Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой. Часть вторая

Спалось в седле хорошо. Голова барона уперлась в потную шею Графа, а правая рука свисала вдоль мощной ноги жеребца. Карл проснулся, приятно качаясь в седле смирно идущего коня. Во рту у него пересохло, так, как будто он ехал не по зеленым садам Бессарабии, а в Аравийской пустыне, где до ближайшего оазиса с водой ещё неделю пути. Ему хотелось промочить горло холодной колодезной водой, но кроме разведенного с водой местного кислого вина, в его фляге ничего не было. И эта смесь была теплой, противной и кисловатой, не смотря на то, что он лично разводил её кипяченой водой, каждый раз пробуя полученное питьё. Как сказал ему на привале доктор Чистяков, — Карл, послушай совета. Лучше пить такое пойло, красного цвета, разведенного теплой водой, чем сидеть с кровавым поносом от воды, выпитой из ручья или колодца, мимо которого прошел турецкий арьергард. Карл видел, как умирали солдаты от дизентерии, прямо под кустами в своих собственных испражнениях, обезвоженные и сухие лица, с почерневшими глазами, провожали армейские колонны, беззвучно шепча молитвы сухими губами. Только когда глаза переставали моргать, к ним подходили старые солдаты из похоронных команд и, не раздевая хоронили на обочине в братских могилах. Приданный им полковой священник читал отходные молитвы над холмом с крестом, помахивал кадилом, и тихо, заунывно пел — «Вечная память», шел к следующему холму, где свежую землю прибивали лопатами солдаты из команд. А армия шла дальше, быстро крестясь, проходя мимо скорых погостов, оставляя на земле Бессарабии такие холмы, по три штуки на версту. Дизентерия, холера и чума, выкашивала армию, которая ещё даже не дошла до генерального сражения.

За армией с пушками и солдатами, глотая пыль, тянулась вторая армия, поднимающая эту самую пыль до небес, галдя как воскресный Хивинский базар, на всех возможных рыночных ладах и различных языках. Сопровождали этот птичий гвалт мычание волов, получавших свой дежурный удар плетью, чтобы шевелились быстрее. Но волы, как шли себе со своей скоростью, так и шли дальше. Такое неторопливое галдящее движение, приводило Миниха к нервному тику, высказанных ругательств на всех ему известных языках, и к абсолютно правильному решению, — обозы и маркитантов надо бросать, иначе армия никогда не дойдёт до генерального сражения, а турки и татарские лёгкие отряды просто свяжут армию и раздёргают войска.

Вот по второй армии, которую было слышно за три версты, а видно и ещё дальше, из-за пыли растянувшейся на несколько миль, не имеющей уставов и дисциплины, Карл и нашел армию Миниха, боясь опоздать к началу боевых действий.

Согласно приказа, своего принца, на следующее утро, после венчания Антона, раздав всем своим домочадцам распоряжений, написав письмо Хелен, и самолично отвезя его в порт, передал на корабль, идущий мимо Копенгагена. Слегка замотавшийся в делах Карл, по традиции зашёл в трактир к Дионисию Капеллану, получить, так сказать благословение на очередную войну. Все Семеновцы и Преображенцы, уже давно уехали в армию, и никого из знакомых в трактире он не наблюдал, кроме парочки обер-офицеров, да нескольких гражданских.

— Привет, дядька Дионисий, из «наших» никого не осталось в полку?

— Из «наших» Карл, никого, все уже давно в Киеве, на войну идут, пока ты тут своего принца женишь.

— Это дядька, важное государственное дело, свадьбу принца устроить. Всё же надо провести без сучка, без задоринки, как положено в цивилизованном мире. – С очень серьёзным видом возразил Карл.

— Ага, точно, без сучка и без задоринки. – Иронично ответил Дионисий и с ухмылкой посмотрел на Карла. – Особенно ты это расскажи подпоручику из Преображенского, у которого как раз на лбу отпечаток вот этого самого перстня, что мой друг у тебя на большом пальце правой руки красуется.

Сегодня утром Карл заехал во дворец, отдать Антону три перстня, что были на его пальцах, для пущей солидности. Но Антон Ульрих, оставил ему тот самый с его старым и стертым от времени гербом, который с вечера красовался на лбу гвардейца. Посмотрев на суровые мужские украшения, Антон самолично, один из них вернул Карлу, — «Заслужил Карл, теперь эту свадьбу ты никогда не забудешь», — и присовокупил очередной кошель на дорогу, а за одно и сумку с письмами и дорожными грамотами. Так что после обеда, карета с Карлом и сопровождающим его унтером Марусевым, под управлением конюха Томаса, начала вояж в сторону Киева, по маршрут – Псков, Витебск и далее везде, до Киева в действующую армию. Как всегда неизвестно в каком звании, в каком полку и без должности, зато с дипломом военной академии и своей громкой фамилией в памяти командования.

Барон Мюнхгаузен торопился в армию, а то вдруг начнут без него, что он тогда будет своим внукам рассказывать сидя на любимой тахте в каминном зале, фамильного замка, длинными, зимними вечерами, при свете свечей возле теплого камина. Нигде карета корнета не задерживалась, меняя на почтовых станциях коней без очереди, ведь Карл тряс письмами у носа начальников, раздувал щёки и выпучив глаза тыкал пальцами в печати на письмах, от вида которых у всех смотрителей пропадал дар речи. Единственная задержка была только на границе Польши, где карета на большой скорости влетела на пограничный пост, Карл высунулся в окно со своей подорожной, которую ему тут же отметили и подняли шлагбаум. Что задерживать русского корнета с немецкой фамилией, если вся русская армия перешла границу неделю назад как раз возле Киева. Была ещё задержка и в Витебске, где он переночевал по старой памяти в доме Янковского, а на утро, загрузив очередной «гостинец от Анны Павловны», от которого разливались ароматы копчёностей и солёностей, Карл продолжил движение к Киеву. В ту ночь, перед отъездом из Витебска, кучер Томас, который опять стал Антохой, рассказывал дворовым девкам, сидя в господской беседке, что живёт у господина барона как у Христа за пазухой, всегда сыт, пьян и нос в табаке. Побывал за границей, знает уже два языка, плавал по морям и видел свет. Закусывая вкуснейшим пирогом с грибами, очередную чарку, он так же поведал, что чуть ли не участвовал в венчании Антона и Анны, лично командовал караулом, а с очередной выпитой чаркой оказалось, что без него и венчания бы не было, ибо он вёз на церемонию саму императрицу. Вкусно и плотно покушавший Хайиуля, лежа на траве, только удивлённо смотрел на вещавшего чистую правду Томаса, о своей жизни при бароне Мюнхгаузене. Но ещё он больше удивился и даже привстал от услышанного, когда завершив свои басни, открывшим рты от удивительных историй барышням, Томас закончил словами, – «Клянусь своей треуголкой»!

До Киева корнет Мюнхгаузен так и не доехал. Но одной из ночёвок ему встретился фельдъегерь, в сопровождении двух гусар, который ему и сообщил, что армия перешла границу Речи Посполитой, и уже движется в Бессарабию, но движется она медленно, так как её тормозят обозы и маркитанты, и шанс успеть к решающему сражению у Карла имеется.

Получив направление и увеличив скорость императорской кареты, которая уже начинала скрипеть своими сочленениями и осями, вымотав своих лошадей, однажды утром, после ночёвке в поле, обратив свой взор на юг, Карл обнаружил тянувшееся на несколько десятков вёрст пылевое облако.

— Ну, Слава Тебе Господи! Доскакали. – Трижды перекрестился Марусев, а за ним и Томас с Карлом, каждый по своей вере. Далеко на юге, у самого горизонта, русская армия двигалась в Бессарабию. Перед армией, протекал Днестр, фактически исполняя роль Рубикона. Обратной дороги у армии не было. Это понимал Миних со своим штабом и это понимал Вели-паша со своими янычарами.

На последнем скрипе колес своей кареты, отодвинув в сторону собравшийся уже начать переправу через Днестр обоз, Карл используя полученный опыт в дороге, размахивая письмами с угрожающими непосвященному взгляду печатями, крича во всё горло, что он едет срочно в штаб армии, его карета заехала на понтонный мост. Боясь опрокинуться в реку, неторопливо, и пешком, отдельно от своей кареты, ведя под узды Графа, Карл пересек водную преграду и, героически форсировав Днестр, поднялся на высокий берег и пристроился в хвост, движущейся по западному берегу реки, императорской армии.

Поставив свой шатёр возле Синковиц, Миних дожидался, когда обозы пересекут реку и присоединяться к армии. Во время обсуждения дальнейших действий, когда он со своим штабом разглядывал карту и решал куда двигаться дальше, в шатер вошёл адъютант и доложил, что к нему проситься корнет Мюнхгаузен со срочным посланием от принца Антона Ульриха.

— Ваша светлость, корнет Мюнхгаузен прибыл для участия в боевых действиях. Так же, велено вам вручить срочный пакет от его высочества, — строго по уставу, отчеканил Карл, стоя по стойке смирно, перед Минихом и его штабом. За спиной корнета, выглядывая из-за ботфорт хозяина, стоял Хайман, весь покрытый пылью с кончиков ушей до самых волчьих пяток.

— Барон, вы давно из столицы? – Поинтересовался Миних.

— Почти месяц в пути, ваша светлость, — всё так же стоя по стойке смирно, отчеканил барон Мюнхгаузен, протягивая пакет главнокомандующему.

— Так, так, так, — рассматривая печати, тихо проговорил главнокомандующий, — что тут у нас. — Распечатав письмо и развернув его к свету, Миних быстро прочитал не очень-то и большой текст. Потом посмотрел на Карла, обвёл взглядом присутствующих старших офицеров и только и смог произнести, — однако!

В коротком письме Антон Ульрих написал, что просит пристроить корнета Карла Мюнхгаузена, к кому ни будь в отряд, желательно в кавалерию, но волонтером, так как приказа о его зачисления в полк пока нет, он до сих пор числится корнетом гвардии герцога Брауншвейгского. В общем, посодействуйте с учётом наличия у корнета диплома Датской военной академии.

— Ну что же корнет, отдаю вас на попечение моему адъютанту, подполковнику Христофору Манштейну, он вас и определит в отряд, согласно вашего диплома. — Повернувшись к высокому офицеру, чем то похожему на самого Карла, Миних, указав письмом Антона на корнета Мюнхгаузена, дал распоряжение, — займитесь нашим другом граф. А вы корнет свободны до вечера. Вечером жду вас на ужин для беседы. Сейчас увы некогда, — у меня война.

Граф Манштейн, через несколько минут покинул штабную палатку и нашёл Карла стоявшего возле своего коня, пытаясь отряхнуть того от пыли.

— Корнет Мюнхгаузен, кто был ваш наставник в академии? – Задал вопрос Христофор Манштейн.

— Фельдфебель Кригс, — чётко ответил Карл, вытянувшись по струнке, озвучив имя своего наставника в академии.

— Этот старый вояка ещё жив? Надо же, а я думал, что он где ни будь сгинул на войне, а он оказывается молодых воспитывает.

— Я так думаю, господин граф, что Кригс, половину Европейского офицерства, воспитал. А когда они были кадетами, они их за муштровал до стертых каблуков.

— В прошлую компанию, если мне память не изменяет вы служили в отряде разведчиков?

— Так точно, в сводном отряде иррегулярной кавалерии, под командованием корнета Таутфеста.

— Вот и отлично, мой юный друг. Таутфест, сейчас находиться в эскадроне кирасир, лейб-гвардейского полка. Но тебя туда определять нельзя, ты же не офицер русской армии, так ведь. Но вот командовать полусотней казаков и гусар, это тебе как раз по плечу. Так что ставь свою палатку в расположении Донских казаков и набирай себе пять десятков для организации фланговой разведки. Всё понятно?

— Так точно.

— Вот и отлично, вечером на беседе у Миниха и доложишь, а мы уже найдём тебе применение, корнет с дипломом, — в конце, то ли в шутку, то ли в серьёз ухмыльнулся подполковник Манштейн.

Казаки сидели кругом, возле своего котла, недавно снятого с треноги и, ели обжигаясь, наваристый и духовитый кулеш, в котором в желтый лужицах растопленного свиного сала мирно покоились кусочки разнообразного мяса, начиная от свиных шкварок и кусочков баранины, заканчивая неведомо откуда взявшимся, рваными ошмёткам дикой утки. Трудно было с первого взгляда определить, что это было за мясо, но по своему опыту и вкусовым пристрастиям, казаки кидали в котёл любое мясо, что умудрялись добывать в обход армейских интендантов. Опуская в котёл свои ложки, соблюдая очередность, строго по возрасту и уважению к своему обществу и с таким же трепетом к богом данной еде, казаки дули на горячее варево, и не торопливо, с чувством собственного достоинства и лёгким пренебрежением к солдатской уставщине, где принято говорить — принимали пищу, а не вкушать или трапезничать. Первыми опускали свои деревянные ложки старые казаки, чьи седые и пышные усы опускались ниже подбородка, до самой груди, сливаясь в мохнатости с бурной растительностью на оголённом теле, ибо одежда на груди была расстегнута, для охлаждения «нутра», готового принять горячую еду. Некоторые казаки, в основном кто по моложе, но то же с усами не меньшего размера, пользовались глубокими серебряными ложками, явно оставленные для собственного употребления из захваченного в походах хабара, тем самым показывая своим соратникам, что они тоже не щи лаптем хлебали, а ходили в походы и имели богатые трофеи. Бывалым казакам нечего было кому-то что-либо доказывать, они всю жизнь в походах у всех на виду. Их статус — сам факт того, что в почтенном возрасте они ещё живы и сидят на попонах, на очередной войне в своём казачьем кругу. А объяснять молодежи, что деревянная ложка легче серебряной и не оттягивает пояс или кушак, им нет никакой надобности. Повзрослеют молодые, поумнеют, заведут себе жён и хозяйство, и вот тогда, собираясь в поход на басурман, под пристальным взглядом любящих жен, они положат в свой походный сидр деревянные ложки, коих в доме не считаное множество, а вот серебро оставят дома под пригляд своих экономных вторых половинок.

— Что-то братцы мне очень знакомая та карета, что остановилась на краю нашего лагеря, — дуя на обжигающую кашу, и взирая на окраину казацкого лагеря, произнёс Кольцо.

— А тож, вон и волчара выпрыгнул, носом водит, знакомая нам карета друже. Ну значиться опять, Карл на войну приехал, — вторил ему Андрий Мелихов, рассматривая знакомые очертания транспорта Карла. – Гей братцы, а вот и Хаймуля к нам на запах направился, умный чертяка, знает где у хороших людей накормят, — Андрий встал с попоны, и залихватский свистнул, с помощью двух пальцев, а потом не обращая внимание на ворчание бывалых казаков крикнул, — Карл, Хайман, присоединяйся к нам.

Уже к вечеру, Карл имел список из тридцати имён, которые согласились вступить в его отряд конной разведки. В основном это были знакомые ему донские и запорожские казаки, Буковинские гусары без своего полка, отлично знавшие местность и ещё помнящие дележ трофеев в команде Таутфеста, пока остальная армия перебивалась с хлеба на квас.

Вечером в шатре главнокомандующего, Карл как волонтер, получил письменный приказ, первый в его жизни боевой приказ, о назначении его командиром конной разведки. С небольшим денежным довольствием, но и с правом самому распоряжаться трофеями. Как подумал Манштейн, составляя приказ, что много этот мальчишка не возьмёт, а казаки его обдурят при дележке. Но Манштейн не знал, что корнет Мюнхгаузен, в прошлом году прошёл основательную школу добычи и дележки трофеев, которую ему преподал Кольцо и Таутфест.

В шатре собрались все приближённые к Миниху офицеры, послушать очевидца о том, как проводилось венчание, кто присутствовал, что пили-ели на пиру, в общем, обо всём, что Карл видел и знает.

Рассказчик из Карла был прекрасный, ибо во время рассказа, ему постоянно подливали его любимого пива, закупленного армией в Киеве, и подкладывали в тарелку жареной рыбы из выловленной из Днестра. И чем дольше и интереснее он рассказывал, тем сытнее и пьянее становился он сам. Хайман же лежал у ног Миниха и, не обращая ни на кого внимания, утробно рыча, грыз буйволовый мосол.

Утром, слегка похрапывавшего рассказчика, разбудил Кольцо. — Командир, пора вставать, солнце ужо поднимается, каша готова, кофе для тебя варится, Хайман позавтракал. – Коротко, как заправский вахмистр, доложил утренние дела его новый заместитель, а за одно и командир конного десятка. Вторым конным десятком командовал гусар из местных – Юрий Третьяк. Третьим десятком командовал Андрий Мелихов, набрав свой десяток из молодых казаков, при этом отсеяв несколько человек. Отряд Карла, завтракал и готовился к подвигам, но строго по письменному приказу начальства, с вечера лежащего поверх других важных бумаг, в сумке с документами.

Приказ от Манштейна поступил простой, — обследовать дорогу и окрестности на Черновцы, прибыть и доложить обстановку к вечеру. Вот и всё задание. Карту местности Карлу надлежать срисовать с карты Мниха, дополнить тем, что на карте главнокомандующего не отражено, вернуться и доложить для исправления штабными. Вот и всё на сегодня.

Отряд, после получения приказа, разделился на три части, — Карл в центре, с Кольцом, Третьяк с правого фланга, а Мелихов с левого, к ужину должна быть проведена разведка глубиной до пятнадцати вёрст.

В свой первый боевой выход, согласно приказу, Карл облачился в свой охотничий костюм, дабы не выделяться на фоне пёстрой массы казаков, нацепил новую кирасу, и приладил новый палаш, тот который подарила Графиня. Так собранный влиятельными женщинами России, молодой барон приехал на войну в очередной раз на подарке императрицы, в бой идёт в обновках от графини, ну и боевой конь Граф, ставший как и Хайман лучшим товарищем.

— Вашбродь, может я с вами в первый то выезд поеду, за одно и Графиню выгуляю, — стоя у стремян Графа, поинтересовался унтер Марусев. навострив уши, Графиня только тяжело вздохнула и продолжила мерно хрумкать траву между стреноженных ног.

— Унтер Марусев, — строго сказал Карл, — не сегодня, в следующий раз, — а потом нагнувшись сидя в седле к самому уху Марусеву тихо произнёс, — дядька не позорь перед казаками, а то скажут потом, что я с усатой нянькой в бой хожу, смеху будет на всю армию. С них станется. А ты за хозяйством пригляди, на довольствие нас поставь, с интендантами дружбу сведи, ну в общем ты знаешь что делать.

Марусев, поняв, что чуть не попал в просак вместе с Карлом, из-за своих, идущими от самого сердца старого солдата хотелками, подтянулся и гаркнул на весь лагерь, — Так точно господин корнет! Будет сделано, господин корнет!

Хайман привычно запрыгнул на хребет Графа, так что Карлу пришлось немного отодвинуться, развернул коня и поскакал к окраине лагеря, где его ждали три десятка разведчиков, «конно и при оружно».

Примерно в десяти верстах от лагеря, на пути следования разведки, стали попадаться сгоревшие хутора, от которых пахло за версту гарью. При первом же осмотре очередного пепелища, Карл обнаружил, что местного населения на хуторе нет, их либо угнали в полон, либо крестьяне ушли в леса. Однако через несколько минут, один казак вернулся и доложил, что на краю рощи лежит десяток человек, изрубленных саблями. Про женщин казак ничего не сказал, только кивнул в сторону дубовой рощи.

На опушке дубовой рощи, где в подлеске были поломаны кусты, разносился сладковатый запах, ещё не ставшим таким крепким, что за версту будет учуян любым человеком, решившим пройти мимо сожженного хутора. Взору молчаливых казаков предстала картина, от которой даже у бывалых воинов помутилась голова и они еле сдержали рвотные позывы, крепко сжимая свои челюсти.

Опушка была вытоптана лошадиными копытами, но лошади не способны на этом небольшом и тихом лесном пятачке организовать преддверие ада, для несчастных людей, ставшими жертвами обезумевшего монстра или людоеда. Пятеро мужчин, были убиты без единого выстрела. Двое мужчин, видимо самые старшие в семье, были убелены седыми головами и окладистыми бородами, разрублены от ключицы до середины груди. Раны были широкие и проходили слева направо, рубахи мертвецов были черные от крови залившей из раны траву вокруг тел несчастных. Мухи, предвестницы воронов уже жужжали над телами людей, предвкушая свой адский пир. Троих молодых мужчин нашли неподалеку со связанными руками, они были заколоты, скорее всего, либо пиками, либо острием сабель, вот только у всех троих не было голов. Место казни было так же залито темной кровью, а к синим мухам добавились ещё и насекомые, которые плавали или перебирали лапками в кровавом море. Отрубленных голов нигде не было, обычно янычары отрубят голову и повесят на кол для устрашения, но сегодня головы были собраны как трофеи.

Неподалёку от обезглавленных тел, практически напротив, них лежали три молодые девушки, с задранными юбками и разорванными на груди рубахами. На молодых телах остались резаные раны, следы диких укусов человеческими зубами, видно было что девичью плоть рвали бесноватые создания, а не люди. Их предсмертные позы на вытоптанной траве говорили о том, что перед смертью девушек мучали в круге людоедов, терзали и насиловали по очереди, а потом просто распороли животы ятаганами. Внутренности девушек, завалились под когда-то белые, вышитые узорами рубашки, и сливаясь с темными лужами, чернели под тканью кровавыми и сизыми бесформенными кучами. У одной молодухи, была отрезана грудь, валявшаяся кровавым комком, недалеко от места упокоения несчастной. На лицах девушек застыли гримасы ужаса, боли и невероятного отчаяния, рты были порваны, кровавые пустые дёсны, чернели провалами выбитых жемчужных зубов. У двоих были выколоты глаза, людоеды не смогли вынести взглядов своих жертв и в мифическом страхе, что этот взгляд будет им сниться всю жизнь и достанет даже в преисподней, ослепили уже мертвых девушек. Одной повезло, её глаза не тронули, взгляд был спокоен и направлен прямо в небо, не смотря на то, что на лице была застывшая маска ужаса и следы пыток.

Карл с товарищами, молча обходил место демонского пиршества, его зацепила последняя девушка. Приглядываясь к ней, он с ужасом обнаружил в её лице, и в её теле, знакомые ему черты Хелен. Такая-же невысокая, с большими глазами, но смотревшими не на Карла, а просто в небо. Лицо было изуродовано. Но то, что осталось нетронутым, напоминало ему о его невесте. У Карла сжалось сердце, из глубины души стали толчками прорываться звериные позывы, — догнать демонов, изрубить в фарш, испепелить и развеять, а перед смертью пытать, пока не охрипнут прося о милости и скорой смерти. Всё это пролетело в мозгу, передало сигнал рукам, которые потянулись к палашу и кинжалу.

У Карла закружилась голова, и его вырвало утренним завтраком прямо рядом с трупами, на истоптанную подковами траву. Он и раньше видел трупы, но то были трупы воинов, многих из которых он сам и отправил на тот свет. Но сегодня, он, самолично, убедился в обратной стороне войны. Той стороны, о какой ни в одной из академии не преподают и на картах не рисуют, а в уставах не прописывают. Присев на корточки рядом с девушкой, сквозь туман в глазах, Карл непроизвольно протянул руку и закрыл глаза убиенной.

— Татары, ихняя работа, — тихо произнёс Кольцо, стоя рядом с командиром. – Я такого навидался в степи. Никого не жалеют. Ежели не могут увести в полон, рубят девок или насилуют, а потом все равно рубят, или перед смертью над ними глумятся.

— Надо найти этих собак и уничтожить. По следам найти и догнать. Хайман, бери след! – Дал Карл, срывающимся на хрип голосом приказ Хайману, стоявшему рядом и смотревшему на картину смертоубийства человека-человеком. А человеки-ли? Ощерившись, и вздыбив шерсть, на волчьем загривке, утробно рыкнув и оскалив клыки, опустив к траве голову, Хайман несколько раз крутанулся на месте, а потом по волчьи потрусил в лес, строго по следам нечеловеков.

Волк повёл отряд, как раз в сторону Черновцов, но потом взял немного вправо и, труся своим бесконечным волчьим шагом, строго по следам лошадиных копыт, которые хорошо просматривались на глинистой почве, повел отряд через поле, разбитые межи, через кустарники, и завел преследователей в хвойный лес. В тихом хвойном лесу, где замолкли птицы, пропуская пришельцев, через пару вёрст, волк остановился, подняв голову, вдыхая только ему одному знакомые запахи. Отряд так же остановился наблюдая за следопытом, а Карл с Кольцом спешились и пробираясь сквозь кусты пошли с Хайманом на разведку. В ту сторону, откуда потянуло дымком костра вместе с легкими нотками табачного дыма.

Опытные казаки вмиг поняли, что враг встал на днёвку, и споро закрыли тряпками ноздри лошадей, что бы не заржали учуяв своих четвероногих собратьев.

На поляне, греясь в лучах солнца, гортанно общаясь между собой, готовили еду на костре двадцать татар. Запах их потных и вонючих тел, исходил из под одетых на немытые тела полосатых и серых заштопанных халатов, подпоясанных у кого кожаными толстыми ремнями, а у кого и просто скрученными веревками. Этот зловонный кислый запах, перебивал аромат немудренной похлебки, кипевшей на маленьком костре. Лошади, стреноженные на краю поляны, стояли под охраной самых молодых татар, так же принимавшие участие во всеобщем гвалте. Вероятно, они по горячим следам делились воспоминаниями о том, как лихо они сожгли хутор и поглумились над безоружными крестьянами, ограбив их жилища и набив тюки чужим добром. Не понимая их языка, разведчики по жестам и довольным грязным лицам, поняли, что отряд сжегших хутор и убивший крестьян, сейчас стоял перед ними на днёвке, и в мыслях слыл себя героическим. Вооружены были татары короткими пиками, саблями и огнестрельным оружием. У кого торчал пистолет из-за пояса, а у кого и ружьё висело на плече, мешая тому сидеть и радостно галдеть. Карл обратил внимание и на несколько человек с луками, у которых на боку висели колчаны со стрелами. Этих надо было убивать первыми, ведь известно даже в военной академии, что лук в битве даёт больше выстрелов, чем пистолет. Одно радовало, что их было не много. Командовал этим вавилонским столпотворением суховатый татарин, худой и жилистый. Он не участвовал в общем бахвальстве, а сидел на скинутом, на землю седле, скрестив ноги перед собой, и молча разглядывал своих подчинённых. Изредка, коротко отдавая команды, таким же гортанным голосом и пристально взирая на немедленное выполнение своими раскосыми глазами. Одет он был лучше всех, в дорогой темно синий халат, с золотыми вышитыми узорами, подпоясанный широким кожаным поясом, пошитого восточными мастерами, из желтой кожи. Его надо было взять в плен и допросить.