Пепел

На самом деле, тут каждый сам за себя, и друзей у меня нет. Вернее, есть – стул, утюг и вот эти ржавые ножницы, которые сопротивляются резать ткань и делают это с каждым разом всё более и более решительно! Ножницы, к слову – это пиздец. У портного должны быть хорошие ножницы, блять! А они дерьмо какое-то подсунули, ещё и беречь обязали. Я попыталась реанимировать, но если откровенно, лучше не стало… Проклятие, ей-богу!

Когда нахожусь в цеху, практически не разговариваю, только если что-то в лоб спросят. Раньше бесилась: как это я смолчу лишний раз – хрен там плавал! А сейчас… Внутри меня сгусток страха, и он с каждым днём становится всё больше и больше.

Как тут рожать… твою мать, как?!

У меня пальцы дрожат, когда нитку в иголку вставляю. Они не армированные, рвутся только так, а я сижу… страдаю, блять. Как не пыталась сжать зубы и сосредоточиться, не получается. Мысли круговоротом в голове: одна другой хуже.

Господи, как же я устала бояться!

Бросаю взгляд через стекло – тут они без решёток. У нас цех внутри двора находится, но колючую сетку над бетонным забором, я всё равно вижу. Жаль, что нельзя встать, выйти на улицу, заварить себе чай в перерыве, полазить по ленте. Простые радости сейчас кажутся чем-то невероятно важным.

Да… мало мне для счастья оказалось надо. Смешно.

Раньше я думала, что деньги решают всё, что только они мне и нужны. Прошло время и моё мнение изменилось – ничего они не решают, просто делают твою жизнь слаще… не навсегда. Нет. В моё случае этот миг был слишком коротким, возможно, потому что и деньги были огромными. В какой-то период снесло голову, я кроме банкнот ничего не видела: наплевала на свободу во всех её проявлениях, только чтобы меня не отлучили от колодца с золотой водицей. Такая дура…

Свобода выбора, свобода действий, свобода голоса…. Деньги – хрень. Они все пеплом осыпались у ног и не принесли радости… никакой радости, только опустошение, которое с каждым мигом становится всё больше и больше.

Мои дни проходят один за другим, без разницы какой день недели – я не смотрю в календарь. Не хочу этого. За окном то снег, то ледяной дождь… да хоть цунами, у меня всё равно ничего не поменяется.

Откидываю кусок ткани, удобнее подталкивая педаль ногой, чтобы можно было начать прошивать и на секунду проваливаюсь в собственный ад. Это всегда происходит спонтанно – раз и ты уже там.

На дней моей персональной пыточной тихо… сумрачно и больно. И сердце, оно сжимается, сегодня даже раньше сжалось… он ещё не показался, а меня уже стянуло тисками. В темноте появляется еле различимый силуэт. Это он. Больше тут некому находится. Никто не приходит… да, я бы и не хотела никого видеть. Его тоже, но и тут меня не спрашивают. Совсем.

Кажется, я схожу с ума…

Он всегда выглядит в одинаково, как в первые дни нашего знакомства… высокий, красивый, в рубашке. Мне хочется улыбнуться – пересилить себя, но не получается. Он даже в моей собственной голове кажется чужим, слишком далёким. Я до сих пор удивляюсь, как не влюбилась по самые уши. Могла бы… Впрочем, тогда мне ничего не хотелось от него кроме той сказки которые дали его деньги. Мечтала вырваться и вырвалась. Гордилась этим… дура.

Сжимаю пальцы насильно прогоняя образ Гриши.

Не время вспоминать! Слишком много случилось, чтобы изводить себя этим и дальше.

Не хочу. Не хочу! И не могу тоже… до истерики не могу!

Пальцы помнят как вести иглу, глаза считают петли. За машинкой мысли должны быть только о количестве и качестве. Курточки, штаны, чехлы… мы всё шьём, всё что дают то и делаем. Без системы, но с жёсткой отчётностью. Моё успокоение в механических действиях: раскладываешь ткань, проглаживаешь пальцами, делаешь засечку и тянешь нитку до конца.

Ребёнок пинает под рёбрами, вынуждая выгнуть спину. Ему там тесно, о чём не забывает напоминает несколько раз в час. Абьюзер мой маленький. Эх и характерец у тебя будет малыш… нутром чувствую «самое лучшее от родителей» досталось.

Разминаю шею и снова глаза на ткань опускаю. У каждого тут свой способ не сойти с ума. У меня остался только этот – шить и не загадывать наперёд. Всё, что я могу – надеяться, что хотя бы он выйдет отсюда живым. Чудо мамаша, блин…

Я на мать гнала, всё время ей тыкала, что она мне ничего, кроме жизни, не дала, а сама поступаю точно так же. Такая ирония… злая, кусачая ирония.

Но день, ети его мать, преподносит очередной прикол. Справа от меня появляется Люська. И идёт, дама, напрямки ко мне. Она маленькая, щупленькая – соплёй перешибить можно, но столько в ней дерьма, что на все бараки разом хватит. За свои тридцать, или сколько там ей лет, выглядит как запойная бомжиха, впрочем, и ведёт себя так же.

Сердце начинает проламывать рёбра, сколько бы я не держала лицо, а выносит капитально.

Люська встаёт за спиной, не касается, но даже сквозь работающие машинки, я слышу гул её дыхание. Приходится делать видимость, что не заметила – настолько увлеклась выточками. Возможно, именно поэтому и прогадала, потому что вместо того, чтобы свалить в закат, Люська опускает ладони на мои плечи и сжимает. По коже молниеносно прокатывает судорога. Останавливаюсь, веду плечом. Если не уберёт руки, придётся встать. А встать резко и угрожающе… ну. не получается такое, не с пузом точно. Да, она ниже меня на голову и смотреть сверху-вниз, на эту дебилку, психологически приятнее, но это всё выглядит как раздражение тушканчика… не более.

– Расскажу тебе кое-что, – выдыхает в ухо и секунду помедлив, продолжает: – Гляди как ловко ушами шевелишь, Янка… неужто интересно стало? – молчу, а Люська усмехнувшись, говорит дальше. – А вот расскажи-ка мне, краса – малявка тут у нас появилась… не знаешь, от кого это такое может быть? М-м-м? – чужое дыхание щекочет мочку уха, а мой взгляд застревает в дальнем углу цеха, полностью переключая внимание на происходящее в десятках метров впереди.

Там, у батареи, кто-то из новеньких пытается выпутаться из захвата двух зечек. И ладно бы только две… там их пятеро! Две держат, одна кошмарит, а остальные следят за обстановкой, чтобы предупредить, если что. С девчонки срывают платок, дергают за грудки, та огрызается – тут же получает по лицу, но не утихает, нет… держится прямо, всем видом показывая, что хрен сдастся.

Дура… чё ты творишь.

Следующий удар приходится в живот – не сильный, но в нужное место. Новенькая падает на колени, её отпускают, но та, что кошмарила, наклоняется и что-то шепчет ей на ухо, пока девчонка пытается вдохнуть.

Пальцы на моих плечах сживаются сильнее и следом звучит скрипучий голос Люськи:

– Ты же не хочешь такого дерьма, рыбка моя?

Да пошла ты, курва тупорылая.

– Не хочешь, милая… не хочешь. Да и зачем оно тебе, да, красивая?

Отстраняется, похлопывает по плечу и напоследок, уже развернувшись на выход, кидает:

– Маляву на кроватке найдёшь.

Чувствую, как прядь моих волос намертво прилипла к шее, а платок съехал на бок. Пальцы мелко подрагивают, дыхание сбивается, тогда как сердце только ускоряется. Сорваться и бежать – первое, что приходит в голову, бежать так далеко, как только смогу! Но это глупо… Сраная Люська для этого и пришла, чтобы я сорвалась. Затаится где-нибудь в коридоре и будет ждать, а потом хрен от неё отделаешься. Она может и не трогать, но разговорами задолбит в самую доску.

Шум машинок накатывает волнами. Штормовыми, твою мать, волнами! Я не хочу – и одновременно хочу – прочитать содержимое записки. Там ничего хорошего, но это хоть какая-то связь с миром, пусть даже этот мир когда-то меня и отторг.

Убираю иглу в самодельную подушечку, ловлю край ткани и нервно несколько раз провожу по кромке. Вокруг – гомон голосов: кто-то хихикает, кто-то тихо матерится, когда нитка в который раз рвётся. После ухода Люськи выдыхаю не только я – все остальные тоже. Её, суку, ненавидят даже свои! Надеюсь, эту неугомонную бабу когда-нибудь переведут подальше или вообще в карцере запрут до конца срока, чтобы мы хоть как-то почувствовали вкус нормальной жизни. Клоп-таракашка, блять.

Отрываю глаза от ткани, смотрю, как новенькая присаживается за свой стол. Мы не знакомы, но то, что она новенькая, легко определить по робе – новая, наверное, ещё хрустит… Я заметила её вчера: сидит через два места от моего, всё время какая-то сгорбленная, дёрганая, как озлобленный зверёк. Но запомнила её даже не поэтому. Девочку красиво зовут – Руслана, а я… я всё про имена думаю. Вдруг девочка родится? Понятно, что имя выберет кто-то другой, но мне всё равно хочется хоть чуть-чуть поучаствовать.

Руслана растирает ладони, ещё ниже опуская подбородок. Она хрупкая, вся тоненькая и маленькая: ручки-верёвочки, какие там пять – ветер дунет, и унесёт. Глаза большие, тёмные, настороженные – ожидающие подвоха со всех сторон. Щёки ввалились, губы бледные, а волосы русые – ни светлые, ни тёмные, обычного неприметного цвета. Прямой пробор, тугая косичка болтается по спине. Каждый её жест осторожный, чётко выверенный, она сжалась, но каждую секунду ждёт, что окликнут или дёрнут. Тихо сидит, не шевелится лишний раз, старается быть незаметной – как мышка под шваброй.

К сожалению, такое тут не прокатит…

Наверное, было бы разумнее не обращать на неё лишнего внимания, но я не смогла отвернуться – так и сидела, открыто разглядывая девочку. Руслана именно девочка, у неё даже личико кукольное – очень молоденькое. Может, это дурацкий материнский инстинкт, а может, злость, клубящаяся внутри после очередного вторжения Люськи в моё личное пространство – не знаю, но я говорю:

– У тебя красивое имя.

Ответ не заставил себя ждать. Девушка резко выпрямилась, вся подобралась и посмотрела на меня так, словно это я её там держала. Приподнимаю бровь. Это одновременно и мило, и странно, честное слово. Она безотрывно смотрит прямо на меня и отвечает без тени колебания, рубя словами:

– Руся, не Руслана!

Ну, ладно… Руся, так Руся.

Девочка возвращается к своему лоскуту, со злостью давит на педаль, дёргает то влево, то вправо, совсем не заботясь об изделии. Некоторое время смотрю на изуверства. Она её не просто мучает, она уничтожает. Вздыхаю. Твою мать… и всё-таки «мамкины» чувства преобладают над разумом, и я решаюсь:

– Русь… –тихо говорю, насколько это в общем возможно, – они не отцепятся. И если провоцировать специально… – замолкаю, подбирая слова. – Если ты будешь провоцировать, то им будет приятнее ломать. Тут другие правила.

Она закатывает глаза, нахально так, как дитё малое. Меня если честно, подбешивать начинает. Но желание предупредите слишком огромно, чтобы пойти на попятную.

– Спасибо, мам, – ёрничает. – Тебе чё, больше всех надо?

Не могу сдержать улыбку. Прежняя Яна, эту малявку заткнула бы только так, а этой жалко дурёху… Боже мой, беременность делает из меня какое-то розовое желе с белой пенкой.

– Были бы мы все умные…

Девчонка понимающе хмыкает и спрашивает, чуть подавшись вперёд:

– И по какой сюда?

Это самый распространённый вопрос, его задают раньше чем про имя интересуются.

Да, дожила ты Яна, точнее дотопала до дна. Сиди теперь, возяхайся.

– Сто пятая и сто шестьдесят седьмая. Вторая часть.

Понятия не имею, насколько она подкована, но, похоже, понимает – потому что глаза у девчонки округляются, и она тихо, едва слышно, шепчет:

– Ни хрена себе… серьёзно? С пузом прям укокошила?

Твою мать, ну и говорок…

Но, звучит смешно. Давлю в себе улыбку – неуместно и даже как-то кощунственно улыбаться в такой ситуации. Тем не менее, отвечаю на вопрос настолько прямо, насколько могу себе позволить:

– Так вышло, Русь.

– А чё срок?

Срок… такое тут не любят обсуждать, я тоже не хочу, но придётся, если уж я сама навязала разговор:

– Приличный, по всей строгости закона…

– Двадцатку дали? – округляет глаза ещё больше, забивая и на ткань в руках, и на строчку, которую закосила пока психовала.

– Нет, меньше, – отвечаю, отводя глаза. – А ты?

– Сто шестьдесят первая. Два года. – быстро отвечает и хмурится начинает, а щёки… горят.

Тихо хмыкаю. Это выглядит как: он воровал и было ему стыдно… Хотя, тут в большинстве случаев стыдно за свои статьи, не всем, есть такие как Люська, она вот хвалится каждый раз.

Дальше работаем молча, периодически встречаемся взглядами. Новенькая поглядывает на меня из-под бровей. Всё время пытается найти угрозу, распознать её раньше, чем я успею что-то сделать. Это тоже смешно. Какая из меня сейчас угроза? Так, мух только пугать.

На обед не сговариваясь идём вместе, но там мне приходится уйти к Марте, а Руслане ютиться в уголке, за самым дальним столом. Я бы может и рада с ней, но моя «крыша» сделать этого не позволит, сажает рядом с собой, как дочку.

Марта сидит за своим столом, в окружении ещё двух женщин. Ну как женщин… суровые, широкоплечие, похожие на мужиков – такие они. На столе алюминиевые миски с кашей, в которой присутствуют вкрапления… мяса, рядом чёрный хлеб и приборы. Присаживаюсь, аккуратно опускаю миску на стол, сразу же слыша от той, что сидит справа от хмурой Марты:

– Третья смена опять натворила дел. Вчера на складе пустые банки оставили. Крысы ночью были, всё вынюхали.

Даже боюсь представить, что это за банки и что могло быть внутри…

– Галка сказала, что норм всё прошло, – спокойно замечает, вторая. Кажется Светлана, я если честно, не помню имени, её тут Ёськой зовут.

Марта усмехается:

– Пиздит.

Ёся кивает, утирая губы пальцами и демонстрируя сильную заинтересованность в своей каше, тихо вставляет:

– На швейке завтра проверка. Были слухи, что инструментов не досчитались.

– Пусть свои пересчитают, отправь Ирку туда. – спокойно отзывается Марта. – Что пропало – мне доложите.

Молча запихиваю кашу без вкуса и запаха. Она никакая… абсолютно. А ещё думаю о том, что всё повторяется. Раньше мне тоже приходилось сидеть и молчать, слушая разговоры о переделе мира. А теперь… да, теперь то же самое, только с другим антуражем. Тюрьма – это отдельный мир, он не такой, к которому я привыкла. И да, всё, что прозвучало за этим столом, выносить нельзя – ни словом, ни намёком.

Почему они говорят при мне – вопрос сложный. Не понимаю, но трепаться не стану. Играть в крысу – вырыть себе дорогу в ещё больший ад.

За этим столом не спорят, слушают Марту до конца – и я будто не на обеде, а в маленьком штабе, где решают, как дальше жить.

После обеда, убедившись, что я иду в одиночестве, Руся догоняет и не дойдя до цеха одного поворота по внутреннему дворику, спрашивает:

– За тебя чё, Марта впрягается?

– Можно и так сказать.

– Повезло тебе, есть кому… – и не договаривает.

«Пожаловаться» – табуированное слово в этих местах. Хотите верьте, хотите нет.

– Да кому я нужна вот такая. – показываю на живот.

– Но родишь же.

Киваю, плотнее кутаясь в куртку – холод собачий.

Я об этом думаю каждый, мать его, день! Внутри вскипает дикое варево из злости, отчаяния и ощущения, что земля уходит из-под ног. Хочется огрызнуться, просто вылить всё это, но рядом идёт худющая девчонка с синими ручонками, и вопреки ожиданиям мне становится до ужаса совестно. Ей, возможно, в жизни досталось ещё больше, чем мне, а я тут собираюсь добавить ещё горочку.

– Тебе сколько?

– Чё сколько? – спрашивает, шмыгая носом.

– Лет.

– А-а-а, эт. Восемнадцать. А тебе?

– А мне больше…

Руслана смеётся и выдаёт:

– Во ты ля-я-я.

Усмехаюсь в ответ. Да, тюрьма перекрыла не только мою физическую свободу, но и доверие. Не могу и не хочу впускать незнакомцев дальше, чем нужно, пусть даже таких маленьких, как она. Однажды я уже впустила… Итог – убийство, беременность и решётка. Такая романтика, аж уши вянут.

Вечером я нахожу ту самую «маляву». Небольшой клочок бумаги, а там красивым, размашистым почерком написано:

«Надеюсь, ты хорошо себя ведешь?»

Смяла. Закрыла глаза и от души послала его нахер. Потом просто подошла к столу, взяла зажигалку и подожгла несчастный клочок бумаги. Никто даже слова не сказал, Люська тоже промолчала, хотя я кожей чувствовала, как её подталкивает что-то ляпнуть. Боюсь, в текущем состоянии я вполне могу и огрызнуться так, что она надолго запомнит.

Пока горел огонь, я смотрела, но как только бумага превратилась в пепел, взяла миску и отправила содержимое в мусорку. Грёбаный дядюшка желает вытянуть из меня жилы, распотрошить нутро и обдать всё кислотой, чтобы я еще больше боялась. Он, сука, испытывает от этого особое удовольствие. Чёртов ублюдок.

Хорошо ли я себя веду?

Отлично, мой хороший, лучше всех я себя веду. Я не рассказала лишнего, я ни с чем не поспорила, я подписала документы и продолжаю подписывать всё, что на меня приходит! Я, сука, сделала максимум из того, что могла, чтобы вам было проще меня закопать!

Чё ещё надо?! Отвалите от меня! От-ва-ли-те!

Держа нейтральное выражение на лице, ложусь на кровать, стараясь на дёргаться лишний раз. У меня самая скрипучая койка на весь барак. Такое ощущение, что специально подсунули! Впрочем, хорошо, что я на ней, а не рядом со всеми известным местом. Его стараниями могли и туда запихнуть, ну а чё… это же не вредит.

Долбаные твари, да чтобы вы все…

Зажмуриваюсь. Мышцы гудят, поясница ноет, а к горлу подкатывает желчь. Я бы ею поплевалась, но боюсь, до него не достану. Жаль… плюнуть в морду старому, облезлому Черняеву, с комплексом бога, было бы приятно.

Глава 4

Есть люди, которым фартит. У них, как правило, по жизни одни плюшки: не было денег – подработка, выложила объявление – сразу забрали, выучила один билет – он и попался! У меня никогда такого не было, всё время как-то внатяг – через задницу идёт! Хочешь – ори, хочешь – плачь… итог един.

Иногда кажется, мир специально издевается. Всегда чуть опоздала, не попала, чуть-чуть не успела. Вот и сейчас…

Я заболела. Просто проснулась и поняла, что не могу встать. Подхватила грёбаный вирус, которым только ленивый не переболел. И ладно бы была слабенькой, но нет – я никогда особо не болела. В садике все с зелёными соплищами – я нет. Тут то же самое: с начала декабря народ валился – мне хоть бы хны. Было…

Всё это случилось через несколько недель после нашего с Русланой знакомства – и не знаю, может, провидение, а может, ещё что, но именно эта девочка стала моей единственной постоянной поддержкой, почти подругой – если такое вообще возможно в наших реалиях.

Температура скаканула к сорока, тело ломило так, что я почти его не чувствовала, а кашель… как не выплюнула лёгкие – не знаю. В медблоке мест нет – там уже лежат такие же «счастливицы» – поэтому меня оставили в бараке. Почему не отправили в больницу на воле, я не знаю, да и не думаю особо – слишком плохо. Настолько плохо, что мысли путались, а как заходилась кашлем, совсем не до чего становилось.

Меня швыряло то в сон, то снова в липкую явь. Надзирательница и та близко подходить не рискнула, так и сказала:

– Кошмар какая бледная, Татьяну ей позовите.

– Приходила уже, – развела руками одна из ближайших к Марте.

– Ну, тогда, пусть лежит. Эй, Савинова, ты там как? – кликнула от двери.

– Нормально… – прохрипела, через секунду закатываясь приступом сухого кашля.

– Охренеть – нормально. Маски могу притащить.

– Нет, спасибо, Олеся Дмитриевна.

Надзирательница скривилась в последний раз и ушла, а облокотившаяся о мою кровать женщина выдохнула:

– Притопала, сука. – а дальше мне: – Хуже станет – позови кого-нибудь, я тоже ушла, не могу с тобой весь день сидеть.

Кивнуть сил не было, я просто прикрыла глаза, слушая, как она медленно, пошла к выходу шаркая обувью.

Я не осталась одна – такое априори невозможно. Как только выяснилось, что меня срубило, рядом материализовалась Руслана. Они её демонстративно игнорировали, но Руся… безбашенная девка. Щуплая, но с такими отчаянными глазами и по щелчку взрывным характером, что я и поспорить не успеваю – просто без шансов.

Руслана оказалась деятельной малышкой, которую мало смущало всеобщее отношение к её персоне. Носится туда-сюда: то воды принесёт, то какую-нибудь мокрую тряпку на лоб приложит, даже градусник у медички выпросила – вот такая она.

– Как тебя пустили? – хриплю между приступами кашля.

Девчонка прыскает, озираясь на двери и убедившись, что никого нет, самодовольно, с предельной гордостью, заявляет:

– К Марте пошла, сказала, что помогать хочу, а она дальше всё порешала.

Усмехаюсь, чувствуя отголоски тупой боли в голове. Нахваталась жаргона, фиг остановишь.

– Бесстрашная ты, девка, скоро их всех под себя подоткнёшь.

– Да уж, как же… – бурчит под нос.

– Ты лучше иди, а то подхватишь и будешь так же валяться.

Руслана всплёскивает руками, буквально задыхается от негодования:

– Ага, щас! А ты как без меня? Вся белая лежишь: ни встать, ни попить!

Улыбаюсь, чувствуя, как губы щиплет. Вот же упрямая! Упрямая и добрая – слишком добрая для этих мест. Она, наверное, во мне тоже что-то разглядела, потому что потянулась ко мне как к родной, а я не оттолкнула. И когда я такой сердобольной стала… хрен его знает. Раньше меня все эти фишки не привлекали. Не можешь – учись, не знаешь – не лезь. Примерно с таким девизом жила, а тут…

Женская дружба – недолговечная феерия, а наша… псевдо, пожалуй, и того продлится меньше, но Руся вцепилась в эту идею… вот мы и «дружим».

Прикрываю глаза, от подбородка вниз течёт капля пота буквально скребя кожу. Я вся липкая, но подняться и предпринять попытку переодеться, кажется тем самым геройством, на которое нет даже морально-волевых.

– Может к медичке сгонять?

– Зачем?

– Пусть хоть чёт скажет, чё она там жопу протирает. Ты беременная ваще-та.

– Не надо…

Руслана раздражённо выдыхает и всё-таки уходит в медблок. Да… эта девчонка может всё – договорилась с кем-то из барака и умудриться ночевать напротив, хотя это и не её отряд. Пробивная, слов нет. С такими талантами не пропадёт, было бы у неё ещё и вспыльчивости меньше… Руся заткнула рот Люське. Та кинулась, конечно, но быстро растащили – Марта вписалась. Боюсь, что этим Руслана только больше врагов нажила и я надеюсь, что это всё не выльется в какую-то историю с херовым концом. Тут могут…

Вдыхаю – не чувствую практически ничего, но точно знаю, что сейчас тянет сыростью от батареи, табаком и пылью из углов. Если открыть глаза, то можно упереться взглядом в календарь, вокруг которого развешаны письма с корявыми детскими рисунками, амулеты и ещё какая-то хренотень. У каждой – своя жизнь и свои привязанности. Но даже тут, в самом ужасном месте на земле, есть частичка женской энергии. И это не доброта, и не ласка… это слёзы по ночам и воспоминания, от которых сжимается сердце.

Я никогда не стану тут своей. Меня будут ненавидеть до последнего вдоха. Всё просто – зайти и быть сразу под крыло это нарисовать на своём лбу красную метку. Любые волнения, любая драка, да всё что угодно и улучив случай – тебе отомстят. Я уже на последнем месяце, вот-вот рожать, и все вокруг это знают. Для начальства – головная боль, для большинства – очередная, ничего не стоящая драма, а для Руси… я почему-то стала чем-то вроде семьи, как бы пафосно не звучало. Да и я рядом с ней не чувствую опасности, пожалуй, с единственной.

Мы сошлись не так, как на воле: без секретов за чаем, без совместных «шопингов», без прогулок по парку. Руся, не раздумывая, защищает меня от подколов и даже от прямых выпадов. Её заботу я чувствую сильнее чем когда-то чувствовала материнскую, хотя это я старше и по-хорошему должно быть наоборот.

Медичка приходит через час: слушает, щупает, таблетки даёт. Я выпиваю их без споров, и, как только она уходит, вырубаюсь – так ни разу за ночь и не проснувшись, впервые за три дня болезни.

Утром четвёртого дня, мне становится заметно лучше – температура сходит на нет и кашель не так дерёт горло. Проснулась вся мокрая, как после бани. Переодеваться в сухое, чувствуя, как всё тело липнет, показалось каким-то кощунством, поэтому я поднялась с койки и поплелась в душ.

В душевой было предсказуемо свежо… и вода, как назло, еле капала, но я всё равно умудрилась ополоснуться. С пеной ушла вязкость в мыслях, голова прояснилась, и стало как-то легче. Очень аккуратно натянула одежду, замотала волосы в полотенце, думая о том, что нужно укоротить ещё больше.

Во время беременности они росли как на дрожжах, половина головы моего цвета, половина… давно не розовая. Надо попросить Русю обкорнать – красоваться тут всё равно не перед кем, а вот мыть длину до задницы – проблематично.

Несмотря на улучшения, дорога обратно кажется самым настоящим восхождением на Эверест. С каждым шагом силы куда-то утекают. Ноги становятся ватными, очень тяжёлыми, а посреди коридора меня вовсе накрывает волной слабости. Очень сильно накрывает – по самую макушку. Прижимаюсь плечом к стене, прикладывая холодные пальцы к вискам.