Пепел

Добредя до нужной двери, понимаю – замка нет. Совсем. Там дырка и тряпка какая‑то намотана, чтобы дверь плотнее к косяку прилегала. Рядом, в полутени, стоит охранник – не старый и дряхлый, а молодой, подтянутый с красивой мордой… в тёмной форме, с наручниками на поясе. Это ещё одна подстава, потому что меня бесит и стыдно, а вот медсестра краснеет, поглядывая на него из-под ресниц.

Ну-ну, единороги поскакали по розовым облачкам.

Мужик держит дистанцию, но видно, как ему не очень-то и нравится тут находится. В глаза нет злорадства – только смесь жалость и профессиональной выдержки. Он усиленно делает видимость, что не замечает мелких деталей, но мне… Всё-таки мужик, блядь.

– Идёмте, – тихо говорит медсестра, чуть подталкивая вперёд.

– Где мой ребёнок?

Девчонка хлопает ресницами и помедлив, выдаёт:

– Не знаю. На детском этаже, наверное. К вам врач приходил? У врачей вся информация.

– Я спала… не знаю.

– Ну, придёт. Давайте, идите.

Иду, блин…

Плитка поэтично хрустит под ногами, я в каких‑то доисторических шлёпках – не моих, но они на мне. Господи, я даже сумку в роддом не собирала… всё думала, что закажу на месте: дам на лапу и через чей‑то телефон, спокойненько до родов дождусь всё что надо. В итоге… по звезде пошло.

Дальше происходит ещё одно до крайности стыдное мероприятие. Туалет оказывается открытым и там, помимо унитаза, какая‑то роженица моется. Слава богу – в душевой. Но сам факт – пиздец. Медсестричка остаётся снаружи, охранник в двух шагах от порога, не вмешиваясь, но и не уходит, козлина.

Смотрю на девчонку – она на меня. Стоим. Потом до неё всё-таки доходит, что надо бы дверь хоть как-то прикрыть. Но! Сука, но! Она стоит дальше…

– Я не спрыгну даже с первого этажа, честное слово. Вы меня видели?

Девка стоит… истуканом, блять. Я уже было хочу дальше продолжить обработку, но встревает охранник:

– Закройте, всё нормально. Пятый этаж, прыгать всё равно некуда.

Надо же… как благородно.

Закрываю дверь сама – какая-то она слегка тормознутая. В нескольких метрах от меня плещется баба, а я тут… Кое‑как, держась рукой за стеночку, одновременно придерживаю подол сорочки, стягиваю грёбаную пелёнку, делаю своё дело на полусогнутых и натягиваю её обратно. Блять – красотища. Это всё ужасно, и я никому о таком не расскажу! Это какой‑то трындец. Если когда-нибудь доведётся, попрошу у Деда Мороза конфетку, после которой теряешь память. Мне такое прям надо.

А вечером, когда в моей голове перебродили все мысли – начиная от тех, где дядюшка Гриши уже успел умыкнуть моего ребёнка, даже не дав ему ни разу увидеть мать, и заканчивая мыслями о том, что меня нагло обводят вокруг пальца, – входит врач с осмотром.

Естественно, первое что я спросила, было про ребёнка.

– Яна, вы рожали не в стационаре, роды были тяжелыми, вас доставили в бессознательном состоянии с неотделившейся плацентой. Мы провели срочную операцию по показаниям. Сейчас вам важно восстанавливаться. После обязательно сделать флюорографию – таковы правила, потому что во время беременности эту процедуру делать нельзя. По правилам мы можем пустить вас в детское отделение только после того, как вы пройдёте все недостающие обследования. И перевести в другую палату при необходимости.

Вот сразу мне этот мужик не понравился, как зашёл, так и не понравился! Старый, блин, дедок.

– Почему вы не отвечаете прямо? Почему не пускаете посмотреть даже издалека?! Я мать! Я имею право! Я требую, чтобы мне показали моего ребёнка! На каком он этаже?! И кто?! Почему вы не говорите даже кто?!

Вываливаю на него всё, в самом конце переходя на визг.

– Кричать не надо. Завтра сделаем флюорографию, тогда сможете перевестись в другой блок, и всё увидите, узнаете. Сейчас главное – не нервничать и не вставать. Поняли? После таких родов, могут возникнут осложнения. Думайте, пожалуйста о себе.

Отчитал и ушёл.

Палату поглотила тишина, горло сжалось, а из глаз хлынули слёзы беспомощности. Это он его забрал! Сука! Сука! Это он! Чувствую это…

Уткнулась носом в одеяло и позорно ревела. Не знаю сколько, но за окном вечер сменился ночью. Красивой, звёздной ночью…

Я выдержу до завтра. Я должна. Иначе – зачем всё это?

Всю беременность боялась думать и представлять, решила, что просто не доживу… но сейчас, он где-то тут: дышит, плачет…

Господи, может быть, он действительно плачет. Плачет и ждёт, когда я его заберу…

Несколько раз заглядывал охранник, заходили две разные медсёстры – давили на низ живота, от чего тело сводило новой схваткой. Когда я спросила, для чего эти издевательства, сказали – чтобы сократилась быстрее. После последней такой процедуры – уснула, искренне веря, что завтра всё решится. Это же больница, а ни какой-то там клоповник.

Наступившее завтра – ничего не принесло. Утром во время обхода мне сказали, что за мной придут в обед и сделают эту грёбаную флюру. Но наступил обед, потом вечер – и ни-чер-та!

Требовала, ругалась, наехала на охранника, который тут вовсе не при чём. Он, кстати, самый адекватный оказался… не огрызнулся ни разу. Но, сколько бы я не трепыхалась – результата ноль. Я даже попробовала пройтись по этажам – была остановлена на лестничной клетке и отправлена в палату, но я пыталась.

Меня трясло мелкой дрожью. Боль не исчезала – она стала другой – тяжёлой, бескрайней, тягучей… Шов смазывали, а мне даже дышать было страшно.

Вечером, когда сил терпеть творящийся вокруг беспредел уже не осталось – закатила скандал. Дошла до заведующей (или кто у них там), без стука открыла дверь и потребовала выполнить все мои законные требования. Она похлопала ресницами, извинилась и сказала, что сегодня рентген-кабинет не работает по техническим причинам, но вот завтра…

О-о-о, я ждала завтра как никогда ничего не ждала! Встала с кровати и ждала, когда ко мне вошли на гребучий обход. Правда в палате нас было уже двое, но, когда меня волновали свидетели.

– Когда идти?

Медсестра оглянулась на дверь, нервно облизнула губы и затараторила:

– Придут за вам! Ложитесь, скоро главная войдёт. – попыталась препроводить в койку, но я упёрлась.

– Вы издеваетесь?!

– Ложитесь, сейчас всё будет! – продолжает «кататься по ушам». – Вам ещё капельницу. Давайте, девушка, ну пожалуйста, – неожиданно взмолилась. – Главная же… она снимет головы, если вы будете ещё и ругаться. Не вам снимет, а мне. Ложитесь. Сейчас она по палатам пройдёт, а потом решим.

Легла, всем своим видом демонстрируя плохо сдерживаемую ярость. Девчонка сноровисто капельницу воткнула, спросила кружится голова или нет и побежала. А меня… сука! Я уже ненавижу сон!

Очнулась… Чёрт его знает, сколько времени прошло, но перед носом уже другая медсестра маячила – как раз меняла капельницу. Эта, кстати, была относительно знакомой, видела её в первый день.

– Где мой ребёнок?

– Опять? – раздражённо выдыхает. – У врача спрашивайте, я при чём?!

– Тогда зовите его, – гаркнула.

Баба обожгла взглядом и утопала. Но, то ли «просьбе» вняла, то ли обстоятельства так сложились, но врач пришёл. Минут через пятнадцать. Пришёл, улыбнулся и по наезженному попёр:

– Яна Николаевна, после тяжёлых родов, при осложнениях, главное – восстановление, покой, капельницы…

Да заебись, чё. Я эту херню слышу из каждого проходящего утюга.