Хорошая девочка

— Твой муж — ублюдок! — кричала она, дрожа от ужаса. — Он — ничтожество!

— Что? Я не понимаю… Дима, — мама ошеломленно взглянула на отца, — о чем она? Что происходит?

— Он изнасиловал мою невесту! — прорычал Феликс и с трудом поднялся на ноги.

— Что?!

— Этот мерзавец изнасиловал мою невесту! — повторил он достаточно громко, чтобы услышали все, кто продолжал заходить в коридор. — Ублюдок посмел прикоснуться к ней! Как ты посмел это сделать?!

— Ты что несешь? — прорычал отец, смерив его разъяренным взглядом. — Я не трогал её!

— Мама! Мамочка! — пронеслась мимо меня Патрис. — О, господи… Что он сделал… Что он сделал с тобой?

— Ничего я с ней не делал! Вы все с ума посходили, что ли?

Ночтотыделалвэтойчертовойкладовке? ПочемутыпоявилсяследомзаАглаей?

— Это какая-то…ошибка, — трясла головой мама. — Этого не может быть… Дима?

— Я ничего не делал!

— Вызывайте полицию! — верещала Патрис. — Немедленно! Мама? Мама, что с тобой?

— Аглая! Аглая!

— Элина, не трогайте её! Не подходите к ней! Мама? Мамочка, ты слышишь меня?

Пока Аглая пыталась сказать что-то старшей дочери, Феликс набросился на отца. Ему удалось повалить его на пол, но я не позволил ублюдку нанести удар: совершив удушающий прием со спины, я оттянул задыхающуюся тушу Феликса к боковой лестнице.

— Вы что, дикари?! — вопила Патрис, обнимая Аглаю. Её младшая сестра сидела рядом и безмолвно плакала. — Сумасшедшие! Прошу вас, кто-нибудь, помогите нам! Помогите!

— Патрис…

— Только не вы! — оттолкнула она мою маму. — Не вы, Элина! Отойдите!

Аглая, словно на грани полуобморока, прохрипела:

— Прилечь. Пожалуйста, я хочу лечь. Доченьки…девочки мои, будьте рядом. Не оставляйте меня.

Кто-то из присутствующих бросился на помощь. Аглаю и её дочерей увели в гостевую, распорядившись принести холодной воды.

Пока мимо меня туда-сюда сновали люди, я стоял у стены, уставившись в одну точку. Надломленный голос мамы, тихие всхлипы сестры, повисшей на плече отца, утешения близких друзей — всё пролетало мимо одним большим потоком шума, пока в какой-то момент я не осознал, что наша семья уже собралась в отцовском кабинете.

* * *

— Что ты там делал? — спросил я отца. Он сидел на кожаном диване с опущенной головой, как провинившийся мальчишка, которому родители вот-вот надерут уши. — Ты оглох?

— Кай! — всхлипнула Доминика, стоя у окна и обнимая себя за плечи. — Не надо так.

— Отвечай! — приказал я, не сводя глаз с его жалкого вида. — Что ты делал в кладовке с Аглаей?

—…Кай, — содрогнулась сестра и снова тихо заплакала.

Отец поднял голову и взглянул на меня. Но лишь на мгновение, ведь его виноватые глаза тотчас устремились к маме. Она сидела в его кресле, за его столом, и её заплаканное лицо не выражало ничего, кроме ясного понимания того, что её любимый муж изменил ей в их собственном доме.

— Прости меня, Элина! — прошептал он, но мама продолжала молча смотреть куда-то перед собой. — Я не хотел… Я не знаю, как это вышло… Я не думал, что… Элина?

— Мама? Мама, куда ты? — встрепенулась Доминика. — Мама?

Взглядом я приказал сестре следовать за ней. Когда обе вышли из кабинета, ярость во мне выплеснулась через край: я бросился к отцу и схватил его за воротник белоснежной рубашки так сильно, что ткань затрещала под пальцами.

— Я бы с удовольствием размазал по стенке твою бессовестную рожу, каждый бы твой зуб выбил за слезы мамы и сестры, но у меня не поднимается рука, потому что ты — мой отец! — с силой отшвырнул я его и схватился за голову. Мои руки дрожали, кровь кипела под кожей, как бурлящая вода на плите. — Ты совсем башкой двинулся? Какого черта ты связался с ней?!

— Я не делал ничего против её воли.

— Ты был с ней! — смотрел я на него, как на придурка. — В доме своей семьи! Проклятье! Да что с тобой?!

— Аглая глаз с меня не сводит вот уже несколько месяцев. Я не собирался спать с ней в нашем доме, но она манила меня весь вечер, и я не смог…Я сам не понял, как это вышло!

— Ради всего святого! С каждым словом ты падаешь в моих глазах всё ниже!

— Но это так! — подскочил он на ноги. — Я живой человек, Кай! Видит бог, я люблю твою маму, люблю её всем сердцем, но иногда…

— Всё, что было до «но» — дерьмо собачье, понял меня?

— Ты ещё молод, Кай. Ты просто не понимаешь, что значит супружеская жизнь длиной в двадцать пять лет. Мама — мой фундамент, Кай. Моя гавань, мое утешение, моя любовь. То, что было у меня с Аглаей, это ничего не значит! Это ошибка, которую я совершил, и я готов понести за нее наказание. Я буду вымаливать прощение у вашей мамы! Я… Я на коленях проползу столько, сколько понадобится! Я отдам всё, что у меня есть, за один её взгляд! Я…

— Ты идиот? — не выдержал я, толкнув его на диван. Он попытался встать, но я крепко сжал его плечи и заставил сидеть на месте. — Эта женщина обвинила тебя в изнасиловании! О каких коленях, о каком прощении ты говоришь?! Что ты несешь вообще? Вы трахались в кладовке! Полиция вот-вот нагрянет сюда: Аглаю повезут на медицинское освидетельствование, а на тебя наденут наручники! В ней, на ней — твои следы, и очень скоро об этом станет известно! Попробуй докажи, что всё у вас случилось по взаимному согласию!

— Но так и было!

— Она утверждает обратное.

— Но я ничего с ней не…

— Звони своему адвокату! — я терял терпение. — Пусть едет сюда!

— Я бы никогда не взял женщину против её воли! Она хотела меня!

— Звони адвокату!

— Это была просто похоть, животная страсть, — продолжал рассуждать отец, словно не видя меня. Он будто только что осознал всю серьезность ситуации. — Когда всё закончилось, мы привели себя в порядок и договорились выйти друг за другом с небольшим интервалом. Всё было нормально, Кай. Всё было нормально!

— Нормально, говоришь? Тогда какого черта она появилась вся растрепанная и в слезах? Ты оказался настолько плох или она говорит правду?

— Неужто ты думаешь, что я на такое способен?!

Я промолчал.

— Кай! — взмолился отец. — Я бы никогда не сделал этого! Ты ведь знаешь меня!

В кабинете повисла звенящая тишина.

— Звони адвокату, — повторил я безжизненным голосом и направился к окну. — Звони сейчас же. Пусть едет сюда и решает проблему.

В стекло летели огромные хлопья снега. Путаница мыслей в моей голове заглушала лепет отца. Я достал сигареты и зажигалку из кармана пиджака, глубоко затянулся и постарался отмотать назад свою жизнь. Всего на несколько минут до этого безумного момента. Как я курил на морозе, как думал о восхитительном теле Лекси, а потом пил и ел, не чувствуя вкуса. Новогодний стол, болтовня, смех, поздравления — привычное ещё никогда не казалось мне настолько прекрасным и далеким. Чертовски далеким.

Я выкурил две сигареты, прежде чем в кабинете снова появилась мама. Меня окутал сигаретный дым, и сквозь него её лицо казалось серым и осунувшимся.

— Угостишь? — спросила она, подойдя ко мне.

И снова меня накрыла злость на отца. Мама всегда очень расстраивалась, когда ловила меня с сигаретой, и, сколько себя помню, она просто терпеть не могла курящих женщин. Если она вдруг изменила свое мнение, значит, что-то в ней надломилось, и, скорее всего, это уже не исправить.

Не сказав ни слова, я вручил ей сигарету, заметив боковым зрением упавшую челюсть отца. Мама закурила и лишь слегка закашлялась.

— Милая, что ты делаешь? Ты ведь никогда не курила… Элина?

— Странное чувство, правда? — взглянула она на него. — Когда встречаешься лицом к лицу с тем, что не должно происходить, но оно происходит. Не понимаешь, то ли удивляться, то ли плакать. Я вот решила закурить.

— Элина, я сожалею! Милая, я люблю только тебя, и…

— Заткнись, ради бога! — прошептала мама озлобленно. — Тебе повезло, что твой адвокат живет на соседней улице! Ему будешь рассказывать о своей любви.

Меньше чем через десять минут так и вышло. Пока отец лихорадочно излагал свою версию событий, меня охватило замешательство, граничащее со стыдом. Казалось, что взгляды всех присутствующих — мамы, сестры, адвоката и двух близких друзей нашей семьи — изменились, и это вызывало во мне острое раздражение. Оно росло до такой степени, что я сам начал ощущать себя опозоренным и виноватым, словно это я совершил подлый поступок и оказался чертовски глуп, раз не смог это скрыть. Хуже то, что я навлек на себя и свою семью несмываемый позор, который останется с ней навсегда.

— Кай? — взмолилась Доминика. — Не уходи! Куда ты?

— Не могу больше это слушать, — ответил я и захлопнул дверь кабинета.

Игнорируя взгляды гостей, которым не пришло в голову убраться из нашего дома, я вышел на морозную улицу и направился по заметенной снегом тропинке к сараю. Там хранилось всякое барахло, которое никак не могло перекочевать на помойку. Мама считала, что наши с сестрой детские игрушки и старые предметы интерьера являются настоящими реликвиями, хранящими тепло воспоминаний и частичку человеческой души. Поэтому сарай превратился в своеобразный музей нашей семьи с сокровищами, бережно спрятанными в коробках. И среди этих коробок висела моя старая боксерская груша.

Я бил её изо всех сил, пока бешеное сердцебиение не заглушило виноватый и жалкий голос отца в моей голове. Пока во рту не появился металлический привкус, а лицо не стянуло холодом. Физическая нагрузка всегда действовала на меня как успокоительное. Боль в мышцах возвращала трезвость мыслям.

«Если секс случился по взаимному согласию, тогда почему Аглая оклеветала отца? — подумал я, таращась на длинную лампу с теплым жёлтым светом. — Какой в этом смысл, если он для нее — золотая рыбка, исполняющая желания?»

Отец вложился в их с Феликсом проект, оплатил всё, что можно и нельзя. Двери ультрасовременной медицинской клиники вот-вот распахнутся для первых пациентов, а Аглая вздумала затеять громкий скандал, после которого их с женишком, как пить дать, вышвырнут за порог. Не странно ли это?

Обвинения были ложными, я не сомневался. И хотя никто не знал наверняка, какие тараканы и темные мысли не давали покоя нашим близким, я был уверен, что мой отец говорил правду. Мерзавка солгала, вот только по какой причине?

Феликс.

Возможно, она услышала его голос за дверью и решила, что он видел их? Может, он терпеливо ждал, чтобы встретить обоих громкими аплодисментами?

Только это было не так. Потому что в том коридоре, перед дверью кладовки, Феликс стоял со своей младшей падчерицей. Он выглядел слишком спокойным и предвкушающим нечто приятное для человека, который ждал бы, когда его невеста кончит в объятиях другого, чтобы потом разнести их обоих в пух и прах.

— Он не знал, что Аглая там, — проговорил я, таращась на качающуюся грушу. — Зато она могла услышать, как он пищал и кашлял за этой дверью. Она решила, что он всё знает, и притворилась жертвой изнасилования, чтобы не потерять его. Но тогда они лишатся прав на общий бизнес, ведь после громких обвинений отец непременно лишит их той мизерной доли, которой они владели. Опять не сходится.

Как ни крути, логики не было, и всё сводилось к тому, что наш с Доминикой отец оказался…насильником?

Ударив грушу с такой силой, что боль от старой травмы в левом плече напомнила о себе, я вдруг подумал о той молчаливой девчонке.

С чего всё началось? Как я вообще оказался в том коридоре?

Закрыв глаза, я постарался мысленно вернуться в гостиную: звон бокалов, поздравления, смех. К девчонке подошла моя мама, поздравила её, а потом они вместе покинули шумную комнату. Феликс проследил за ними излишне внимательным взглядом, и мне это не понравилось. Я наблюдал за ним слишком долго, поэтому не заметил, как отец и Аглая исчезли. Через некоторое время Феликс поднялся и вышел, а я пошел следом за ним. Он шел, глядя по сторонам, словно искал кого-то, а потом вошел в тот коридор…

Точно! Девчонка ведь уже там была!

Сердце в груди заколотилось, мысли превратились в тысячи барабанов, грохочущих в голове.

Дверькладовкизакрываласьзаней.

Мой взгляд распахнулся. Я точно помню, как видел, что чертова дверь кладовки закрылась за девчонкой, а в следующую секунду она наткнулась на Феликса.

* * *

— Мелкая вас видела! — с таким заявлением я вернулся в кабинет. — С ней нужно поговорить немедленно!

— О чем ты, Кай? — затрясла головой Доминика. Они с мамой стояли у окна. — О ком ты говоришь?

Я решительно подошел к столу, за которым сидел отец, а напротив него — адвокат Осенев, и сказал:

— Младшая дочь Аглаи вышла из кладовки за несколько минут до того, как начался весь этот балаган! Она видела вас и может точно сказать, как именно вела себя и что чувствовала её мамочка, пока трахалась с тобой!

— Кай! — всхлипнула Доминика.

— Что? — не выдержал я, метнув в её сторону раздраженный взгляд. — Я называю вещи своими именами, не можешь слушать — выйди! — Я настоятельно взглянул на адвоката. — С ней нужно поговорить!

— С Севиль? — недоверчиво произнесла мама, прижимая руки к груди. — Кай, она ещё ребенок…

— Ребенок, который прекрасно знает, что такое секс! Она вас видела, — повторил я, смерив отца осуждающим взглядом, — и она точно может сказать, страдала ли её мать, когда была с тобой, или получала кайф от происходящего.

— С чего ты взял, что она там была? — спросила Доминика.

— Потому что я видел её. Я следил за Феликсом, он зашел в коридор, а девчонка как раз выходила из кладовки.

Явиделлишькороткоемгновениетого, какзаеёспинойзакрыласьдверь. Всегосекунда.

— Следил за Феликсом? Зачем ты это делал?

— С девчонкой нужно поговорить! — проигнорировал я вопрос сестры, как и возникшие в голове сомнения. Я упрямо уставился на Осенева. — Она не могла не увидеть их!

— Кай, её там не было, — со вздохом произнес отец.

— Тебе-то откуда знать? Ты что, по сторонам смотрел и к шорохам прислушивался, когда развлекался с её мамашей?

— Кай, прекрати! — сорвался голос мамы, и я тотчас ощутил груз вины и сожаления. — Пожалуйста, — прошептала она.

— Кай, я понимаю твои чувства и желание помочь семье, — сказал Осенев таким тоном, словно мне десять лет. — Но твои родители уже приняли решение. В беседах с кем-либо, тем более с несовершеннолетней девочкой, мы не нуждаемся.

— Не понял? — уставился я на отца, потом на маму. — О каком решении идет речь?

Мама с трудом выпрямилась и расправила плечи, словно готовилась к неминуемому столкновению. Насколько я мог судить, со мной.

— Аглая не будет писать заявление на вашего отца, если мы… Главное, что они с Феликсом исчезнут из нашей жизни! Ни о какой дружбе и сотрудничестве больше речи быть не может.

— Если вы — что? — смотрел я на нее.

— Они исчезнут, Кай! — вставил отец, приближая меня к состоянию бешенства. — Замолчат и исчезнут!

— Ты их грохнешь, что ли? С какой стати им это делать? Она заявила, что ты её изнасиловал, а теперь вдруг что, передумала? Перепутала тебя с кем-то? Ей это приснилось?

Узкие плечи Доминики снова затряслись от тихих рыданий.

— Сколько вы им предложили? — Все молчали. — Она ведь лжет! Ваши деньги не надолго её заткнут!

— Сынок, спасибо, что ты веришь мне! — оживился отец. — Для меня это очень важно.

— Да при чем здесь ты? Эта женщина обвинила тебя в изнасиловании во всеуслышание! Сейчас все, кто находится в доме, живут с этой информацией, и твои деньги этого не изменят! У меня одного голова здесь работает, или как?

— Нас с ними больше ничего не связывает! — повысил голос отец. — Через несколько минут они все покинут наш дом, и мы забудем об этой ночи, как о страшном сне.

— Что сделаем? Забудем? — из меня вырвался нервный смешок. — Я никак понять не могу, что происходит с твоими мозгами последний год?

— Думай, что говоришь, Кай.

— Вы все хотя бы пытались понять, зачем она это сделала? — Мне казалось, я сходил с ума. — А? Пытались?

— Хватит уже, — всхлипывала Доминика.

— Мама! — продолжал я, в надежде хоть как-то отрезвить эту чокнутую компанию. — Твой муж — насильник!

— Кай, перестань!

— Твой муж — насильник! — повторил я громче. — Твоя новая подружка так сказала, и ты готова закрыть на это глаза и продолжать жить, как ни в чем не бывало? С ним?

— Как ни в чем не бывало я уже жить не смогу! Мой муж изменил мне, да! Но он не делал того, в чем его обвинила эта женщина!

— Тогда ответь мне, зачем «эта женщина» так сказала? Зачем она оклеветала его?

— Я не знаю! — мама силилась не заплакать. — Не знаю! Не знаю! Но он не делал этого, Кай!

— Это же всё — какой-то бред! — пнул я ногой по золотистой ножке дивана. — И вы просто надеетесь, что ваши деньги её заткнут!

— Кай, — подал голос Осенев, — вероятнее всего, Аглая просто испугалась, встретившись в коридоре с Феликсом.

— Он ведь уже был там, когда я вышел! — закивал отец. — Она наверняка запаниковала! Решила, что он следил за ней, и сказала первое, что пришло в голову!

— И как такое может прийти в голову первым, а? Вы меня сейчас с ума сведете! Постой, я не понял. Ты что, защищаешь её? Она тебя за решетку может упечь на несколько лет, а ты пытаешься её оправдать? В присутствии мамы?

— Я лишь пытаюсь найти объяснение…

— Да черта с два ты пытаешься! — я понимал, что теряю самообладание. — Эти люди присосались к тебе, как пиявки! Ты вообще не должен был с ними связываться! Ты просто идеальный пример неудачника!

— Кай!

— Я понимаю, что совершил ошибку, — посуровел голос отца, — но это не дает тебе никакого права так говорить со мной!

— Сколько вы заплатите им? — повторил я вопрос, глянув на маму. — Сколько?!

— Обвинения Аглаи очень серьезные, — принялся разглагольствовать Осенев. От злости на всех и всё вокруг у меня начинала зудеть кожа. — У нашей стороны нет доказательств того, что половой акт произошел по взаимному согласию. Зато есть биологический объект твоего отца в…теле этой женщины. Она может рассказать всё, что ей вздумается, и суд встанет на её сторону.

— Если мы не примем их условия, твоего отца посадят и смешают его имя с грязью, а нас всех ждет позор до конца наших дней! — воскликнула мама, метнув на отца ненавистный взгляд. — Спасибо тебе, мой дорогой бывший муж!

— Элина…

— Условия? — взмахнул я рукой. — Ихусловия? То есть вы приняли какое-то решение в виду поставленных вам условий?

— Мы находимся в паршивом положении. Феликс пришел сюда и…

— Бога ради! — перебил я маму. — Меня не было всего несколько минут, а вы уже и с ним успели поговорить?

— За то, что случилось, — проговорила мама жестким голосом, — за то, что твой отец сделал с его невестой, он требует нашу долю в клинике.

— Вот как, — я засмеялся. — А ваша доля — разве не вся клиника?

— Кай, — обратился ко мне Осенев, — как я уже сказал, обвинение в изнасиловании носит крайне серьезный характер. Последствия могут быть катастрофическими.

— Если ты сейчас же не закроешь свой рот, это сделаю я при помощи пары скрепок! У вас что, один мозг на всех?

— Кай, как ты не понимаешь! Эта женщина может разрушить жизнь папы! — зарыдала Доминика. — Мы все будем уничтожены! Приди в себя!

— Никто из вас не сомневается в его невиновности! Так какого же черта вы, как послушные овцы, идете туда, куда вам скажут эти твари?!

— А что ты предлагаешь, Кай? — подскочил с кресла отец.

— Если бы её обвинения были правдой, она бы уже давно вызвала полицию, но вместо этого её жених приходит сюда со своими условиями! Вызывайте сами!

— Хочешь, чтобы я сел за то, чего не делал? Хорошо, давай, так и будет! Меня обвинят, посадят в тюрьму, а вы как пить дать разоритесь в первые же полгода, потому что всё то, что каждый день приносит нам прибыль, просто перестанет существовать! Наши клиенты, заказчики и покупатели не захотят более иметь дел с тем, что носит фамилию Мюллер!

— И кто в этом виноват?! — Я с трудом сдержался, чтобы не врезать ему. Внутри меня всё горело от ярости. — Твой непутевый адвокат должен сделать всё, чтобы отстоять твои интересы и доказать твою невиновность! Но вместо этого придурок советует тебе отдать многомиллионный бизнес проклятому мошеннику! А может он с ними всё это мутит?!

— Если я не сделаю этого, то мы лишимся и всего остального! — проговорил отец, задрожав от злости. Я хотел, чтобы он ударил меня. Чтобы врезал мне со всей силы, и тогда я сделаю то же самое в ответ. — Ты ещё мальчишка, зеленый, как весенний лист. Тебе не бизнесом управлять, тебе жизни учиться надо, опыта набираться. Пусть забирают, что хотят, и заткнутся навсегда. Я совершил ошибку, а то, что произошло дальше — досадное недоразумение, Кай. Ясно тебе?

— Поверить не могу, — закачал я головой и отошел от стола. Мои силы мигом покинули меня. — Вот так просто? Бред какой-то.

— Мы не обеднеем, если сделаем это!

— Ты просто идиот, отец, — тряс я головой. — Просто конченый идиот!

— Выйди отсюда. Ты не в состоянии контролировать свой язык.

— А ты, по-видимому, свой член. — С нескрываемой злобой я взглянул на потемневшего от злости отца. — Ты что, всё ещё ничерта не понял? Не догнал, что происходит?

— Выйди, Кай.

— Они поимели тебя, как пьяную девчонку на её первой в жизни тусовке. Всех вас развели. У Доминики вдруг появилась лучшая подруга. У мамы — очередная подопечная — несчастная мать-одиночка, которая, вопреки жизненным трудностям, смогла устроить свою жизнь. А у тебя появился услужливый компаньон, в идею которого ты с радостью вложился. Вся их семейка — настоящая мошенническая организация. И секс с тобой входил в их план. Теперь ты у них на крючке, ведь в их распоряжении есть твой «биологический объект». Надеюсь, ты поняла, Доминика, что речь идет о сперме?

— Ты просто козел, Кай!

— Вас, дорогие мои, нагнули раком! И, судя по тому, что вы собираетесь сделать, это положение вас определенно устраивает.

Мои слова оскорбили отца. Он вновь велел мне убраться и не появляться у него на глазах, пока я не протрезвею и не осознаю, насколько грубы и бессовестны были мои слова в его адрес. Но я только рассмеялся. Я не понимал, как он умудрялся сохранять серьезность и поразительную невозмутимость в условиях приближающейся катастрофы. Для человека, который час назад был уличен в измене, не говоря уже о серьезном обвинении, его зацикленность на моем поведении выглядела максимально странно и нелепо.

Продолжая беззвучно смеяться, я покинул кабинет. Как только дверь за мной закрылась, а мертвая тишина поглотила просторный холл, меня накрыло глубокое, бескрайнее и тяжелое чувство сожаления.

Я сожалел, что меня здесь не было, когда в мою семью, как тараканы, проникали эти бессовестные твари. Я сожалел, что не смог уберечь родных от беды. Отец давно потерял хватку и концентрацию, и я знал это, видел, понимал, но ничего не сделал. Я совсем ничего не сделал.

—…Кай.

Я всё ещё стоял в холле, прислонившись спиной к стене. Мама подошла ко мне, опустила невесомые руки на мои плечи и произнесла:

— Мальчик мой. Ты всегда был справедливым. С самого детства ты старался быть честным сам и учил этому друзей. Все твои победы — результат упорного и честного труда. Но, родной, прошу, пойми: сейчас справедливости не будет. Это не тот случай. Отец прав, эта история может лишить нас всего. Тебя и Доминику, Кай, — она тихонько всхлипнула. — Пусть забирают треклятую долю и убираются из нашей жизни. Вы — мои дети. Вы — самое драгоценное, что есть у меня. Я хочу, чтобы вы получили достойное образование, чтобы у вас обоих была твердая земля под ногами, от которой можно оттолкнуться и устремиться покорять мир. Я не могу допустить, чтобы в борьбе за справедливость эта земля сгорела, Кай. Я не позволю.

— Вы совершаете ошибку, — прошептал я, глядя в её глаза.

— Я знаю, что это нелегко принять. Ты не тот, кто сдается без боя. Но, Кай, прошу тебя, в этот раз… — мама запнулась. — Просто закрой на всё это глаза. Пожалуйста.

Я горько усмехнулся. Мама, чье сердце сегодня разбилось на осколки, была убеждена, что поступает верно. Она защищала интересы нашей семьи, выбирая путь наименьшего разрушения. И я не держал на нее зла. Она просто безмерно любила своих детей.

— Ты прав, Кай,— мама обхватила мое лицо теплыми ладонями. В её глазах заблестели слезы. — Всё, что ты сказал, — чистая правда. Нас действительно использовали. Но мы продолжим жить дальше, и всё у нас обязательно наладится. Так ведь?

В отражении её сверкающих глаз я вдруг увидел тень той девчонки, младшей дочери Аглаи. Момент, когда она увидела рыдающую мать, вспыхнул, как пламя, в моем сознании.