлтых лент на стенах. Сзади — герметичный шлюз. Космос отсечён от нас и не угрожает. Но всё равно некомфортно.

Благо, я не пропустил вводный инструктаж. Повезло, что тромб не телепортировал меня в следующий день. Или, не дай бог, в другое место. А то мало ли, точка сохранения окажется на Земле. Я тогда, получается, уволюсь одним махом.

— Вы все получили в пользование наручные ПК. Или — НПК. Они довольно простые, и их система не подразумевает сложных вычислений или возможности взаимодействия с Землёй. Компьютеры будут связаны лишь с терминалом станции и с вашим личным терминалом в каюте. По этим часам или НПК вы будете иметь возможность открывать и закрывать двери, следить за рабочим временем и получать уведомления, что бродят по местной локальной сети. Также на первое время вам будет удобно пользоваться картой. Там, в открытом космосе, с помощью этого ПК вы сможете управлять своими скафандрами, мониторя показатели или выбирая плоскость, в которой вам удобно находиться…

Как много… голова пухнет. Если он сейчас решит провести полный рабочий инструктаж, то я с ума сойду.

— … двери, шлюзы, порты, которые представляют угрозу герметичности станции, вы открыть не сможете, пока не подготовите к выходу всё необходимое. Завтра я проведу вам экскурсию и организую обучение. А пока прошу вас, займите свои каюты и приведите себя в чувства. Душ и физические упражнения отлично для этого подойдут.

Я задумался о том, какая у меня каюта, и гибкий широкий экран на левом предплечье выдал мне номер. А потом и показал на карте маршрут.

Я сделал шаг в сторону, и моя позиция на карте изменилась на этот шаг.

А ведь точная штука.

Я подумал о трёхмерном пространстве, и интерфейс изменился. Теперь я видел свою позицию в трёх плоскостях и был способен вращать трёхмерную карту рукой, скользя по матовому экрану пальцами.

— Извиняюсь, — я снова отвлёк немца в несвойственной местным манере. Он фальшиво улыбнулся. — А как нам связаться с Землёй? Могу ли я послать им сообщение?

— Всё на ваших терминалах в каютах. Думаю, вам нужно время, чтобы разобраться с функционалом личных вещей. На это вам выделен весь сегодняшний день. На ваших наручных ПК вы можете заметить, что время на данный момент общее, однако по истечении нескольких дней мы рассинхронизируем всех вас без ущерба для жизненных функций, чтобы Чертог мог работать в непрерывном режиме.

— Чертог? — не понравилось мне это слово. Мало знакомое оно для меня, но я его множество раз слышал. В крылатых выражениях, например.

— Нет. Чертог.

— Я об этом и говорю. Это место называется «Чертог»?

— Нет, господин Морохов. Это место называется «Чертог».

Я недоумённо посмотрел сначала на немца, а потом и на толпу за моей спиной. И двадцать человек глядели на меня в ответ, как на дурака.

— Рыжий, у меня проблемы с модулем перевода?

— Угу. Он говорит «Дворец», а ты слышишь «Чертог». Хотя в первый раз я тоже услышал «Чертог». Мой модуль скорректировался. А эти, — здоровяк кивнул на иностранцев, — неруси, они вообще не понимают, о чём ты споришь.

— Михаэль, у меня проблема с модулем перевода. Но, кажется, я понял, как называется это место. Спасибо. С остальным я разберусь сам, — я блондину кивнул и обратно к своим прибился.

Мы немного поболтали, обсудили происходящее и разошлись по своим каютам. Тихо. Без спешки. Время в Чертоге было раннее, а впереди и вправду был целый день. Я долго думал над тем, чем мне придётся заниматься, когда я начну тосковать от безделья, но, оказавшись перед входом в свою каюту, понял, что на это у меня не будет возможности.