Пепел

Я никогда не называла его мужем, думаю, даже при самых благополучных обстоятельствах до этого бы не дошло. Парнем своим я его тоже не называла… о чём вообще речь! Он просто всегда был сильнее, главнее и решительнее меня – всегда. Я жила у него, потому что он разрешил, тратила деньги, развлекала ночью… Гриша был для меня шансом на красивое будущее без забот и проблем. С самого начала всё было именно так – не отрицаю. Но всё испортил тот самый конец этой истории.

Не знаю, есть ли хоть одна сказка, где принцесса убивает принца… Думаю, нет. Я жива, он – мёртв, но и сама где-то рядом с ним, потому что мою жизнь теперь точно нельзя назвать жизнью. Даже язык не повернётся так сказать…

Перевожу взгляд с тонких прутьев решётки вглубь зала и сразу же встречаюсь с холодными глазами Олега Викторовича Черняева. Он не просто смотрит – сверлит во мне дырку. Делает это с удовольствием, с каким-то затаённым злорадством, с таким бесящим меня превосходством. За всё заседание мужик не сказал ни слова, даже бровью не повёл, но я знаю: если бы не беременность, меня бы уже не было. Ему нужно, чтобы я родила этого ребёнка. Это единственный сдерживающий фактор.

Моя личная клетка – не защита и даже не препятствие для него, скорее наоборот… Здесь, у этого человека, у него ещё больше возможностей. Если бы я не пошла к дороге, если бы пришла в себя где-то там, в лесу, у меня хотя бы был бы призрачный шанс на свободу. Но я…

Дура я, что ещё сказать…

Судья входит быстрым шагом, мантия развивается, нашивки какие-то… блестят, блин. Морда красная, брови сдвинуты. Что ж, никто и не обещал, что судить меня будет зайчик первогодок.

– Заседание суда открыто. Протокол ведётся. Прошу подсудимую встать.

Встаю, но колени предательски дрожат. Адвокат что-то торопливо шепчет, но я не различаю слов. Всё звучит, как под водой. Я киваю, лишь чтобы отвязалась. Эту лодку не спасти – и все это знают. Мило, что она там что-то пытается, но по факту я уже на дне. Ни один танкер не вытащит.

Судья находит глазами моё лицо и начинается:

– Савинова Яна Николаевна, вы обвиняетесь в совершении преступления, предусмотренного пунктом «ж» части 2 статьи 105 УК РФ – умышленное причинение смерти Черняеву Григорию Игоревичу, а также по части 2 статьи 167 УК РФ – умышленное уничтожение имущества посредством поджога, с целью скрыть следы преступления.

Да знаю я, что же вы повторяетесь постоянно.

– Вам понятна суть предъявленных обвинений?

Внутри сухо и как-то особенно пусто, но ответить всё равно приходится:

– Да, Ваша честь.

– Вину признаёте полностью?

Признаю ли я вину… да какая нахер разница?

Киваю, но этого мало, он ждёт вслух. Приходится разлепить губы и чётко проговорить:

– Признаю.

На самом деле, скажи я обратное – ничего не случится. Они уже всё прекрасно знают, а что не знают, так написали. Мне дали прочитать… и подписать. Я всё сделала, не оспаривала, просто подписывала, мечтая уйти обратно в призрачную и такую знакомую клетку. Привыкла к ней… даже жаль, что придётся расстаться. Там было максимально предсказуемо, хоть и до жути страшно.

А тем временем судья быстро излагает факты, не добавляя ни капли эмоций:

– В ходе судебного следствия установлено, что в ночь на третье июля текущего года, в доме Черняева, между вами и потерпевшим возник конфликт. На почве внезапно возникших личных неприязненных отношений, в состоянии эмоциональной неустойчивости, вы взяли находившийся в кабинете огнестрельный пистолет и произвели выстрел. В результате Черняев получил несовместимое с жизнью ранение, от которого скончался на месте.

В горле встаёт ком. Я помню крик, срыв, лицо Гриши… Я помню, но не так чётко, как могла бы помнить и это самое пугающее. Мысли рвались в клочья, сердце сбивалось с ритма, а дыхание становилось тяжелым. У меня дрожала рука с пистолетом… пальцы холодными были, почти ледяными, словно не мои совсем.

Судья продолжает:

– В соответствии с материалами дела, после инцидента в помещении возникло возгорание. Согласно заключению экспертизы, причиной возникновения огня стал поджог. Подсудимая подтвердила свою вину, при этом указала на отсутствие у неё чётких воспоминаний о деталях произошедшего.

Снова киваю. Мне больно спорить даже в мыслях. Они всё решили за меня – дядя Гриши, следователь, прокурор. Я подписала бумаги, потому что это был единственный путь дожить до завтрашнего утра. Они знали, что я соглашусь… всё для этого сделали. Да и какая разница: был поджог или нет… Гришу это всё равно не вернёт и браслетов не снимет.

– Медицинская экспертиза установила, что в момент совершения преступления на ваше сознание оказывали влияние лекарственные препараты, – говорит судья, перелистывая страницу, внимательно смотря в мои глаза. – При этом вы утверждаете, что никогда не употребляли никаких веществ, однако в своих показаниях описываете спутанность сознания, резкую слабость и трудности с концентрацией. Эти сведения отражены в материалах дела.

О да, они действительно обнаружили какие-то вещества в крови. Названия сверхсложные – мне их и выговорить-то не под силу. Но я не спорю. Хотя адвокат пыталась подоткнуть следствие к версии, что меня кто-то этим «угостили» против воли. Итог – ничего у неё не вышло. Слишком громкое дело… Любовница убила своего любовника – и не простого мужчину, а Черняева, у которого связи на каждом шагу.

Ну… они бы сожгли меня заживо, если бы могли, но мне… типа повезло.

– Кроме того, экспертиза подтвердила вашу беременность сроком девятнадцать недель, что суд обязан принять во внимание.

Адвокат кидает в мою сторону полный сожаления взгляд, чувствую его кожей, пока глаза неотрывно смотрят на судью.

Я не хочу этого ничего… совсем. Оставьте меня в покое, пожалуйста. Просто оставьте меня…

Дядюшка Гриши тоже смотрит. Делает это не моргая. Мне не нужно поворачиваться, чтобы видеть, как на его морде расползается усмешка. Грёбаный мудак, ненавижу его.

– Принимая во внимание отсутствие судимости, положительные характеристики, отсутствие отягчающих обстоятельств и беременность, суд считает, что эти обстоятельства не исключают особой общественной опасности совершённого преступления.

Тон становится холоднее, интонация жёстче:

– Судом установлено, что Савинова Яна Николаевна совершила особо тяжкие преступления, предусмотренные пунктом "ж" части 2 статьи 105 и частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации, проявив крайнюю степень жестокости и пренебрежения установленным законом порядком. В ходе судебного следствия подсудимая свою вину признала полностью и раскаялась в содеянном. После задержания у Савиновой Яны Николаевны была также выявлена беременность, о которой на момент совершения преступления она не знала. Суд принимает к сведению признание вины и раскаяние, однако, учитывая чрезвычайную общественную опасность совершённых преступлений, их дерзость, а также наступившие тяжкие последствия, считает невозможным признать перечисленные обстоятельства достаточными для назначения более мягкого наказания либо применения отсрочки исполнения приговора.

Судья чеканит, не отрываясь от текста:

Суд исходит из необходимости строгого и реального лишения свободы как эффективной меры восстановления справедливости, защиты общества и предупреждения новых тяжких преступлений. На основании изложенного, суд приговаривает: Признать Савинову Яну Николаевну виновной в совершении преступлений, предусмотренных пунктом "ж" части 2 статьи 105 и частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации. Назначить Савиновой Яне Николаевне наказание в виде лишения свободы сроком на четырнадцать лет с отбыванием в исправительной колонии общего режима. Меру пресечения в виде заключения под стражу до вступления приговора в законную силу оставить без изменения. Пояснения о порядке и сроках обжалования приговора даны.

У меня даже слёз нет… вот такая реакция.

– Судебное заседание объявляется закрытым.

Всё.

Болезненная улыбка прорезает губы. Для общества розоволосая Яна больше не существует. В этот самый момент ребёнок внутри меня начинает пинаться. А на том конце зала Черняев-старший встаёт со своего места, обдавая меня победным взглядом.

Шарпей старый всё ещё меряется письками. Чудак на букву «м».

В уши бьёт ропот, слышны какие-то вопросы, вспышки камер, но моя специализированная охрана выводит в коридор, напрочь игнорируя всё вокруг. И только там я понимаю, что всё то время, пока шла по залу заседаний, даже не дышала. Вдохнула сейчас, вдохнула – и наконец-то осознала, насколько всё плохо.

Даже если я отсижу все четырнадцать лет, даже если мне дадут это сделать… я всё.

***

(несколько месяцев спустя)

Время закостенело, превратилось в отвратительный бег по кругу: подъём – строй – еда – на работу. Беременным вроде меня положено «ослабление», только их забота – показательное фуфло. Да, не гоняют таскать кирпичи и перегружать вагоны. Меня отправляют мыть посуду, складывать бельё, подметать… смотря что достается, потому что таких как я тоже хватает. Кто из расчёта залетел, кто случайно, но нас приличное количество. У меня восьмой месяц и если честно, мне тяжело даже двигаться, не то чтобы усиленно работать.

А ещё, чем больше я анализирую своё место нахождение здесь, тем больше прихожу к выводу: не живу – разлагаюсь. Тут бесполезно брыкаться, даже когда они лезут потрогать или рассказать свою историю беременности…

Мне откровенно чихать, что у них там всех было! С какими бы намерениями это не было бы сказано! Насрать мне! Они мне все чужие бабы и, пожалуй, слушать их самая невыносимая каторга из всех, что тут есть…

Моя койка – у окна, если это можно так назвать. Окно забито решёткой, стекло вечно заляпано, как бы нас всех не гоняли. Впрочем, за окном можно разглядеть сугробы и ещё одну бетонную стену, так себе вид, но выбора тоже нет. Вся комната – не комната даже, а барак, отряд, как не назови – одно говнище. Кровати – рядами, спим как шпроты, под жёстким взглядом надзирательниц, которые давно уже перестали быть женщинами. Душ вопреки слухам есть – раз в неделю, если вообще повезёт. Иногда бросают мыло, иногда полотенце – чаще просто, где придётся это делаешь. Хотя мне можно до трёх раз в неделю, но попробуй, добейся этого…

Держусь одна, почти никого к себе не подпускаю. Ни с кем плотно не якшаюсь – так спокойней. Нужно как-то обжиться, но я живу на пороховой бочке, которая с минуты на минуту рванёт. Какой тут налаженный быт… Внутри всё понимаю, но принять – не могу, как ни старайся. Иногда вспоминаю мать, свою подушку, да даже ор её по утрам. Мама… она у меня одна осталась, но как выяснилось и ей плевать с высокого пригорка на свою дочь. После оглашения приговора от неё не было и весточки. Вычеркнула меня… Вся любовь – дурацкая сказка, что ты сочиняешь сама, чтобы мозги не расплавились или слушаешь другие сказочки… тут любят нагромоздить историй по вечерам от скуки. Такая вот сказочка.

У нас «весело», если бесконечный бабий трёп можно назвать весёлым, но они болтают, а я слушаю, потому что делать тут откровенно нечего. При желании можно читать, участвовать в местном кружке и ещё что-то, но я застопорилась в себе, со дня на день ожидая не только разрешения бремени, но и финала. Я даже есть ничего не могу… Врачиха причитает, что один живот и глаза от меня остались, но пропихнуть в себя больше половины порции… целая история. Первое время пыталась вопреки, но оно наружу вываливается, что дико бесит моих вынужденных соседок.

А ещё…бывает так (часто бывает), что их бесконечное «попиздеть» калёным железом по самому нутру скребёт…

– Жанка, а это из какого барака девка родила?

– Последний, – сипение в ответ.

– А-а-а, ну да. Короч, в санчасти помер. Она его скинула резко, он и не задышал.

– Танюхин чё-ли?

– Да, говорю же, чё не слышишь? Врачи тут – ни хрена не врачи, бумажку подпишут, а саму мать как корову! Кровища везде, а медичка только сигарету докуривает. Видела эту суку старую? Она откачать даже не сможет. Тупая курва.

– Чё ты гонишь, – вяло огрызается другая, – ей пизды ввалят. Не гони уж. Я родила – ни одного черта не пришло. Нормально она делает.

– Да ни хуя она не делает!

– Пошла ты.

– Щас пойдёшь, слышь, сука ебаная…

И понеслось… Я в такие моменты ухожу дальше, потому что нет ничего хуже женской драки. Мужская она тоже страшная, но женская не знает меры и тормозов тоже… Запредельно жестоко.

Орут, волосы рвут, грызутся как бешеные собаки. Топот, мат, кулак врезается в чью-то челюсть с характерным хрустом. Прижимаюсь к дальней стене спиной. Пусть лупят друг друга как хотят, мне в их мясорубке ловить нечего. Бабская драка… не отпускают, будут избивать до последнего, пока не затихнешь на полу. На прошлой неделе одну так отметелили, что в город пришлось отправить.

Когда залетают надзирательницы, я смещаюсь в угол, держась за живот. Мною ещё и прикрыться могут, когда от дубинок будут прятаться. Такое уже было… как не получила – вопрос.

Надзирательши залетают группой: дубинками машут, в пол лицами укладывают, кому-то прилетает для успокоения. На меня бросают косой взгляд, но естественно не трогают. Боюсь, если на меня надавить, я сразу же рожать начну, так что они не рискуют. Словом могут, а физически – нет.

В итоге одних на койки зашвыривают, других, кто самый бешенный – карцер. Как только проворачивается замок, подхожу к кровати, поправляю сбитое одеяло и ложусь, стараясь не особенно привлекать внимание. В первый раз в такой ситуации, мне предъявили, типа могла бы и влезть, когда местные церберы явились. По их мнению, я должна была собой прикрыть от дубинок, потому что шпынять меня не станут. В этот момент мне хотелось плюнуть ей в рожу, но Марта поставила шуструю Галку на место, сказала, что у меня беременность тяжёлая и всё в этом роде. Галя отвалила, но напоследок окатила таким взглядом, что сразу было понятно – рожу и пиздец мне.

А сейчас… все по углам, и я как мышка затихаю, чтобы через какое-то время продолжить слушать дальше, хочу я этого или нет…

– Хреново тут с недоношенными, до нормальной больнички далеко, а эти… руки из жопы. Ильинична ещё чё-то как-то, а эта… жирная мразь, если и знает не поможет.

– Да, – вторит, Машка с соседней койки. – Лучше сразу в больничку свинтить и там родов дождаться.

Переворачиваюсь на другой бок, мечтая, чтобы они все заткнулись к херам собачьим.

Иногда мне кажется у них ни сердца, ни души, сплошная злость и тупая обида на всех подряд. После таких рассказов мне страшнее становится – страх за себя, за ребёнка за то, чтобы не загреметь в чёртову санчасть, где тебя наживую резать начнут или забудут в коридоре до утра.

Мне страшно… Господи, как же мне страшно.

Я, конечно, не поверила бы год назад в такой исход… на мне бренды были и мужик при бабках, а сейчас я никто. Всего лишь номер, который таскает свой живот по расписанию на осмотр.

В бараке не унижают – только благодаря Марте. Здесь беременность – не повод для уважения, а всего лишь отметка: «эту пока не трогать». По их понятиям, я для большинства – никто, просто очередная беременная, с которой связываться не рекомендуется… пока что. И это «пока что» звучит как очередной приговор.

Я под крылом Марты. Она – отдельный мир и закон в этих стенах. Огромная, чертовски сильная баба. С Мартой лучше не связываться, если хочешь нормально домотать срок.

Иногда меня натурально тошнит от «крыши». Я не просила её защиты, я просто оказалась фигурой в чьей-то непонятной игре. А ещё, я знаю кто постарался… Влад – больше некому. Его присутствие, как незримая тень, которая давит даже на расстоянии. Я не знаю для чего ему это! Чтобы, что? Нужен ребёнок или ждёт, когда может расквитаться со мной сам? Или руками той же Марты. Она же мне не подруга. Совсем нет… Сегодня – защита, а завтра приставит перо к горлу и всё… плакал птенчик.

Я не могу привыкнуть к их жесткости и чёрствости присущей не женщинам, а мужчинам. То, как я вела себя раньше, какие были ситуации в доме матери – детский лепет, если провести сравнение. Тут всё просто: слабая – задавят, слишком смелая – тоже.

Всё держится на страхе и законе, спущенном сверху. Начальство – отдельная история. На разводе перекличка, нас разглядывают как инвентарь перед утилизацией. Старшая надзирательница – фейс бульдожий, с глазами в которых не осталось ничего живого… Молодые охранницы пару месяцев глазами хлопают, а потом обрастают коркой: не услышат, не подойдут, не помогут.... Если нужна медицинская помощь, то докажи, что не симулируешь, а-то это в почёте, когда задолбались работать… Идут, за бока держатся… медичка напишет бумажку или ещё что-то. Потом смотрим – обратно на своих двоих бежит – отмазалась на пару дней. За это можно получить пизды, потому что выполнять работу за кого-то ещё никто не хочет, но чаще обходится словесными. Всех всё устраивает, пока не сдох кто-нибудь на глазах, подпортив статистику. Нас берегут номинально… просто по цифрам. Тут нет людей, просто строчки в списке.

Лежу, стараюсь не вслушиваться в страшилки. Молчу, закрываясь на максимум изнутри, чтобы ни одна хрень не пролетела и не сделала только хуже.

Они обсуждают смерть как что-то обычное, а я держусь за мысль, что это всё – не навсегда. Это когда-то всё закончится, пусть и не самой идеальной версией для меня, но закончится точно…

Хочу, чтобы закончилось.

Иногда становится совсем страшно. Хочется заплакать и спрятаться под грёбаную шконку… И я бы поплакала, но слёзы… не в почёте это. Слабость. А слабость повод задолбать тебя до самых соплей. В тюрьме нет места состраданию и жалости, нет таких понятий.

Ночью другая жизнь, липкая и нервная… голоса жужжат как мошки: где-то смеются, тихо ходят туда-сюда, втроём делят сигарету и секреты.

Секреты в бабском коллективе… Смешно.

Выдыхаю, слыша, как тихо поскрипывает металл койки, принимая чей-то вес. Точнее, не чей-то, а Люськин. Она гиена… низший эшелон власти их иерархии. Низший, но самый мерзопакостный на весь барак.

– А ну-ка, Янка, поделись, – шепчет, наклоняясь к моему уху. – Кто у тебя будет: пацан или деваха? Чё ты жмёшься, как девственница? Ноги, поди, раздвигала – нормально было, не стеснялась, а тут молчишь рыбонькой.

Лёгкое касание моих волос, вдох и на выдохе:

– Какая красотка… и пахнешь как.

Передёргивает, но на провокацию не поддаюсь. Пошла она на хуй, тварь.

– Не знаю.

– Да хорош, – ладонь ложится на живот. – Да скажи, чё ты.

– Не знаю. Сказала же. – обрубаю, делая голос громче.

– Тю-ю-ю, ты смотри какая кошечка. Чё ты злая, малыш… – дыхание снова касается уха, но руку она всё-таки убирает. – Это всё, потому что ты одна, да? Так ты не отбивайся. Приходи, у нас теплее.

Молчу. Мне эти игры не интересны и «приходи» не случится! Не в этой жизни.

– Ни писем, ни передачек… совсем одна. – нашёптывает. – Отец ребёнка давно в морге?

Внутри сжимается в комок. Она, сука, бесконечно это делает. Все тут знают какая у меня статья и кого именно я убила. Тут если сразу не скажешь, всё равно узнают через старших, так что…

– Нет у ребёнка отца.

Люська, не отстаёт, ей в кайф дальше жаться и разговор тянуть:

– А за чё села-то? По любви приложила? Или просто башка поехала? Давай, не жмоться, поведай – мы тут за жизнь страдаем, чего уж. Мой меня пиздил дубиной, лежала под кроватью, я его и тюкнула пару раз. Надо было раньше… он всех баб перетрахал, чмо, а меня ревновал так, что прикладывался каждый день… Ты тоже своего поэтому, да?

Мне не интересно сколько и как часто её метелил муж и за что она его в итоге… Третья ходка у бабы, ей может быть тупо нравится такое.

– Люська, вали от неё! Тебе ещё раз объяснить?

Голос Марты прорезает пространство как нож.

– Да ладно тебе, поболтать уже нельзя. Чё ты сразу… – поджав хвост быстро бубнит, а меня по плечу гладит, пока я не веду им, чтобы отвалила быстрее.

Как только уходит – выдыхаю. Тошнит от этой припизднутой дуры. Благодарна Марте, но даже теперь от её защиты не по себе. Потому что Марта – человек Влада, а Влад был другом Гриши.

Грёбаный случай… Мою задницу прикрывают не из жалости и это даже хуже.

Ребёнок снова шевелится, упираясь в рёбра. Это больно, но он внутри и пока мы неразлучны, у меня всё ещё есть шансы, сил нет, но шанс… маленький, совсем крохотный, но есть.

Не знаю, кто у меня будет. На последнем УЗИ было видно пол, но когда я спросила, мне сказали, что это стоит денег, а денег не было… Так что приходится только догадываться. Я почему-то думаю, что это мальчик- маленький, тёмненький мальчик с такими же глубокими глазами, как у его отца, и, может быть, с ямочками на щеках, от которых девочки будут терять дар речи… Да, они будут терять голову, потому что у меня будет красивый мальчик, и он будет жить в богатом доме, есть нормальную еду, ходить в классную школу и никогда, слышите, никогда не узнает всей мерзости, которую видит его мать.

Не хочу, чтобы он видел… только не он.

Глава 3

Зимой, швейный цех колонии – отдельная страна. Не то чтобы я знала его летом… но мне кажется, что работать в жару под сквозняком приятнее, чем сейчас, когда со всех сторон тянет холодком. И не важно, во что на мне надето – ватник или тёплая кофта, всё равно пробирает до костей. Сухой воздух ничем специфическим не пахнет, но осевшая пыль по углам кружит голову. Раньше меня раздражало что-то подобное, а сейчас свыклась. Тут не просто холодно, а ощутимо холодно. Если выдуть струйку воздуха, то можно пар разглядеть. А утром так и вовсе мрак. Холодрыга такая, что масло застывает до состояния густого джема. Батареи есть, но это скорее название – своих функций не выполняют, от слова: «никак».

Я не возмущаюсь, позволяю себе высказаться только мысленно. Всё-таки сюда меня до последнего не хотели пускать. Почему – сказать сложно, я ведь с корочками… Но пробивалась с боем. Кому скажи не поверят, честное слово. От меня, для местных до этого и пользы никакой не было, а так хоть что-то посильное делаю.

Нам платят, я даже могу пойти и купить себе мыло и, например волосы подстричь, позвонить через специальный автомат, но… упрямо коплю их, практически нигде не тратя. Во-первых, суммы мелкие… Господи, они настолько маленькие, что и озвучивать стыдно, а во-вторых, я всё-таки надеюсь выйти или купить что-то ребёнку, что-то от меня…

Да, деньги на карте есть, но говорить о них или тратить… я всё ещё в своём уме! Отжать могут в любой момент. Пока Марта меня крышует – всё нормально, но что будет, когда этого не станет? А её, по всей видимости, «не станет» сразу после родов. Не думаю, что Влад питает ко мне какие-то особые чувства. Внутри меня – ребёнок Гриши, а в их мире это серьёзный рычаг. У ребёнка двоюродный дед, а у этого грёбаного деда – куча бабла и возможностей, так что… меня выбросят за борт, как только получат что хотят.

Умудрилась ты, Янка, залететь не от того, от кого надо было… дура ты, самая последняя дура.

Облизываю пересохшие губы. Не хочу думать о плохом, но оно само. Буквально прогрызает меня изнутри! Чтобы я не делал и куда бы не шла! Чёртова круговерть пиздеца в природе…

Скольжу взглядом по железным столам, с обрывками ниток и кусочков ткани. На работе бы за такое выговор был, а тут… Впрочем, не важно, я так сильно соскучилась по знакомому лязгу и шуму, что почти релаксирую. К станку не пускают, видимо боятся, что я напортачу или свалюсь где-то, а тут за машиночкой – вполне себе. Руки помнят, как и что делать, так что, сижу: набивки, отстрочки, стачивание, иногда нескладные заготовки после девочек дорабатываю. У меня опыт, я знаю, как стянуть, чтобы потом не выпарывать… как подхватить полотнище, выводя перекошенный шов. Дел много: то ленты вшивать, то пуговицы подбивать, то заготовки мелкие сшить между собой. За день через мои руки проходит не меньше сотни деталей. Всё это шьют не для красоты, а для счёта. Чем больше – тем лучше. Они сначала на меня косились, поучали что-то там, а потом поняли, что я больше их всех вместе взятых знаю и отвалили.

Я раньше ненавидела дни в цеху. Ненавидела запах машинного масла, пыли и ткани. Каждый день казался одинаковым: встала, не успела поесть, потёрлась в битком набитом автобусе, злая пробежала по проходной, переоделась, выбежала покурить перед сменой и за станок, мечтая, чтобы обед наступил быстрее. Всё время хотелось сбежать…

Я всегда была дерзкой, могла на хер только так послать, а сейчас… сижу, молчу, жду. И да, в глубине души мне приятно, когда взрослые тётки, которые ещё несколько недель назад смотрели на меня как на пигалицу, теперь бегают за советом, если накосячат. Помогаю – а что мне ещё остаётся? Должна же я хоть как-то заслужить здесь уважение. Хоть где-то, блин!