Пепел

Господи, что за фигня…

В ушах неприятно ухает, а перед глазами всё ускользает из-под контроля: стены, пол, потолок – проваливается, смыкается, теряя очертания. Самое пугающее – это происходит рывком, слишком быстро, не оставляя времени сообразить, что сделать. Головокружение захватывает, усиливается с каждой секундой – до тошноты, до ощущения полной утраты опоры.

Вдох, плавный выдох. Ещё раз…

И тут понимаю: что-то не так. Опускаю взгляд вниз с ужасом видя, как по ногам стекает прозрачная жидкость… Кожу обдает неконтролируемым страхом.

Твою мать.

Внутри обрывается. Рано ещё… три недели. До срока три недели!

Ноги подкашиваются, вынуждая присесть на корточки, опираясь руками о пол.

Малыш, что же ты так рано…

Перед глазами темнеет, боли нет, но страх опоясывает всю поясницу. Я чувствую горячие дорожки на щеках и дрожь в теле. Дыхание рвётся на лоскуты. Зажмуриваюсь, насильно цепляясь за реальность.

Мне нельзя отключаться. Мне нельзя! Держись, блять. Давай, соберись и держись, твою мать!

Шаги – кто-то идёт по коридору; хочется закричать, но получается только сиплый выдох:

– Русь…

Открываю глаза, пытаясь сфокусироваться. Тусклый свет лампы под потолком, выступающие на коже мурашки и еле ощутимая боль внизу живота, отголосками… совсем далёкими, но совсем скоро будет на полную. Прикусываю губы. Как же я мало знаю о родах! Очень и очень мало! Но даже того материала, что успела прочитать хватает, чтобы разобраться – не всё идёт по нужному плану.

Пытаюсь подняться по стеночке – не получается. Ладони срываются вниз, сдирая кожу. Приземляюсь обратно на колени. Чёрт…

В какой-то момент перед глазами появляется Марта. Она без слов подхватывает меня под локоть и вздёргивает наверх.

– Что с тобой?

– Воды отошли.

– Вовремя, блять! – сквозь зубы. – Давно?

– Нет, только что.

– Давай, идём.

Марта держит железной хваткой, без труда таща меня через коридор барака, сквозь доносящийся гул голосов. Смотрю исключительно под ноги, поддерживая живот свободной рукой. Если потеряю концентрацию и повалюсь кульком – отключусь. Ноги в резиновых сланцах шаркают по полу, отражаясь эхом от серых стен коридора. Сворачиваем вправо, идя через вечно воняющие переодевалки, и, наконец доходим двери в медблок. Нас пускают везде, что-то спрашивают, предлагают помочь, но Марта отказывается передать меня хоть кому-то из смотрительниц-конвоирш.

Пока идём, меня всё сильнее трясёт: ноги ватные, тошнит, качает в разные стороны.

– Совсем плохо? – спрашивает, когда заваливаюсь вбок, роняя подбородок.

– Сил нет и голова кружится.

– Блять! Держись, – перехватывает крепче, взваливая на себя почти весь мой вес. – Янка, самое неудачное время. Давай, не отключайся там, чуть-чуть осталось.

Мне хочется сыронизировать на ему того, что я не выбирала, но язык не слушается. Вокруг кружит и кружит. Марта втаскивает в медблок волоком, хлопает дверью, и с ходу гаркает металлическим, совсем не женским голосом:

– Ильинична!

Я не могу разобрать предметы вокруг, сознание качается, а перед глазами густой белый туман с чёрными мушками и слабость… такая дикая слабость. Хватаюсь за косяк, чтобы не упасть – страх накатывает беспощадными волнами. Не больно, но каждую секунду кажется, что вот-вот ударит волна и она станет разрушительной.

Кое-как примостив меня на кушетку, Марта замирает в дверях, как цербер. Я чувствую исходящие от неё раздражение, но меня всю перекрывает паника – плохо контролируемая, не угасающая, дикая паника!

Я хочу в нормальную больницу, где хоть что-то могут сделать! Господи, ну пожалуйста…

Вопреки ожиданиям, в медблоке появляется Руся. Выныривает откуда-то сбоку, минуя Марту и тут же кидается ко мне.

– Янка! Так и знала нужно было с тобой. Это Люська довела? Да? Сука!

Мне сложно открыть глаза, веки слипаются. И тяжесть, такая сильная тяжесть на плечи давит. Не удержавшись, ложусь на бок. Руся присаживается на корточки, за ладонь хватает, дышит на холодеющие пальцы.

– Я эту мразь сама прикончу, выдру лохмы. Чё она сделала? Опять доебалась, да?

– Ничего… – шепчу, наконец-то открыв глаза.

– Угомонись. – обрубает Марта и Руслана бросает в её стороны взгляд, до краёв наполненный шкворчащим ядом.

Ильинична заходит с оглушающим грохотом, перетягивая всё внимание на себя. Наш медработник – низкая, взбитая, в старом фартуке, с сумкой через плечо, от вида которой становится не по себе даже здоровым. Она окидывает меня взглядом, кривится и сразу находит глазами Марту.

– И куда её девать? Тут и так не повернуться! Зачем сюда приволокла?

Взгляд Марты становится на несколько тоном холоднее.

– На раскладушку её что ли, – сдаваясь, бубнит Ильинична. – Только аккуратно мне там. Не хватало ещё зафаршмачить. У меня тут что, роддом по-твоему?! Это кабинет!

Да… кабинет, но насколько я знаю – все койки в мелкой палете уже заняты, так что… понятно почему Марта привела меня именно сюда.

Руся помогает перетащить меня к самой дальней стене, где занавеской из простыни чуть прикрыто окно. Ложусь, как можно аккуратнее. В нос бьёт запах сырой шерсти и моющего… лимонного. Твою мать, как же оно воняет синтетикой, до тошноты воняет!

Выталкиваю из себя что-то похожее на «спасибо», но уже не уверена, что меня поняли.

Марта кивает на дверь, смотря исключительно на медика:

– Выйдем. – резко, без сантиментов.

Ильинична ворчит, но, столкнувшись с тяжёлым взглядом Марты, всё же выходит в коридор. Дверь медблока глухо захлопывается. В кабинете на секунду становится очень тихо. По спине скатывается выступившие капельки пота, страх натягивает все внутренности до предела.

Что-то не так… что-то совсем не так. Боже мой…

Мир погружается в густой, липкий полумрак. Я точно знаю, что тут светло, но свет совершенно не хочет пробиваться сквозь полуприкрытые веки. Свет лампочки качается над головой, на потолке пляшут мутные круги.

Где-то там, за тонкой стеной, голоса сплетаются в грубые клубки ругани.

– Ты не попутала! – психует Ильинична.

– А ты меня напугать решила? – голос Марты звучит предельно ровно, но за спокойствием – жёсткости хоть отбавляй. – Девчонке помоги. Не захотела в город отправить – вот результат. Расхлёбывай и только попробуй что-то выкинуть. Звони, вызывай скорую, а пока она едет сиди рядом и смотри чтобы ничего не случилось.

– Куда я её?! Ты на улице видела что? Сюда никто не поедет! Ну вызову я и что дальше?! Дороги кто перед ними чистить будет?! Мы сами тут застряли на сутки, у меня, между прочим, внуки приехали, а я тут с вами осталась.

Марта что-то отвечает, но голос тонет в завывающей метели за окном. Снова зажмуриваюсь, отчаянно цепляясь за реальность, из которой меня всё больше и больше выталкивает.

Пить хочется.

Во рту вкус железа: тягучий, тяжёлый, как вода из ржавого крана. На коже выступает очередная волна испарины. И боль в животе с каждой минутой становится всё отчётливее и отчётливее.

Это точно всё случится сегодня. Всё случится сегодня…

Голоса в коридоре становятся злее, отрывистее.

– Если она или ребёнок кони двинут – с меня шкуру снимут. Догадайся, что тогда сделаю я…

Сжимаю кулаки, короткие ногти режут ладони. Всё не просто плохо – супер плохо!

Что будет, если всё действительно пойдёт не так? Он умрёт? Или я? Мы вместе…

Господи, пожалуйста, не надо. У меня не самая хорошая жизнь была, и самая я не очень хорошая получилась, но ребёнок же не виноват… Пожалуйста, не надо. Пусть я, пусть всё что угодно, только не он.

Прикладываю ладонь к каменному животу, продолжая мысленно молиться:

Ну ты же видишь – не надо… Умоляю, не надо. Накажи меня. Его не надо! Слышишь меня?! Не надо…

Слой за слоем наваливается тишина, тяжелая, давящая. Руслана сжимает мою ладонь, что-то шепчет – не разбираю. У меня сердце замедляется, работает внатяг, глухо, очень устало. И от этого до ужаса страшно.

Через несколько минут, а может и того больше – становится по-настоящему больно. Поясница, низ живота, да даже волосы на голове! Всё болит. Пытаюсь сдержать стон, но он нагло протискивается между сомкнутых губ. В глазах повторно темнее – то ли от боли, то ли от слабости. Вдох – резкий, гулкий и боль раскатами по всей спине. По спирали, бесконечно, остро.

Господи…

– Яна, Ян… совсем пиздец, да?

В ответ получается только беспомощно застонать. Нет. Это не больно – это ужасно больно! Меня на куски раздирает, без передышки, без остановки!

– Да твою мать… чё делать, а?

– Ни…ничего. Иди. – прошу сквозь рваны вдохи, но Руслана даже не предпринимает попыток подняться, так и сидит рядышком, держа меня за ладонь.

Живот встаёт колом и давит, давит! Так сильно давит в разные стороны.

Дверь снова хлопает, влетает Марта, а за её спиной незнакомая женщина. Она местная, то есть осужденная: небольшого роста, среднего возраста, в глазах усталость и больше ничего живого.

– Освободи место! – гаркает Марта, отталкивая Русю в сторону.

Руслана не возмущается, отползает, взволнованно вглядывается в моё лицо, а я… мамочки, как же это всё больно.

– Обменка её где? Что там по УЗИ и анализам?

– А я откуда знаю?! – возмущается Ильинична.

Незнакомка сужает глаза, а Марта командует:

– Живо.

Ильинична, причитая и возмущаясь, перекатами двигается к шкафу, роется там и наконец-то кидает на стол белую обменную карту. Незнакомка мгновенно подхватывает и быстро пролистывает.

– Свежие где?

– Там всё. – буркает медичка.

Женщина отрывается от карты и холодно, с какой-то злой иронией проговаривает:

– Ну ты и сука редкостная. Сама вписать хотела и туда её сбагрить, чтобы не возиться?

– Мельникова, по карцеру соскучилась? – не отстаёт Ильинична.

– Пошла ты, тварь. Это всё старое дерьмо, у девчонки даже доплера последнего нет, не говоря уже о простейшей крови. – трясёт картой перед носом, единственного медика в комнате. – Ты за халатность пойдёшь, если она умрёт. Сядешь в соседний карцер, мразь.

– Наташ, сделай что сможешь. – вклинивается Марта. – Хер с ней. Потом. Девчонке помоги.

Злой выдох и взгляд в моё бледное лицо, а следом она говорит:

– Бледная, губы синие. Перчатки давай сюда. Упаковку дай, я знаю, что у тебя есть. Не жмоться.

Ильинична скалится, но кряхтя лезет в ящик стола, откуда швыряет прямо в новоприбывшую женщину раскрытой упаковкой. На удивление, новой ссоры не случается. Наташа моет руки, натягивает перчатки, просит согнуть ноги в коленях и начинает пытку. Вздрагиваю каждый раз, когда чужие, решительные пальцы нажимают где-то внутри.

– В роддом надо, – холодно бросает, переводя острый взгляд на Ильиничну. – Рискуем…

Захлёбываюсь ужасом. Новая волна боли прожигает от поясницы вниз, стону не успев вставить и слова.

– Ещё одна! – всплёскивает руками. – Глаза разуй! Всё замело! Нашлась мне тут умница!

И мне становится по-настоящему жутко. Смотрю в лицо женщины ища там ответы, но она холодная, абсолютно нечитабельная.

– Всё плохо, да?

Наташа не отвечает, подходит ближе, прикладывает ладонь к моему лбу, вглядывается в глаза и командует медичке:

– Давай сюда всё что у тебя есть: препараты, шприцы, ножницы.

– Больше тебе ничего не дать?

– Давай сюда. – жёсткое от Марты.

В ответ медичка шипит разъярённой кошкой. Ей не нравится командирский тон зечки, но Марта не собирается отвешивать реверансы: дёргает за локоть, отправляя к шкафам рядом со столом.

Мне измеряют давление, температуру, проводят ещё один мучительный осмотр. Всё это время женщина игнорирует вопросы, общается исключительно с Мартой. Руслана что-то попыталась вставить, но её быстро выставляют за дверь.

Воздух густеет, как кисель, а я снова проваливаюсь в темноту… но там уже не Гриша, там мама – гладила по голове, что-то шепчет, называет Яночкой… Мне хочется рассказать, как мне страшно, но губы не слушаются.

Прихожу в себя от похлопывания по щекам. Распахиваю глаза и вижу нависшую надо мной Наташу.

– Не спи! – командует.

– Наташ, – голос Марты. – что-то нужно ещё?

Женщина хмыкает:

– Всё, что можно было, нашли. Не думаю, что у Дарьи Ильиничны в закромах есть что-то интересное. Или есть? Чё, прячешь что-нибудь?

– Договоришься, Мельникова, как вытащили из карцера, так и обратно поведут. – угрожает медичка.

– Так мило с твоей стороны.

Они припираются, а у меня начинают идти схватки. И не просто схватки, а очень болезненные, тягучие, раздирающие. На каждой из такой перехватывает дыхание. Стону, сжимая пальцами майку.

– О, схватки пошли интенсивные. – с удовлетворением замечает зечка, игнорируя начавшийся разговор с медичкой. – Тужиться нельзя, расслабься максимально. В туалет припрёт – скажи.

– Что?

Качает головой.

– Потуги начнутся, в туалет резко приспичит.

Твою мать… этого ещё не хватало.

Ей киваю, а сама в шоке и от боли, и от информации. Меня к такому никто не готовил. В книге потуги – просто сильное давление вниз. Господи… какой кошмар. И так до ужаса стыдно лежать вот так под перекрёстом трёх женщин с голой задницей, а ещё и такое может случится.

Впрочем, ещё несколько схваток и про обжигающий стыд я забываю. Я не знаю, как долго это длится: минуту, час, вечность. Мир сужен до жёсткой кушетки и мучений, от которых нет спасения.

Судорожный всхлип, укол, схватка, сбитое дыхание, снова болезненная схватка.

– Я больше не могу…

– Терпи.

И снова схватка.

Скрип рвущихся бинтов, запах спирта, касания живота, очередной осмотр.

– Крупный плод… ещё и ножками идёт.

– Это опасно? – ровный вопрос Марты.

– Да.

Чужие руки, чужие лица – всё расплывается, как в тумане, из которого нет выхода. Узел страха сжимается под горлом. Тошнотворный запах лекарств, пота, крови. Внутри самое настоящее месиво. Меня выкручивает изнутри, растягивая нервы на ломкие, натянутые нити и снова крутит по кругу.

Каждый спазм – новая вспышка огня, несущаяся по позвоночнику вниз к бёдрам, отдаваясь во все нервные клетки. С каждой минутой становится всё хуже и хуже. Я не знаю куда деться. Куда залезть чтобы хоть как-то облегчить своё существование. Время где-то потерялось между моим стоном и новой вспышкой одуряющей боли.

Они кричат друг на друга, что-то доказывают, а я пытаюсь не сдохнуть под завывания ветра. Кожа покрывается испариной, слёзы стекают вниз на скрипучую кушетку. Они не разрешают мне вставать, не разрешают пить, только иногда Наталья смазывает губы водой, но этого мало, чертовски мало!

Время растягивается и боль, столько много жуткой, беспрерывной боли! Опоясывает. Вынуждает стонать и плакать. Господи у меня болит каждая клеточка тела, каждая…

Я хочу, чтобы это закончилось, я больше не могу… я… больше не могу. Не могу!

Тупая колющая боль сжимает всё тело клещами. Беспомощно хнычу, переставая притворяться, что могу это вынести. Я не могу уже. Всё.

Сквозь ватную пелену слышу, как Наталья тихо выговаривает сквозь зубы:

– Надо было отправить её сразу в роддом, чё ты ждала трое суток? Во вторник не было бурана.

– Тебя забыла спросить, что мне делать, – огрызается.

Боль отпускает, и я прикрываю глаза. Всего на секундочку, чтобы отдышаться, чувствуя, как скрепит латекс где-то справа. Не хочу смотреть, я уже знаю, что сейчас будет. Без просьб сгибаю ноги, пусть делает что хочет, мне уже всё равно.

– Сейчас будем рожать. Слушай, что я говорю, поняла?

Мычу. Ильинична грубо трясёт за плечи, ждёт, пока я сфокусирую взгляд, и только тогда отпускает. Наташа объясняет, что и как делать, твердит, что я справлюсь, а я… я больше не могу. Это не шутка и не всплывшая на поверхность нежная девичья душа, нет… я честна как никогда.

– Сейчас будет схватка – нужно тушиться на выдохе. Глубоко вдыхаешь и пошла! – секунда и Наташа как гаркнет. – Давай! Давай!

Я пытаюсь, всё как сказала пытаюсь, но вместо движений, чувствую раздирающую на две части боль. Захлебываюсь собственным стоном, откинувшись назад. Всё дрожит, грудная клетка сокращается как ненормальная, пульс – максимум. И холодно… Господи, почему так холодно… Вдох и на голову опускается тяжесть, а вместе с ней благоговейная пустота.

Хлёсткая пощечина. Дёргаюсь, распахивая глаза.

– Не отключайся! – орёт в лицо Ильинична.

Схватка, меня снова сгибают пополам. Медичка толкает весь корпус вперёд, буквально наваливаясь на меня всем весом.

Стон, всхлип, очередная схватка, буквально через секунду и снова холодная простынь под лопатками.

Ну, пожалуйста, не надо… я не больше не хочу.

– Да она щас сдохнет! Разрежь и всё, так хоть ребёнка спасём.

– Заткнись и не мешай! – отрезает зечка. – Яна, пойдёт схватка – тужиться нельзя, пропускаем. Дыши глубоко, расслабься, не напрягайся и не бойся. Давай, ты молодец. Всё хорошо будет.

Не могу ответить, на это банально нет сил.

Ещё одна волна, ещё раз меня сминают вперёд, ещё раз давят на живот.

– Лезвие давай. – Наташа.

Захлёбываюсь ужасом. Отблеск света отражается на гладкой поверхности лезвия, а я неосознанно пытаюсь отпрянуть назад.

– Держи её!

Марта пригвождает к кушетке, давит на плечи с нечеловеческой силой.

– Нет! Нет! Не надо!

Кричу, пытаюсь встать, но они не дают.

– Это не больно, не дёргайся.

Короткая вспышка боли, схватка и крик:

– Не тужься!

А я не могу это остановить… скручивает. Ещё и ещё и ещё раз.

– Блять! Да убьёшь её так!

– Заткнись сказала!

Чья-то ладонь касается моего лба, кто-то что-то говорит. Голоса тише и потолок мутный…

Малыш… мама так сильно устала… так устала… Сейчас, секундочку ещё и я всё сделаю. Сде-е-ела-а…

И так и не успеваю додумать до конца, мир затягивает чернотой.

Глава 5

Сначала мне казалось, что время оборвалось. День, ночь – всё смешалось в бесконечную серую кашу. Тело тянуло в разные стороны. Я чувствовала чужие прикосновения, слышала голоса, но как-то вмешаться не могла.

И хлорка… так сильно пахло хлоркой. Каждый раз, когда до ушей доносился шум – пыталась разлепить веки, пыталась и проваливалась назад, словно не пускал кто-то. Это был какой-то изнуряющий бег от тени к свету и обратно. Бесконечный, ватный, изнуряющий бег. А потом, я очнулась окончательно – стремительно, резко, болезненно.

Тело дёрнулось вперёд, с губ сорвался вскрик, а следом лёгкие хапнули воздух: жадно, быстро, до отказа.

– О, очнулась, – женский голос резанул уши. – Давай-ка градусник дам.

Перед носом тут же появился обычный, ртутный градусник. Сглотнула, поднимая глаза. В шаге от меня женщина, очень взрослая, настолько взрослая, что я даже не берусь предположить, сколько ей на самом деле лет. Она медработник – это понятно по халату, накинутому на какую-то синюю майку и удушающему запаху медикаментов, а ещё кровать подо мной шуршала. Это больница или роддом? Нас всё-таки забрали?

Рядом что-то запищало, взгляд дёрнулся на звук, но так ничего и не нашёл.

– Держи, говорю. А нет, давай-ка я сама, что-то больно бледная.

Следом, женщина бесцеремонно стянула с меня край одеяла, подняла руку и пропихнула градусник.

– Крепче держи.

– Что это за место… – выдохнула, не узнавая голос: сухой, сломанный, скрипучий как у старой бабки.

Медичка нахмурилась, перекинула с одной руки на другую черенок швабры и только после этого, выдохнула:

– Девонька, ты чего? Роддом. Ты температуру меряй, потом аккуратно на лоток положи, я его на тумбочке оставила. И не разбей, у нас все под отчёт идут. Строго сейчас с этим.

Ладонь скользнула на плоский живот, а взгляд поскакал по комнате и почти сразу спотыкнулся о маленькую, прозрачную колыбельку и замер. Пустая… и живот пустой.

– Какое число?

Санитарка удивлённо косится, но всё-таки отвечает:

– Тринадцатое января.

Тринадцатое…

Сквозь окно с улицы скользил свет – мягкий, тусклый. Сейчас явно первая половина дня, а родила я вчера вечером. Было темно, я помню это.

– Почему я одна? Где ребёнок? Что…

Пальцы сжали одеяло, страх подступил горлу солёной волной и в следующее мгновение я предприняла попытку подняться, но была остановлена:

– Так! Нельзя тебе скакать, куда собралась?! Лежи, жди, когда врач придёт.

– Где мой ребёнок?!

– А я откуда знаю? У врача и спрашивай. Ты может необследованная или ещё чего. Флюорография свежей нет или как. Я не знаю. Мамашкам таким нельзя с детями. Врача жди, не знаю я. – отмахивается, двигаясь на выход.

– Что значит нельзя?!

Женщина остановилась, угрожающе сдвинула брови и выдала:

– А ну-ка не истери мне тут! Ты смотри чего удумала она. Её тут всем миром откачивали, а она глаза открыла и орать давай. Лежи говорю! А-то позову твоих конвоиров, будут рядом сидеть на стульчике, как с маленькой. А мне тут некогда с вами нянчиться. Таких как ты – полроддома. Что за девки пошли – то не так, это не так. Ещё успеешь с дитём побегать – отдыхай давай и спасибо скажи, что возможность такая есть. Истерит она мне тут!

И я обалдела.

Это, блин, что такое было?!

Санитарка ушла, а я одна осталась. Прикрыла глаза, прислушалась к собственному телу – ватное, на языке вяжет и слабость сильная. В какой-то момент попыталась вспомнить, что было последним, но ничего кроме завывания ветра и боли не вспомнила, а потом забыв про градусник – вырубилась…

Блин.

Проснулась и резко дёрнулась, в первые секунды не понимая, где нахожусь. А потом вспомнила: те же грязно‑жёлтые стены какого‑то дикого канареечного цвета, больничная койка. Всё те же, всё там же… Кое‑как откопала градусник. Как не раздавила – не знаю. Вытащила из-под себя, отправила полежать на лоток и снова попыталась встать. В туалет хотелось ужасно.

Очень аккуратно перекатилась на бок, капельницу пока я спала – сняли, но катетер оставили. Огляделась. Палата казалась огромной и одновременно тесной – четыре койки, ни одной живой души рядом. Странно… за дверью я слышала голоса и шаги, и всё на свете. Боятся со мной селить кого-то что-ли?

Тяжело выдохнула. Такое ощущение, что каток проехал. Он проехал и всё к херам перемял, а после потоптался, чтобы наверняка. Как теперь собраться воедино? Я, чёрт его знает, как…

Очень медленно и с дикой осторожностью опускаю ногу на холодный пол, боясь резкого движения. Меня переодели в больничную сорочку из хлопка или льна – чего‑то такого. То есть кто-то переодел… И это ужасно, до дикого неприятно! А ещё, пожалуй, самое стыдное: под меня подложили впитывающую пелёнку, и как только я пошевелилась… полилось. Кое‑как собрала это чудо, зажала ногами и взмолилась всему сущему, чтобы по ногам не побежало, заляпав сорочку, пол, кровать… всё, блин.

Господи, какой кошмар.

Я бы не встала, честно, но писать хотелось нереально!

Морщусь, чувствуя ледяной пол под пальцами. Вдох – выдох, срочный сбор всей воли в кулак и… и у меня сводит живот, да так сильно, что это едва-ли не похоже на схватку. Тихо стону, утыкаясь носом в простыни, поджимая ноги ближе к груди. На лбу выступает испарина, а низ живота пронзает острая боль.

Мать твою, что это за фантомные боли такие?

Это всё, какой-то фильм ужасов на современный манер. Лепят какие-то байки про не дообследование, где ребёнок не говорят, оставили в палате одну.

А-лё, вы чё там? Я этого ребёнка родила, что ещё за новости, а?!

Сейчас встану и всё решу! Наберусь злости и встану!

Желудок сводит голодным спазмом. Кидаю взгляд на стену, фокусируясь на циферблате. Три часа уже. Чисто теоретически обед я проспала, возможно докачусь до ужина. Надеюсь, что докачусь, потому что имеются огромные сомнения.

И вместо того, чтобы встать, я снова проваливаюсь в сон, так и не сходив в туалет! А вот просыпаюсь совсем не по зову природы – нет. Кто‑то легонько трясёт за плечо выдёргивая из липкой дремоты.

– Как себя чувствуете?

Молодая девушка в больничной форме, оглядывает с ног до головы обеспокоенным взглядом.

– Нормально, – пытаюсь подняться, но голова… мать твою, голова чугунная.

– Ложитесь, мне нужно осмотр провести, – командует.

Ну, щас, ага.

Решительно отталкиваюсь от кровати, скрипя зубами и наконец-то встаю на ноги Последние, к слову, активно протестуют.

– Куда это вы?

– В туалет.

Вздыхает, что‑то бубнит, но помогает не свалиться, поддержав за локоть – за что ей, в общем‑то, спасибки. Пока пыхчу и украдкой поправляю пелёнку, медсестричка рассказывает, что садиться мне нельзя, что есть ещё пелёнки (чтоб их всех) лежат они в моей тумбочке и ещё какие‑то штуки там же… Слушаю вполуха: вся концентрация уходит на передвижение ног. Иду. Ну как иду… как, блять, пингвин, переваливаясь с одной ноги на другую. Мочевой так подпёрло… в общем, если мы не ускоримся – сдохну. И это не метафора!