
Полная версия:
СФЕРА
Хартвелл подписал её не потому, что убедился. Потому что понимал: у каждой стороны в этом споре есть своя правда. И что единственный способ узнать, чья она, заплатить за это.
В Вашингтоне, как ему потом рассказали, телеграмма вызвала долгие споры. Одни читали её как просьбу о риске. Другие как свидетельство, что станция начинает терять осторожность. Среди тех, кто мог повлиять, нашёлся человек, который сказал: нельзя повторить ошибку шестидесятых, когда отвергали настоящих и принимали подставных. Нашёлся и другой, возразивший: нельзя повторить ошибку семидесятых, когда терпели потери, которых можно было избежать.
Оба были правы. Это и было самое неприятное.
Был ещё термин, который в этих спорах звучал чаще других и который Хартвелл про себя ненавидел: корм для кур, по-английски chicken feed. Так называли подлинную, но малоценную информацию, которую контрразведка скармливает противнику, чтобы создать доверие к подставному источнику. Настоящие документы, настоящие схемы, но уже устаревшие, уже известные или просто неважные. Фальшивку можно проверить и разоблачить. Корм для кур проверку выдерживает, потому что он настоящий.
Вопрос был не в том, подлинны ли две страницы. Вопрос был в том, сколько они стоят. Если мало, то они либо корм, либо автор действительно знает немного. Если много, то слишком опасно для обмана, и значит, автор настоящий.
В январе пришёл ответ.
Ответ был двух строк.
ПО-ПРЕЖНЕМУ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ. ОЦЕНКА ПРЕДСТАВЛЕННОГО ОБРАЗЦА: ИНТЕРЕСНО, НО НЕ НАНОСИТ СЕРЬЁЗНОГО УЩЕРБА ПРОТИВНИКУ. ПРИЧИНЫ ОСТАЮТСЯ ПРЕЖНИМИ.
Шеф положил листок на стол, не комментируя.
— «Прежние причины», — сказал Хартвелл.
— Неделю назад, — сказал шеф, — советская сторона объявила одного из наших дипломатов персоной нон грата. Не сотрудника станции, другого. Но Вашингтон не разделяет такие вещи. И в прошлом году мы отправили домой двух офицеров, потому что их агенты были раскрыты.
Он замолчал. Хартвелл знал, что за этим стояло. За этим стояло лето 1977 года, комната без окон, серые лица, имя, которое ему так и не назвали. Нельзя было, не потеряв лица, просить у Вашингтона права рисковать ещё одним человеком в Москве, пока рана не закрылась.
— Они правы, — сказал Хартвелл.
— Да.
— И не правы.
— Тоже да.
Шеф встал и подошёл к стене, к которой, как и прежний, повернулся лицом. Хартвелл понял, что это не случайность, а привычка: все, кто работал в этой комнате без окон, рано или поздно поворачивались к стене.
— Знаете, что меня больше всего беспокоит? — сказал шеф. — Не решение Вашингтона. Он ведь в чём-то прав. Меня беспокоит, что он, возможно, настоящий. И что мы его теряем.
— Если он настоящий, он вернётся.
— Или сломается. Или найдёт другого. Или его возьмут. — Шеф обернулся. — Скажите, Дэниел. Вы бы вернулись? После трёх отказов?
Хартвелл подумал.
— Не знаю. Я боюсь, что нет.
— Вот это я и хотел услышать, — сказал шеф. — Потому что тот, кто вернулся, либо глупее вас, либо храбрее. И я не знаю, что из этого хуже.
Седьмого января Хартвелл позвонил дочери.
Это было не принято. Звонки в США из Москвы шли через телефонистку, которая ждала соединения по двадцать минут и слушала всё, что говорилось. Но Рождество в Москве не празднуют, а Кэти исполнилось девять ещё в марте, и он тогда не позвонил, потому что в тот день стоял на крыльце посольства и пытался представить, что такое день рождения.
— Алло?
— Кэти. Это папа.
— Папа! — Голос был далёким, прерывающимся, потрескивал в трубке. — Ты где?
— В Москве.
— А холодно?
— Холодно.
Он ждал, что она скажет что-нибудь ещё. Она не сказала. Была тишина, густая, как снег, с шорохом линии. Он слышал, как она дышит. Потом она сказала:
— Мама говорит, что ты работаешь с цифрами.
— Да, — сказал он. — Я работаю с цифрами.
— А это интересно?
— Иногда.
Они помолчали ещё. На линии что-то щёлкнуло. Хартвелл представил себе женщину в наушниках где-то на узле связи, которая слушала и знала, что он врёт, и записывала, что отец врёт дочери, и не придавала этому никакого значения, потому что в её работе врущие отцы были обычным делом.
— Мне пора, — сказал он.
— Хорошо. Пока, папа.
— Пока, зайка.
Он положил трубку. И понял, что не сказал ей ничего из того, что хотел.
В середине февраля пришла новость из другого источника.
Из Пентагона в Центральное разведывательное управление поступила записка. Хартвелл не видел её сам, шеф только пересказал, но по его тону было ясно: это что-то меняет. Американские военные заявляли о высоком интересе к любой информации о советской авиационной электронике и системах управления вооружением. Не вообще, а именно к такой, какой был образец автора записок.
Хартвелл вспомнил слова Прайса: Оценка нужна не для того, чтобы знать. Она нужна для того, чтобы кто-то мог отвечать за результат. Теперь у кого-то в Вашингтоне появилась бумага, под которой можно было подписаться.
Шестнадцатого февраля, в четверг, шеф сказал ему утром:
— Сегодня вечером я иду домой с женой. Это будет по обычному маршруту, мимо моего места. Я хочу, чтобы вы были рядом. Не близко. Посмотрите, нет ли чего.
— Он выйдет?
— Не знаю. Но если выйдет, я хочу, чтобы кто-то видел всё со стороны.
Хартвелл ушёл с работы раньше обычного, пересёл на другую машину, сделал два лишних круга по бульварам и поставил её у обочины метрах в ста от нужного места, с видом на тротуар. Он просидел там сорок минут в темноте и холоде, держа в руках термос с остывшим чаем.
Шеф с женой вышли в начале седьмого. Вышли из ворот, прошли вдоль стены, остановились у машины. Жена что-то говорила, шеф кивал. Всё выглядело самым обычным образом. Вечерняя Москва, семейная пара, фонари. Хартвелл следил за прохожими, не отрывая глаз. Женщина с авоськой, двое подростков, мужчина в ушанке. Все шли мимо. Потом, у самой машины, один из них замедлил шаг.
Это был человек лет пятидесяти, в тёмном пальто и меховой шапке. Лицо Хартвелл не разглядел. Заметил только руки: он держал что-то обеими, прижимая к груди, как прижимают папку. Человек коротко наклонился, сказал несколько слов, сунул шефу что-то в ладонь и пошёл дальше. Ни разу не обернулся. Через несколько секунд он растворился среди пешеходов.
Хартвелл не двинулся. Сидел не дыша, смотрел на тротуар. Никто не побежал вслед. Никто не вышел из подъезда. Никто не сменил темп. Ни наружка, ни кто бы то ни было другой. Тротуар жил своей жизнью, как будто ничего не случилось.
Либо это значило, что человек пришёл один и ушёл один.
Либо это значило, что за ним смотрели откуда-то, откуда Хартвелл не мог видеть.
Он выпил остывший чай до конца. Потом завёл мотор.
Записка, которую получил шеф, была короткой и дерзкой.
Хартвелл прочёл её в тот же вечер, в комнате без окон, под жёлтой лампой. Автор писал, что попал в замкнутый круг: по соображениям безопасности он боится написать о себе слишком много, а без этого американцы по тем же соображениям боятся с ним связаться, опасаясь провокации. Предлагал выход. Он называл номер своего домашнего телефона, но не целиком: без двух последних цифр. Эти две цифры он покажет в определённый день и час на определённой автобусной остановке: будет стоять в очереди с двумя кусками фанеры, на каждом по одной цифре.
— Господи, — сказал Бек.
Хартвелл молчал.
Это было умно. Это было до неприличия умно. Человек придумал способ сообщить информацию так, чтобы её нельзя было перехватить, потому что она существовала только в одном месте и в одно время. Ни бумаги, ни следа, ни улики. Две цифры на фанере. Кто увидит, тот и знает.
И в этой же умности была ловушка.
Потому что человек, способный придумать такое, либо был невероятно изобретателен, либо имел за спиной организацию, которая умела придумывать. И Хартвелл не мог решить, чьё из двух умений нужнее для данной операции.
Операцию проводили через два дня. Он снова был на подстраховке. Он снова ничего не видел. Видела жена шефа, которая проехала мимо остановки на машине, не останавливаясь, и разглядела в очереди человека с фанерками. Она запомнила цифры. Потом мы получили телефон целиком.
Хартвелл не был там. Но когда он услышал, как это произошло, ему стало так плохо, что пришлось выйти в коридор. Не от страха, а от чего-то другого. От мысли о человеке, который стоит в очереди на остановке, держа в руках две фанерки, в зимнем пальто, в толпе, со знанием, что любой из пятнадцати людей вокруг может быть из КГБ. Который стоит и ждёт, пока мимо проедет женщина. Пока она увидит. Пока он сможет уйти.
Сколько нужно было мужества, чтобы просто стоять в очереди?
Двадцать шестого и двадцать восьмого февраля в телефонной будке на окраине Москвы один из офицеров станции, тщательно проверившись, набирал домашний номер Заявителя. Оба раза ответила женщина.
Звонки пришлось прервать.
Хартвелл узнал об этом задним числом. Но вот что он узнал раньше: за два дня до первого звонка шеф вызвал его и сказал:
— Дэниел, сделайте одолжение. В понедельник и в среду вечером прогуляйтесь по городу. Не по обычному маршруту, а так, как вы это делаете, когда у вас дела. Пройдите через центр. Сделайте несколько остановок. Посмотрите витрины.
— Зачем?
— Хочу, чтобы они видели вас.
Хартвелл посмотрел на него.
— Они и так меня видят. Каждый день.
— Но не так, — сказал шеф. — Не как человека, у которого дела.
Он замолчал. Хартвелл молчал тоже. Он понимал, что ему предлагают что-то сделать, и не спрашивал, что именно. И не потому, что не хотел знать, а потому, что был уверен: ответ ему не понравится.
В понедельник он сделал, как просили. Шёл долго, кружил по переулкам, останавливался у витрин, один раз зашёл в гастроном и вышел с пустыми руками. Наружка шла за ним. Не двое и не трое, а пять, шесть человек, сменявших друг друга. Он насчитал две машины. Он никогда не видел такой плотности. Он ходил по городу, ощущая себя ёлочной игрушкой в чужой руке.
В среду он повторил.
Только вечером, лёжа в темноте на диване, он сложил цифры. Двадцать шестое. Двадцать восьмое. Звонок из телефонной будки на окраине, у которой ни одного свидетеля, потому что весь резерв Седьмого управления в эти вечера ходил по центру за американским экономистом, который был так подозрительно занят.
Он не был сердит. Скорее почувствовал себя усталым. Он понял, что его использовали, и понял, что сам себе дал на это согласие. Не словами, а молчанием. Тем, что не спросил.
На следующий день он зашёл к шефу.
— Вы использовали меня, — сказал он.
— Да.
— Как приманку.
— Как отвлечение, — поправил шеф. — Это разные вещи, хотя звучат одинаково.
— Вы могли спросить.
— Если бы я спросил, вы бы ответили «нет». А если бы согласились, то ходили бы иначе. Они бы почувствовали. — Шеф смотрел на него прямо. — Дэниел, я не горжусь этим. Но у меня был выбор: либо один человек будет два вечера ходить по городу, ничего не зная, либо двое будут рисковать, зная всё. Я выбрал первое.
— Вы выбрали за меня.
— Да.
Они стояли друг против друга. Хартвелл вдруг осознал, что гнев в нём есть, но он не направлен на шефа. Он направлен на что-то более широкое, на всю эту систему, где добро и зло определяются не намерениями, а расчётом: как распределить риск, чтобы цена оказалась минимальной.
— Если бы с ним что-то случилось, — сказал он, — по моей вине...
— Не по вашей, — перебил шеф. — По моей.
И в этот момент Хартвелл понял: шеф не извиняется. Он просто констатирует факт. Тот самый, о котором Хартвелл мог бы сам догадаться, если бы захотел: человек, который принимает решения, не имеет права на чистую совесть. Это не привилегия. Это плата.
Первого марта человек снова вышел.
На этот раз он передал не клочок бумаги, а целую пачку: одиннадцать страниц, исписанных от руки мелким, ровным почерком. Шеф разложил их на столе. Хартвелл стоял за его плечом.
Первые три страницы были посвящены технике: детальное описание систем, которыми занимался автор, чертежи, цифры. Следующие несколько страниц были об операции: как он нас искал, почему боится, чего не хочет. А дальше, на девятой странице, шла фраза, от которой у Хартвелла зашумело в ушах.
Автор называл себя.
Полное имя. Адрес. Место работы. Должность. Он писал: годами я ходил по улицам, высматривая машины с дипломатическими номерами. Десятки раз возвращался, не передавая ничего, потому что условия были неблагоприятны. Теперь я почти в отчаянии. Если и на этот раз не будет положительного ответа, я прекращу попытки.
Он жил в девятом этаже дома в четырёхстах метрах от посольства. В четырёхстах метрах, думал Хартвелл. Столько нужно пройти, чтобы дойти до ворот. Всё это время он жил рядом.
— Теперь у нас есть имя, — сказал шеф.
— Да.
— Если это подстава, то самая дерзкая за всю мою службу. Потому что КГБ никогда не называет настоящее имя своих людей. Даже подставных.
— Это и есть ответ, — сказал Хартвелл.
— Какой?
— Если имя настоящее, то он либо искренен, либо готов умереть за свою искренность. Если ненастоящее, то мы рано или поздно это выясним. Но в обоих случаях он поставил на кон всё, что у него есть. А человек, который ставит всё, даёт нам одно: основание принять его всерьёз.
Шеф посмотрел на него.
— Вы это сами придумали?
— Нет. Это Прайс.
— Прайс, — повторил шеф и вдруг слегка улыбнулся. — Хороший был человек. Жаль, что ошибся.
— В чём?
— Он сказал, что вы напишете документ, за который никто не отвечает. А вы написали документ, из-за которого мы пошли на риск.
— Я не рекомендовал идти.
— Вы рекомендовали не терять человека, — сказал шеф. — Это то же самое.
Хартвелл хотел возразить. Не успел.
Вечером пятого марта, в воскресенье, из будки у Большого театра, где под колоннадой горели жёлтые фонари и в морозном воздухе стоял запах горелого снега, в Москве позвонили по номеру домашнего телефона человека, у которого были имя, адрес и должность.
Звонок пришёлся на десять вечера. Позвонил офицер, который представился «Николаем». Трубку взял тот, кого ждали.
Хартвелл при этом не присутствовал. Он узнал подробности позже, и не от шефа, а из копии доклада, которую ему дали на ночь для оценки качества разговора. Разговор был коротким. «Николай» подтвердил, что материалы получены. Он сказал, что американская сторона заинтересована. Он добавил, что с ним свяжутся.
Человек на том конце провода сказал: Благодарю вас.
И всё. Три слова.
Прочитав доклад, Хартвелл долго сидел неподвижно. Потом положил папку, подошёл к окну своей квартиры и отодвинул штору. Внизу, под фонарём, на скамейке никого не было: наружка в воскресенье отдыхала. Двор был пуст. На ветках лежал серый снег, подтаявший за день и схваченный за вечер.
Он подумал: теперь он наш.
А потом подумал: нет. Теперь мы его.
Это была другая формула. Он не был уверен, что она точнее. Но она была честнее.
Потому что у человека с фанерками остались жена, сын и девятый этаж дома в четырёхстах метрах от посольства. А у них, у американцев, не осталось ничего, кроме новой строки в отчёте и нового слова в картотеке.
Бек вчера принёс из архива карточку. Присвоили псевдоним: «Сфера». Хартвелл смотрел на неё долго. Слово казалось странным, круглым, замкнутым. Он подумал, что подходит: у сферы нет углов, за которые можно зацепиться, и нет входа, через который можно попасть внутрь.
Он погасил свет. В темноте за окном было слышно, как где-то далеко, за домами, грохочет трамвай.
Глава 5. Рукавица
Москва, август 1978 – январь 1979
Тайник сделали двадцать четвёртого августа, в четверг. Это был день, когда в Москве не происходило ничего.
Хартвелл потом не раз думал об этом. Операция, которая стоила месяцев споров, нескольких телеграмм в день и одной бессонной ночи шефа над схемой, ради которой переписывали маршруты и пересчитывали смены наружки, заняла несколько минут, и никто в городе ничего не заметил. Дворник подметал двор. Женщины стояли в очереди за арбузами. Над крышами висело то жаркое, мутное небо, какое бывает в конце московского лета, когда ты уже устал от тепла, но ещё не готов к холоду.
В тот день он получил задание, которое мог бы выполнить любой стажёр: нарисовать на листе календарь. Календарь, в котором по дням и часам будет видно, когда Седьмое управление КГБ перебрасывало силы с одного объекта на другой. Он вёл этот календарь с зимы, помечая каждую крупную смену, каждый всплеск плотности. Теперь по нему выбирали час.
— Среда или четверг, — сказал шеф, глядя на лист. — Я ставлю на четверг.
— Почему?
— По средам у них собрания.
— Откуда вы знаете?
— Не знаю, — сказал шеф. — Просто смотрю на ваш график.
Хартвелл посмотрел тоже. Он не заметил закономерности. Но шеф, возможно, видел то, чего не видел он, или просто хотел, чтобы так было. Решение приняли в тот же вечер.
Решение о тайнике принял не шеф. Его принял Вашингтон.
Шеф хотел встречи. Не абстрактной, а живой: чтобы офицер вышел на улицу, подошёл к человеку и сказал: мы вас слушаем. Он писал об этом в нескольких телеграммах, в разных формулировках, с разной степенью настойчивости. Штаб-квартира отвечала, что личный контакт в Москве слишком опасен. Лучше безличный: оставить для агента материалы в месте, где ни один американец не окажется рядом с ним, и пусть он сам решает, когда забрать.
Хартвелл прочёл эту переписку и понял её логику. Тайник был безопаснее для американских офицеров. Он оставлял меньше следов, не требовал одновременного присутствия двух людей, не создавал свидетелей. Но он создавал одиночество. Человек, которому передали пакет через тайник, оставался наедине с пакетом. Без голоса, без лица, без возможности спросить: правильно ли я понял.
Позже он узнает, что именно так и работали советские агенты ЦРУ в Москве: по инструкции, через тайники, годами не видя своих кураторов. Но в августе 1978 года он ещё этого не знал и просто чувствовал, что что-то не так в самом принципе.
Двадцать четвёртого августа офицер, которого в станции называли «Николаем», позвонил Заявителю из телефонной будки и назвал место. Рядом с другой телефонной будкой, около дома, где тот жил, лежала грязная рабочая рукавица.
Об этой рукавице Хартвелл думал потом много раз.
Выбрал её не он. Выбрал отдел технических служб. Грязная, мятая, пропахшая цементом, ничем не примечательная, такая, какие валяются на любой стройке. Никто не поднимет, никто не заинтересуется. Внутри лежал пакет: записка с инструкциями, список вопросов, которые американцы хотели задать, лист копировальной бумаги для тайнописи и три заранее написанных безобидных письма, на обороте которых можно было писать невидимыми чернилами. И блокнот одноразовых шифров, чтобы закрыть самое важное от посторонних глаз.
Блокнот в последний момент добавили по настоянию шефа. Хартвелл знал об этом из внутренней переписки. Шеф настоял, и это было правильным решением, и Хартвелл ещё раз отметил про себя, что новый начальник умеет делать то, чего не умел прежний: принимать быстрые решения, не отгораживаясь от них сомнением.
Они не знали, подберёт ли человек рукавицу. Не знали, поймёт ли. Не знали, останется ли жив через неделю.
Больше всего Хартвеллу запомнилось то, что никто из них ничего не мог сделать. Не оставалось ни одного действия, ни одной проверки, ни одного шага. Только ждать. Человек, который неделями ходил по улицам в поисках американской машины, теперь должен был сам решить, брать ли рукавицу.
Он взял.
Первое письмо пришло в середине сентября.
Оно пришло не в Москву. Оно прошло через весь советский почтовый аппарат, миновало все проверки и осело на адресе в одной из европейских столиц, который контролировало ЦРУ. Самое обычное письмо: две страницы бытовых новостей, поздравления с праздником, просьба прислать лекарства для тёти. Никаких намёков.
Когда химики проявили оборот листа, на нём обнаружился текст.
Хартвелл не видел его сам. Он видел только пересказ, который через день пришёл в станцию, и то в сильно урезанном виде, потому что допуск к первоисточнику имели единицы. Но этого хватило. В письмах содержались сведения о новой советской радиолокационной системе разведки и наведения для самолётов, результаты испытаний радаров, состояние работ над прицелами для нескольких перспективных машин. Всё это излагалось плотно, технически, без единого лишнего слова. Автор писал так, как пишут люди, которые привыкли не объяснять, а перечислять.
Но было и другое, что обратило на себя внимание. Все три письма, как сообщили химики, носили следы вскрытия. Кто-то открывал их на почте, читал, закрывал заново. Это было нормой: почту иностранных адресатов, особенно в Европе, перлюстрировали рутинно. Но невидимые чернила остались незамеченными.
Хартвелл прочитал это дважды.
Письма вскрывали. Тайнопись не заметили. Значит, человек писал так, что его почерк, его стиль, его слова выдержали проверку обыкновенной перлюстрации. Не потому, что скрывал. Потому что письма действительно выглядели безобидными. Человек, который не умел бы этого, давно был бы пойман.
Он закрыл папку и подумал: если это игра, то игра такого уровня, что мы никогда не узнаем, что она была.
Но вывод был другой, и сделали его не здесь. В Вашингтоне, в тех самых кабинетах, где полгода назад отказывали, внезапно изменился тон. Материал оказался настолько насыщенным, что осторожные начали говорить: «подделать такое невозможно». Хартвелл не был уверен. Он знал, что вопрос о подделке в таких случаях никогда не закрывается окончательно. Но он видел, как менялись интонации телеграмм, и понимал, что чаша весов качнулась.
В октябре Центр дал согласие на личную встречу.
В конце сентября, когда письма ещё не пришли, Хартвелл всё-таки поехал на дачу.
Шеф настоял. Он сказал:
— Вихрев, возможно, хочет вас вербовать. Возможно, просто присматривается. В любом случае нам лучше знать, как он работает. Вы поедете.
— Вы же сказали, что нет.
— Я говорил в июне. Тогда у нас был другой расчёт. Сейчас у нас на руках то, что нужно защищать. Если КГБ потеряет интерес к вам, он найдёт другого. А мне нужен тот, кого я знаю.
Это была логика. Хартвелл принял её.
Дача находилась в тридцати пяти километрах от Москвы, в пределах сорокакилометровой зоны, за которую иностранные дипломаты без особого разрешения выезжать не могли. Он заранее уведомил МИД, и уведомление приняли без возражений. Это само по себе было странно: обычно такие просьбы тормозились. Здесь же всё прошло гладко. Хартвелл отметил это в уме и пошёл дальше.
Дачный посёлок стоял в берёзовом лесу, с покосившимися заборами, сараями, грядками, на которых ещё держались последние астры. У калитки его ждал Вихрев в вязаном свитере, без галстука, с садовыми ножницами в руке, как будто только что отложил их.
— Даниил Иванович. Вы приехали.
— Вы приглашали.
— Приглашал. Но не был уверен.
Они прошли по дорожке. Дом был старый, деревянный, с верандой, которую, видимо, красили в разные годы разной краской. Жена Вихрева, Лидия Петровна, женщина лет сорока, с лицом человека, привыкшего к тому, что за спиной у неё кто-то решает вопросы, встретила его в переднике и тут же усадила за стол. На столе стояли банки с вареньем, домашний хлеб, огурцы, графин с чем-то прозрачным.
— Крыжовник, — сказал Вихрев. — Как обещал.
За обедом говорили о пустяках. О погоде. О цене картошки на рынке. О том, что зимой в Москве трудно с яблоками, а на даче они гниют, потому что не успевают собрать. Хартвелл слушал, кивал, ел крыжовник, который оказался горьким и сладким сразу. Он следил за каждым словом и не находил ничего.
Только когда женщины ушли на кухню, Вихрев откинулся на спинку стула и сказал, не глядя на него:
— Вы думаете, что я из КГБ.
Хартвелл не ответил.
— Это не вопрос. Я знаю, что вы так думаете. Все иностранцы думают так про всех, кто с ними разговаривает. Это нормально. — Он налил себе из графина. — Не буду врать: я действительно из тех мест. Не отвечаю на вопрос, где именно. Вы и так понимаете.
— Вы очень откровенны.
— Я устал не быть откровенным. — Вихрев усмехнулся. — Вы знаете, я вам скажу одну вещь. Я верю в нашу систему, как жилец верит в дом. Он течёт, он скрипит, в нём нет лифта, кто-то наверху топит соседей. Но это дом, где живут мои дети. Если я начну сомневаться в стенах, на чём мне стоять?
— Это честная формула.
— Это единственная, которая у меня есть. — Он поднял стакан. — Давайте за то, чтобы стены стояли.

