Только правда и ничего кроме правды. Клянусь своей треуголкой. Часть вторая

Совещание у казаков было не долгим. Возвратившиеся Карл и Кольцо, обрисовали ситуацию, и отряд разделился на две части. Одни, под командованием Кольца пошли в обход, а Карл решил наступать прямо на поляну. Все вооружились пистолетами, сразу по двое в руки и по двое за пояс. Такое сочетания пистолетов и ружей, компенсировало большую численность татарского отряда. А дальше казаки намеривались помахать сабельками, изничтожить своих извечных врагов, того кто останется после расстрела. Внезапность натиск и огнестрел, таков был план Карла, как командира отряда. "Кто пули боится, тот в казаки не годится"

От дерева к дереву, а где и по пластунский, отряд окружил поляну и первый выстрел из-за мохнатой ёлки произвёл Карл, услышав кукушку на той стороне поляны, — условный знак засадной пятерки. Направив первый пистолет в одного из самых говорливых татар, так удачно повернувшегося к нему спиной, Карл нажал на спусковой крючок. Отбросив пистолет после выстрела, он нацелился на следующего татарина, не успевшего отойти от шока первых залпов, далее Карл стрелял прямо с двух рук, но быстро сменив позицию.

Вдоль края поляны раздавались пистолетные выстрелы, пороховой дым стал раздуваться как шар вокруг каждого стрелка, показывая врагам, где находиться стрелки метко выкосившие или ранившие забегавших по поляне татар. Но казаки резво меняли позиции, перебегая от одного дерева к другому, быстро сменяли оружие и продолжали обстрел лесного бивуака. Татары падали и стонали, некоторые просто валились на покошенных ногах, пули пробивали толстые ватные халаты, образуя маленькие хлопковые облачка в месте пробития, а затем их окрашивало в красные воздушные комочки, окрашенные кровью жертв из пулевых ран. Те из татар, кто попытались проскочить к лошадям, были застрелены из ружья казаками, севшими в тылу у татар. Ретивые лучники, были пристрелены первыми, как и предполагал Карл, они успели открыть ответный огонь из луков.

Проредив отряд татар из пистолетов, входя в боевой раж, Карл быстро вытащил свой палаш, и как чёрт из табакерки сверкая своей кирасой, перепрыгнув небольшие кусты, выскочил на поляну, держа в правой руке подарок графини, требовавший своим блеском первой крови, а в левой длинный кинжал. Где-то с боку кто-то свистнул по разбойничьи, а Карл, замахиваясь своим палашом громко крикнул, — «Руби их в песи, круши в хузары», тот самый клич, который он не раз слышал, когда вместе с казаками рубил в прошлую компанию турок. В этот раз Карл рубил самозабвенно, можно даже сказать одухотворенно, одним ударом срубая головы и конечности, или прокалывая на сквозь не желавших быстро помирать татар, напитывая свой палаш вражеской кровью. Но быстро сдаваться татары не желали, особенно их сухощавый главарь, крутившийся как волчок, и рубившийся с казаками двумя саблями одновременно, отвлекая на себя казачьи силы. Оставшиеся в живых старались приблизиться к нему и организовать отпор, ведь бой перешёл в стадию номер два, когда стрелять было не из чего, а в ход пошли сабли. Тут и оставшиеся в живых татары стали огрызаться, но напор казаков был сильнее и матерясь и одновременно поминая всех святых, не оставляя за собой живых врагов, получая раны, казаки в конце концов перерубили практически весь отряд. В живых осталось только двое, татарский командир и один из его нукеров, яростно отбивавшихся, не сдаваясь или прося пощады. В русский плен они попасть не желали, понимая, что ничего хорошего их там не ждёт, за их художества на земле Бессарабии. Уклоняясь от ударов сабли, Карл сумел заблокировать палашом оружие татарина, а кто-то из казаков в этот момент из-за его плеча, просто ударил татарина по лицу нагайкой, с оттяжкой, так как это умеют казаки. Тот бросив оружие схватился за лицо и упал на колени, оглашая лес диким криком. Его тут же повалили на траву и спеленали веревками с головы до ног. Оставшийся один предводитель татар, и не думал останавливаться, отмахиваясь от казаков, сразу двумя саблями, крутясь на месте. Но казаки и не горели особым желанием добивать этого командира, они смотрели за спину татарина, где Хайман, чуть присев на задние лапы готовился к прыжку.

Татарин понял, будучи опытным воякой и командиром отряда, этаким местным халифом либо эмиром на время войны, прочувствовал всем своим нутром опытного воина, и почуял опасность со спины. Несколько раз крутанулся на месте, продолжая выписывать финты саблями, он только на мгновение встал лицом к Карлу с товарищами. Взглянув в глаза своих врагов, не понимая их ухмылок, татарин тут же моментально был сбит с ног, выпрыгнувшим из-под дерева Хайманом, пригвождён к земле и на его шее сомкнулись холодные челюсти волка, обдавая врага горячим дыханием и теплой слюной стекавшей на шею татарина, под утробный безостановочный рык. Хайман поставил точку в сегодняшней схватке.

Татарин с перевязанным глазом, получивший удар плетью по лицу, был брошен к дереву и тихо поскуливая, пытался то ли молиться, то ли проклинать свою незавидную судьбу. Красный след нагайки поделил его лицо на две части, больно, очень больно было ему сидеть возле дерева. Лицо время от времени подергивалось искажаясь от приступов и на губах в очередной раз появлялись слюни и он пытался что-то произнести разбитыми в кровь губами. Стоявший рядом казак, завидев тихую набожность тут же, ножнами от сабли бил по губам пленника приговаривая, — не гневи Бога басурманин своими дъявольскими молитвами, а смотри лучше на кару Божию.

Кара Божья, посередине поляны, представляла собой остро заточенный еловый кол, поставленный в выкопанную ямку, прямо посредине поляны, на которой валялись трупы татарского разъезда. Никто их убирать не собирался, правда если бы пленных было больше, они давно бы уже руками вырыли бы ров, но пленных сегодня было только двое, а казаки копать не любили, да и не особо-то и хотели.

Один из казаков, мог говорить на татарском языке и с пятого на десятое объяснил связанному одноглазому пленнику, что сейчас он будет свидетелем наказания исчадия дьявола, и если он будет молчать на допросе, то второй кол срубить, это пара пустяков.

Командир татарского разъезда в это время лежал на боку, полностью раздетый и изрядно побитый, еле себя сдержавшими, что бы не убить голыми руками, казаками.

— Кольцо, вы что же, хотите пленного на кол посадить? Это же не по правилам? Так нельзя. – Возмутился Карл.

— Карл, нету тут пленных, понятно. После того, как они сожгли хутор и поубивали народ православный, никакие законы войны не действуют. Али ты забыл что видел, вспомни, где твоё нутро извергло завтрак?

Карл прекрасно помнил лесную опушку, и в нём боролись два чувства. Первое чувство, было сформировано уставом и службой, и требовало доставить пленных на допрос, а там командование само определит. Второе же чувство, исходило из груди, из самого сердца Карла, оно отчетливо вбивало в мозг молодого барона мысль, что такие звери не должны жить на земле. Человеческие законы на них не действуют, а законы войны и правила, установленные политиками в напудренных париках, вообще об этом молчат. Он вспомнил девушку, которой он закрыл глаза, представил, что на её месте могла лежать его Хелен и всякие около человеческие законы отступили в тень сознания. Он боялся, что он сам станет зверем на этой войне, но Кольцо ему подробно объяснил, что сажание на кол, это излюбленная форма пыток и казни в турецкой армии, вот пусть и этот лихой командир, и опробует на себе всю красоту турецкого наказания. Короче – смерть побеждённым.

— Можешь не смотреть атаман, но уши обязательно закрой, — приступая к казни, посоветовал один из казаков, явно не раз участвовавший в подобной действии и набивший руку на заточки колов. Но Карл остался смотреть на казнь, и не заткнул уши, как ему советовал опытный казачина. Победило второе чувство. Может он и не прав, но глаза девушки требовали отмщения.

— Наш это грех и мы его отмолим, — тихо проговорил Кольцо, перед тем как началась казнь.

Недолго мучился татарин на еловом колу, в окружении своих убитых подельников. Сперва, он пытался молчать, но ни один человек не выдерживает таких мучений, а потом он заголосил на весь лес дикими воплями. Когда кол, пройдя через тело, проткнул горло, тот же казак, что и устроил казнь, вероятно пожалев нервы своего командира, одним точным ударом снёс голову татарина, разрубив не только его шею, но и само остриё кола. Голова, проткнутая деревом просто упала рядом с телом, а не покатилась, как положено катиться отрубленной на плахе голове. Катящаяся голова, это для потехи публики на публичной казни, где-нибудь на городской площади, в центре Европы. Тут в лесах Бессарабии, на Буковине, нет городов, нет плах и нет закона. Тут только глаз за глаз, зуб за зуб и око за око. И свидетели тому три головы молодых парней с хутора, найденных казаками в трофеях командира.

Но старые казаки на этом не остановились, они прошлись вдоль обобранных ими же трупов врагов и отсекли им все головы, под вой оставшегося в живых татарина. Теперь он на допросе скажет всё, что знает, а что не знает, то вспомнит. Без башки никто не попадёт в рай к гуриям, не будет вечной пьянки, в райских кущах, не будет крутобоких голых девок, вся жизнь насмарку.

Казак есть казак, живёт с сабли. – «Что с боем взято – то свято». За отрядом барона Мюнхгаузена бодро скакал табун трофейных коней, нагруженных тюками и мешками, оружием и доисторическими луками со стрелами. Отряд с хабаром, возвращался в лагерь с докладом, о том, что на двадцать вёрст основных сил турок нет. Все они отошли к Хотину, закопались в землю, выкатили пушки и ждут для генерального сражения Русскую Армию.

Вечером, стоя у карты в шатре главнокомандующего, корнет Мюнхгаузен докладывал результаты разведывательного рейда по фронту и флангам армии. В частности по всем флангам орудуют отряды крымских татар Ислам – Гирея, и что их тактика может тревожить войско своими нападениями на марше. Уж эту тактику турецкой конницы, барон Мюнхгаузен изучал в академии.

Миних со своим штабом склонился над картой, что-то долго изучал, о чём-то спорил и доказывал, с ним соглашались офицеры и он пришёл к какому то своему выводу, а потом повернувшись и заметив что корнет стоит у него за спиной, немного удивился своей забывчивости и посмотрев на Карла серьёзным видом, приказал, — корнет, вы свободны, завтра тяжелый день предстоит. Вы сегодня хорошо послужили корнет, но ради Бога, не рубите больше ёлки в местных лесах. – Главнокомандующий на последних словах улыбнулся, лукаво подмигнул Карлу и развернувшись опять склонился над картой.

— Ваша светлость, вы не накажите корнета за еловый кол? – Подобострастно поинтересовался один из штабных офицеров, пытаясь узнать мнение Миниха на счёт «еловых колов».

— Вам что генерал, местных елок жалко? А вообще то, корнет Мюнхгаузен в списках армии не значится, в полку не состоит, на жалование не поставлен. Так, волонтер приблудившийся, на карете из столицы приехал, решил помочь казакам. Вот я его как человека дворянского сословия и поставил командовать. Хорошо кстати командует, только одну ёлку срубил. Тут их много, мне не жалко. Правда надо будет сделать ему небольшое внушение, чтобы не громко рубил. А так, ему завтра опять на фланги, — армию охранять от татарской конницы.

Дав, таким образом, отповедь поборникам чести на войне с нечестивыми, Миних повернулся к углу своего шатра, где из глиняной миски торчали бараньи кости, а некий волк прикидывающийся просто большой собакой, обожравшись костей лежал и тихо посапывал. – А ты мой друг, можешь всё тут доесть и идти спать, тебя завтра ждут великие дела.

Карл же сидел в своей палатке один. Он занимался важным делом, — он думал о прошедшем дне, о бое в лесу и казни на поляне. Рубить да, стрелять – да сколько угодно, ходить в атаку и брать пленных – завсегда! Но вот присутствовать при казни, особенно такой, как сажание на кол, он не мог себе простить. Почему он не остановил, или хотя бы самолично не пристрелил бы того злополучного татарина? Казаки ему уже в лагере объяснили, что так исторически сложилось у казаков, что с Дона, так и у казаков, что с Днепра. Многовековая непрекращающаяся война, рабские караваны в Крым, обоюдные набеги, вырезание населения с обоих сторон, казни виноватых в разорении, всё это продолжается несколько веков, и никакие законы войны придуманные в Париже или в Вене, тут не действуют. В своём дневнике он просто напишет, - "Провёл разведку, убил врагов, одного взяли в плен. Жаль что в армии нет Антона Ульриха, он бы наградил кошелем с премией"

Так борясь сам собой, и не придя ни к какому выводу, названный казаками атаманом, молодой корнет Мюнхгаузен погрузился в сон. Ему приснилась его Хелен, в белой полотняной рубахе, с вышитыми на воротнике и рукавах длинной рубахи, узорами в виде красных цветочков.

Следующие дни пролетели как стрела. Карл мотался со своим отрядом вдоль флангов армии, проводя разведку местности и вступая в бой с татарскими разъездами, отгоняя их от обозов или отставших пеших подразделений. Он спал, не слезая с седла, глотая пыль, даже сквозь шейный платок смоченный в воде и намотанный на лицо. Граф чувствуя, что хватка ногами, его немного отощавших боков ослабевала, сбавлял шаг, давая своему седоку немного поспать под плавное движение спины коня. А то не раз голова седока падала на его шею, после чего он получал шенкелей и галопом скакал на очередной подвиг.