Читать книгу СФЕРА (Константин Погудин) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
СФЕРА
СФЕРА
Оценить:

4

Полная версия:

СФЕРА

Они выпили. Хартвелл подумал: он не лжёт. По крайней мере, сейчас. И от этой мысли ему стало не легче, а хуже, потому что в профессии, где ложь была нормой, правда в устах противника выглядела опаснее любого обмана.

Подарок вручили у калитки.

Вихрев вынес его из дома в газетной бумаге: небольшая шкатулка, лаковая, чёрная, с красно-золотой росписью, изображавшей птицу-тройку на фоне зимнего леса. Палехская работа, настоящая, не фабричная. Крышка закрывалась на маленький крючок.

— Для вашей дочери, — сказал Вихрев. — Пусть хранит там свои секреты.

Хартвелл взял шкатулку. Она была лёгкая и холодная.

Отказаться было нельзя. Отказ означал бы подозрение, подозрение вело к разговору, разговор к тому, что кто-то из них скажет лишнее. Принять значило сделать то, чего от него, видимо, и ждали.

— Спасибо, — сказал он. — Она будет рада.

— Вы ей не говорите, откуда, — добавил Вихрев и тихо засмеялся. — Скажите, что на рынке купили.

На обратном пути, в машине, Хартвелл держал шкатулку на коленях, как держат живое существо, которое может укусить. Прохор Матвеевич вёл молча. Только раз спросил:

— Подарок?

— Да.

— Красивая вещь, — сказал водитель. — Настоящий Палех.

Он не взглянул на неё. Он просто знал, что это такое.

В посольстве шкатулку принесли в техническую комнату. Хартвелл ждал, пока офицер, ведавший такими вещами (его звали Эл, он был тихий, лысеющий человек с огромными ладонями), положит её на стол и выключит свет.

Шкатулку просветили рентгеном, потом прощупали металлоискателем, потом сняли лак с донышка, потом вскрыли крышку, потом аккуратно, миллиметр за миллиметром, разобрали на части. Два часа. Ничего.

— Чисто, — сказал Эл, когда включили свет.

— Точно?

— Точно настолько, насколько вообще бывает. — Он вытер руки о халат. — Не бывает «совсем чисто». Бывает «не нашли».

Хартвелл сел. Шкатулка лежала на столе, разложенная на детали, как труп после вскрытия.

— Расскажи про Печать, — попросил он.

Эл хмыкнул.

— Вы хотите, чтобы я рассказал вам историю, которую вы знаете.

— Я знаю версию, которую рассказывают новичкам. Мне нужна настоящая.

Эл помолчал. Потом повернулся на стуле.

— Август сорок пятого. Война только что кончилась. Группа юных пионеров приходит в резиденцию американского посла и дарит ему подарок. Резной герб Соединённых Штатов, ручная работа, красивый, тяжёлый, из ценного дерева. Посол Гарриман растроган. Герб вешают в кабинете. Он висит там семь лет.

Эл наклонился вперёд.

— А в нём внутри, в углублении под клювом орла, находится резонатор. Простая вещица, без батарейки, без проводов, просто металлическая полость с мембраной. Если на неё направить микроволновый луч нужной частоты, она начинает работать как микрофон: мембрана вибрирует от звуков в комнате и модулирует отражённый сигнал. Ловишь его снаружи, декодируешь. И слышишь всё, что говорят в кабинете посла. Никакого питания, никакой утечки тепла, никакого радиообмена, пока ты сам не включил луч. Изобрёл его Лев Термен, тот самый, который сделал терменвокс. Его потом несколько лет держали в «шарашке».

— И нашли его только в пятьдесят втором.

— Англичанин нашёл. Радист поймал на приёмнике разговор посла. Начали искать, нашли. Через восемь лет, в шестидесятом, американцы показали эту штуку в ООН, когда Советы заявили, что мы за ними шпионим. Помните, был тот сбитый самолёт? — Эл покачал головой. — Красивая вещь. Единственное, что в ней неприятно, — это принцип. Её не нужно было обслуживать. Она просто ждала.

Хартвелл молчал.

— Вы думаете о луче, — сказал Эл.

— Я думаю, что последние двадцать пять лет они облучают здание.

— И что они излучают, мы до сих пор не знаем наверняка, — кивнул Эл. — Может, хотели активировать что-то внутри. Может, просто проверяли, что мы делаем в ответ. Лет пять назад это выглядело как наказание. Сейчас похоже на привычку.

— Вы считаете, что шкатулка — это тоже...

— Я считаю, что ничего не нашёл, — сказал Эл. — Это всё, что я могу утверждать. Остальное — ваше ремесло.

Он включил верхний свет. Лампа загудела.

— Но если хотите моё мнение... — Эл помедлил. — Такую вещь, как «Печать», не повторяют. Её уже знают. Вихрев, или кто там стоит за ним, понимает, что мы прощупаем любой подарок. Значит, шкатулка нарочно чистая. Цель в другом. Чтобы вы приняли подарок и потом приняли следующий.

Хартвелл взял в руки крышку: лёгкую, расписанную. Птица-тройка летела по зимнему лесу, мчалась куда-то вдаль.

Он подумал о дочери. Подарить ей эту шкатулку он не мог. Он знал это с того момента, как взял её у калитки. Но и выбросить тоже: тогда пропала бы последняя ниточка, связывающая его с человеком, который, возможно, знал о нём что-то, чего он сам о себе не знал.

Шкатулку он положил в сейф.

Решение о встрече пришло в декабре.

Срок назначили сразу, и в этом было что-то смешное и грустное одновременно: первый день нового года. В Советском Союзе новый год отмечали шумно, с ёлками и шампанским, и к утру первого января город вымирал. Никто не работал, никто не выходил на улицу без нужды, ночные гуляки спали, дворники отсыпались, милиция была вялой и добродушной. Контрразведчики тоже были людьми. Они тоже праздновали.

Шеф рассчитывал на это. Он говорил, что КГБ не меняет режим, но люди в нём меняют настроение, и в такие дни наружка работает хуже обычного.

— Вы будете участвовать? — спросил он Хартвелла в конце ноября.

— Как?

— Так же, как в феврале. Прогулка по городу. Только теперь я говорю вам это заранее.

Хартвелл ждал этого вопроса. Он думал над ним неделями.

— Я согласен, — сказал он. — Но с условием.

— С каким?

— Вы будете говорить мне всё. Не в деталях, но по существу. Я не хочу выходить на улицу, не зная, зачем.

Шеф кивнул.

— Принято.

— И ещё. Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы кто-нибудь написал моей дочери. Не от станции. От человека.

— Это не обсуждается, — сказал шеф. — Это само собой.

— Всё, что «само собой», хуже того, что записано.

Шеф посмотрел на него с лёгким удивлением, а потом, не говоря ни слова, достал блокнот, написал что-то, вырвал листок и протянул ему. На листке стоял адрес, фамилия, номер телефона и две строчки: «Если понадобится. Д. Х.».

— Это моя жена, — сказал шеф. — В Вашингтоне. Она знает, что делать.

Хартвелл взял листок и положил в карман.

Утро первого января 1979 года выдалось ясным и страшно холодным. Термометр на посольской стене показывал минус двадцать пять. Снег скрипел под ногами, как битое стекло. Воздух был таким плотным, что казалось, его можно разламывать руками.

Хартвелл вышел из дома в одиннадцать. Шёл медленно, без цели, осматривая витрины закрытых магазинов, останавливаясь у ёлочных базаров, где торговцы ещё не разошлись и продавали остатки: кривые, облетевшие, никому не нужные. Наружка шла за ним. Он насчитал троих. Один был в толстом тулупе, второй в чёрной цигейковой шапке, третий просто в чём-то сером. Они не скрывались. Они слишком замёрзли для этого.

Он знал, что в это время, примерно в нескольких километрах от него, другой человек делает то же самое, только ему нельзя было идти медленно. Тот другой человек, офицер, которого называли «Николаем», проверялся по тщательно рассчитанному маршруту, меняя транспорт, проходя через подъезды, возвращаясь по своим следам. Он делал это уже два часа.

Хартвелл дошёл до Патриарших. Пруды были скованы льдом, на льду кто-то расчистил каток, и несколько детей в тулупчиках катались, держась за руки. Он остановился у ограды и смотрел. Ему казалось, что дети двигаются очень медленно, как будто в густом воздухе.

В двенадцать сорок три где-то далеко «Николай» набрал номер.

Хартвелл не мог этого знать. Но позже, когда ему рассказали, как это было, он понял, что в ту минуту, пока он стоял у катка и смотрел на детей, в другой точке города человек поднимал трубку и слышал голос из ниоткуда.

Условный сигнал. Ничего больше.

Дальше было сорок минут.

Они встретились на ходу, на заснеженной улице. Сорок минут в бешеный мороз, без остановок, без разговоров на месте, без чаепития, без тёплого помещения. Один шёл рядом с другим, как будто просто попутчики. Говорили по-русски. Тот, кого называли Заявителем, вёл себя спокойно, почти деловито. Он принёс то, что обещал: свёртки, бумаги, плотно упакованные тетради.

Всё это Хартвелл увидел позже, ночью, когда помогал разбирать материалы.

Это были девяносто одна страница.

Они лежали на столе в станционной комнате, под яркой лампой, разложенные стопками. Большие листы миллиметровой бумаги, исписанные мелким, чёрным, абсолютно ровным почерком. Чертежи. Формулы. Графики. Рисунки осциллограмм, нарисованные от руки с такой тщательностью, что линия каждого сигнала казалась начертанной рейсфедером. Технические характеристики, таблицы, ссылки на документы, цитаты из них, номера приказов, названия институтов. Всё это было сделано человеком, который привык делать аккуратно, потому что от аккуратности зависела жизнь.

Хартвелл не понимал ни слова из того, что видел. Но он понимал, что это такое.

Он взял в руки один лист и стал рассматривать. По краю шла тонкая линия, проведённая линейкой. Внизу, мелко, стояла пометка: лист 17. Он провёл пальцем по бумаге. Она была слегка шероховатой, плотной, дорогой. Бумага, которую в Советском Союзе берегли.

Он подумал о том, сколько ночей понадобилось этому человеку. Не днём, не на работе, не там, где можно было бы заметить. Дома. На кухне. Или в той комнате, где спал сын. Писал от руки, чтобы никто не мог проследить машинку. Рисовал, перепроверял, переписывал заново, если сбивалась линия. И всё это время ходил на работу, возвращался, ужинал, смотрел телевизор, слушал жену.

— Дэн, — сказал Бек. Он стоял в дверях. — Ты как?

— Нормально.

— Они говорят, что это... Я не знаю, как сказать.

— Что?

— Что мы не ожидали ничего подобного.

Хартвелл кивнул. Положил лист на место.

— Я знаю.

— Они довольны, — сказал Бек. — Центр. Телеграмма пришла час назад. Одно слово: «Отлично».

— Одно слово, — повторил Хартвелл.

Бек постоял ещё и вышел. Хартвелл остался один.

Он подумал: теперь они будут просить больше. Не потому что жадные. Потому что материал настолько ценен, что любая пауза, любое «хватит» будут стоить дороже, чем риск. И человек, который это понимает, согласится. Потому что для него отказ был бы поражением.

Он вспомнил, что в записке, которую передали ему в первые дни, было слово: отчаяние. Но сейчас, глядя на эти листы, он видел нечто другое. Не отчаяние. Решимость. Такую, какую нельзя объяснить ни деньгами, ни идеологией, ни злостью.

Что это было? Он не знал. И, может быть, никогда не узнает.

Через неделю, вечером, в дверь квартиры Хартвелла постучали.

Он открыл. На пороге стоял сосед, молодой французский дипломат по фамилии Мерсье. Он держал в руках почту, которую по ошибке принесли ему, и неловко улыбался.

— Это ваше, — сказал он. — Письмо.

Хартвелл взял конверт. На нём был штамп международной почты. Обратный адрес: Арлингтон, штат Виргиния. Почерк Ли.

Он вскрыл конверт прямо в коридоре, пока Мерсье что-то говорил о погоде. Внутри был один лист.

Дэн. Кэти спрашивает, почему ты не писал ей на Новый год. Она не жалуется, просто спрашивает. Я не знаю, что ей отвечать. Если ты можешь написать ей, напиши. Просто несколько строк. Она хранит все твои письма в шкатулке, которую ты ей прислал в прошлом году. Ли.

Хартвелл прочёл письмо дважды. Потом аккуратно сложил его и убрал в карман.

— Что-нибудь не так? — спросил Мерсье.

— Нет, — сказал Хартвелл. — Всё в порядке. Просто семейное.

Он закрыл дверь.

Некоторое время он стоял в темноте коридора, прислонившись спиной к стене. Потом прошёл в комнату, зажёг лампу, достал из ящика письменного стола листок бумаги и ручку.

Он написал: «Дорогая Кэти».

Остановился.

Что он мог ей написать? Что работает с цифрами? Что в Москве идёт снег? Что человек, о котором он никому не может рассказать, в эту минуту, возможно, сидит где-то на кухне и рисует линии на миллиметровке? Что он сам не знает, на чьей стороне сегодня честнее быть: на стороне тех, кто идёт на риск, или тех, кто его предотвращает?

Он написал: «У нас идёт снег. Я думаю о тебе».

Отложил ручку. Потом взял её снова и добавил: «Береги шкатулку».

Глава 6. Смета значимости

Москва, февраль 1979 – февраль 1980

Допуск Хартвеллу оформили в феврале, без церемоний, в комнате без окон, за пять минут. Шеф положил перед ним лист, где значилось одно слово, и сказал: «Читайте».

Слово было «Сфера».

Остальное он знал уже и без листа. Как человек, читавший шесть записок и три десятка других документов, он давно сложил в уме портрет, и ему казалось, что имя, адрес и должность ничего не прибавляют. Он ошибался. Знание имени оказалось тяжелее знания сути. Пока человек был «автором записок», он был загадкой, с которой можно было работать как с задачей. Когда у него появилась фамилия, возраст, жена и сын, с ним нельзя было работать иначе, как с человеком.

— Вы допущены как резервный офицер, — сказал шеф. — Это значит, что в случае нужды, если основные не смогут оторваться от слежки, вы выйдете на встречу.

— Вы говорили иначе.

— Я передумал.

— Передумали?

— Вернее, передумал Вашингтон. Нужно, чтобы у системы было не меньше четырёх запасных. Один человек не может каждый раз быть чистым. — Шеф помолчал. — Но вас я на улицу не выпущу. Вы будете читать, оценивать и быть тем, за кем ходят. Я же обещал говорить вам всё. Вот я говорю.

Хартвелл кивнул.

— Спасибо.

— Не за что, — сказал шеф. — Это не любезность. Это расчёт.

Он посмотрел на Хартвелла с той усталостью, которую тот давно научился узнавать.

— Скажу прямо. Я не знаю, правильно ли это, держать вас внутри и снаружи одновременно. Но вы единственный из нас, с кем у них уже налажен контакт. Если я вас уберу, они подберут другого. Если оставлю, они продолжат ходить за вами. Во втором случае я хотя бы знаю, куда они смотрят.

План связи принесли в конце месяца. Хартвелл прочёл его вечером, при настольной лампе, и ему показалось, что он читает не операционный документ, а расписание церковных служб.

Раз в месяц, в день, число которого совпадало с номером месяца (первого января, второго февраля, третьего марта), с шести до восьми вечера Сфера должен был находиться у телефона. Ему могли позвонить по «неправильному номеру». Имя, которое назовёт звонящий, определяло действие: «Ольга», «Анна» или «Нина» означало один из трёх условных тайников, а «Валерий» личную встречу через час в заранее оговорённом месте. Раз в месяц, в день, равный номеру месяца плюс пятнадцать (восемнадцатого марта, девятнадцатого апреля, двадцатого мая), Сфера выходил к одному из нескольких условных мест, ждал пять минут и уходил. Если на встречу приходил незнакомый офицер, существовали пароль и отзыв.

Хартвелл прочёл всё это трижды и подумал: это не операция. Это литургия. Кто-то в Вашингтоне придумал обряд, в котором каждое действие должно совершаться ровно так и ровно тогда, чтобы в случае обвала не осталось ни одной случайности.

Он вспомнил слова одного старого сотрудника: агент живёт не на деньги и не на идеологию. Он живёт на расписание. Расписание делает вещи невероятные обыденными. Человек, который идёт в магазин в восемнадцать-ноль-ноль, никому не кажется подозрительным. Подозрительным становится тот, кто в магазин не идёт.

В феврале в тайник у дома Сфера лёг пакет в грязной варежке: камера размером со спичечный коробок, экспонометр, инструкция. Хартвелл не присутствовал. Но он знал этот ритуал: проверка маршрута, выход, закладка, возвращение. И знал, что от варежки до первого снимка пройдёт не меньше трёх недель.

Второй личный контакт состоялся в апреле. Пятнадцать минут на ходу, пять катушек плёнки и свыше пятидесяти страниц рукописных записок. Среди них была та, которую позже Хартвелл читал в станции до рассвета.

Это было деловое предложение. Именно так: не просьба, не жалоба, не исповедь, а предложение. Автор писал, что готов передавать информацию в течение двенадцати лет, и разделил этот срок на семь этапов. За каждый этап он хотел получить фиксированную сумму. Первый этап, по его мнению, уже завершён, потому что январская передача, плюс всё, что было до неё, покрывали первую часть плана. Он ставил в упрёк американцам, что полтора года, потраченные на попытки пробить стену недоверия, остались без компенсации, и называл цифры в десятках тысяч рублей.

Хартвелл читал это, как читают любой контракт: по вертикали, глазами юриста. Когда он дошёл до конца, ему стало неловко, и он не сразу понял почему. Потом понял. Он ожидал от этого человека исповеди. А получил смету.

— Он просит денег, — сказал Бек.

— Он просит оценки, — поправил Хартвелл.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Деньги можно потратить. Оценку нет.

В примечаниях, уже ближе к концу, автор объяснял свою мысль отдельно. Он писал, что не принял бы предложения ни за какую сумму от китайского посольства, например. Спрашивал самого себя: может быть, Америка заворожила его? И отвечал: нет, на это у него не хватило бы ни фантазии, ни романтизма. Но по некоторым признакам он пришёл к выводу, что предпочёл бы жить там. Он не альтруист. Вознаграждение для него это не только деньги. Это, в ещё большей степени, оценка важности его работы.

Хартвелл дочитал и отложил лист.

Оценка важности. В этой профессии давно знали, что платят не за информацию, а за признание: человек, который приносит документы, хочет, чтобы кто-то на другом конце понимал, чего ему это стоит. Деньги были только способом выразить понимание в цифрах. Он вспомнил Вихрева и поймал себя на неприятной симметрии. Вихрев тоже не платил. Он слушал, наклонив голову, и выражал интерес. И в обоих случаях товаром было не то, что называлось товаром.

Шеф и Вашингтон торговались до осени. Одни не хотели давать человеку слишком много наличных, опасаясь, что он начнёт швырять деньги и тем самым выдаст себя. Другие понимали: отказ в деньгах будет воспринят как отказ в признании. Сам автор уверял, что покупки у него будут разумными. Он мог бы купить машину и дорогую дачу, но не хочет ни того, ни другого. Только когда сыну исполнится пятнадцать или шестнадцать, возможно, машину он всё-таки возьмёт.

Хартвелл прочёл эту строку дважды. Когда сыну исполнится пятнадцать. Человек планировал жизнь на двенадцать лет вперёд. Человек, который, как все они знали, мог не дожить до весны.

В мае пришли две новости, не связанные друг с другом.

Первая пришла по закрытому каналу: в Вашингтоне состоялся трёхдневный семинар для потребителей информации Сферы. Присутствовали аналитики из гражданских и военных ведомств. Шеф зачитал сообщение вслух, и в комнате наступила тишина. Военные заявили, что полученные данные сэкономили им до пяти лет разработок.

— Пять лет, — сказал Бек.

— До пяти, — поправил шеф.

— Чьих?

— Наших. Не их.

Хартвелл подумал: и чьих это будет стоить. Но вслух не сказал. Он знал, что любое число, названное в таком контексте, становится аргументом за продолжение, и никто в Вашингтоне не скажет: «Это слишком хорошо, остановимся». Ценность информации создавала давление на осторожность. Чем лучше был источник, тем настойчивее требовали новых передач, тем выше становился риск. Это был закон. Он не имел решения, только равновесие.

Вторая новость была совсем другой.

В последних числах мая из посольства сообщили, что микроволновое облучение здания прекратилось. Без письма, без дипломатической ноты, без извинений. Просто в один из дней приборы показали ноль.

Эл вынес на крышу свой прибор, и они с Хартвеллом стояли на западной стороне, над Новинским бульваром, на ветру, пахнущем тополями и бензином. Стрелка не дрожала.

— Двадцать шесть лет, — сказал Эл.

— Почему?

— Если бы я знал. — Эл убрал прибор в футляр. — Версий две. Либо им больше не нужна эта штука. Либо они получили то, что хотели.

— Что?

— Не знаю. Но если они двадцать шесть лет облучали здание и вдруг перестали, значит, что-то в их расчёте изменилось. Или в нашем. — Он пожал плечами. — Раньше я думал, что понимаю этот город. Теперь не уверен.

Хартвелл смотрел на дома по другую сторону бульвара. Серые, прямоугольные, равнодушные.

Он не стал говорить, что подумал сразу. Что в Москве даже прекращение враждебности выглядело как ход.

В июне советская камера уступила место японской.

Хартвелл узнал об этом из доклада о проявленных плёнках. Мини-камера, переданная в феврале, оказалась капризной. Ей не хватало света. Она требовала особой точности в положении руки. Лёгкий щелчок затвора слышался за стеной. Результат: кадры расплывались, как лица в плохом сне.

Сфера написал об этом сам, подробно и без жалоб: чтобы поймать нужную высоту для съёмки, ему приходилось подкладывать книги стопкой на стол, потому что камеру нужно было держать на определённом расстоянии от документа. Он предлагал заменить миниатюру обычным тридцатипятимиллиметровым аппаратом.

Хартвелл прочёл это и представил себе кухню. Девятый этаж. Обеденный час: жена на работе, сын в школе. На столе стопка книг, на ней аппарат, под ним лист из институтского сейфа. Человек пятидесяти двух лет, в рубашке с закатанными рукавами, склонившийся над столом, как над чертёжной доской. Щёлк. Страница. Щёлк. Страница. Он должен успеть вернуть всё до конца обеденного перерыва.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner