Читать книгу СФЕРА (Константин Погудин) онлайн бесплатно на Bookz
СФЕРА
СФЕРА
Оценить:

4

Полная версия:

СФЕРА

Константин Погудин

СФЕРА

Роман «Сфера» — художественное произведение. Герои и сюжетные линии вымышлены; реальные лица и события упоминаются в пределах открытых исторических источников. Что в каждой главе основано на документах, а что придумано, указано в приложении «Комментарии: факт и вымысел» и в «Исторической справке».

Глава 1. Записка без подписи

Москва, февраль 1977

Февраль в Москве не наступает, а выживает январь, как неплательщика-квартиранта: медленно, с отвратительной настойчивостью, без права апелляции.

Дэниел Хартвелл вышел из дома на Садово-Самотёчной в без десяти восемь и сразу почувствовал, как мороз берёт его за ноздри. Минус девятнадцать. Дворник в ватнике скалывал лёд с тротуара перед подъездом. В этом доме жили одни иностранцы, и скалывал он старательно, как человек, которому за это платят хорошо, но не за одно только скалывание. Хартвелл кивнул ему. Дворник кивнул в ответ, не поднимая глаз. Обычный утренний ритуал.

В доме для иностранцев, в квартире иностранца, у иностранной жены или без неё, всё, что можно было услышать, слушали. Хартвелл знал это не как факт, а как климат. О климате не думают, его просто учитывают при выборе одежды.

Он шёл к посольству пешком. Не потому, что любил ходить, а потому, что маршрут можно было менять, и в этой смене была вся его свобода. Сегодня он пошёл бульварами: мимо катка, где под лампами скользили закутанные детские фигурки, и дальше, вниз, к Новинскому. За спиной, метрах в сорока, как всегда, брёл человек в сером пальто и пыжиковой шапке. Хартвелл не оборачивался. Он давно перестал оборачиваться: наружка (так в обиходе называли сотрудников наружного наблюдения, Седьмого управления КГБ) не обижалась на невнимание, но и не поощряла любопытства.

Пятый месяц, думал он. Этого человека, или его брата, или двоюродного брата, он видел уже пятый месяц подряд. Они менялись, как караул, но Хартвелл научился узнавать не лица, а походку: носок, поставленный чуть внутрь, привычку на перекрёстках глядеть не на светофор, а на витрины. Профессиональная привычка. Он иногда ловил себя на мысли, что знает этих людей лучше, чем своих коллег по посольству.

Он был вторым секретарём по экономическим вопросам. Так сообщала его визитка, его аккредитационная карточка и его легенда. Легенда была скучной, как почти все удачные легенды: он действительно читал Госплан, действительно ходил на брифинги в Министерство внешней торговли и действительно писал в Вашингтон каждую неделю о том, что советская экономика плохо справляется с планами по зерну. Это была правда, которую он любил в себе меньше всего, потому что её же было удобнее всего держать на виду.

Слева от него вырос посольский фасад: серая коробка в десять этажей, в которой с некоторых пор нельзя было просто открыть окно. С февраля прошлого года на западной стороне стояли экранирующие сетки: мелкая металлическая вуаль на окнах, которая должна была защищать сотрудников от того, чего нельзя было ни увидеть, ни потрогать. Микроволны. Шесть лет назад Хартвелл не поверил бы, что подобное возможно. Теперь он принимал это как погоду: советская сторона, судя по всему, что-то излучала на здание с крыши соседнего дома. Зачем, оставалось предметом споров. Одни считали, что так включали подслушивающие устройства, спрятанные в стенах. Другие подозревали эксперимент. Третьи, самые осторожные, не подозревали ничего и просто заказали рулон алюминиевой фольги для спальни.

У ворот, как всегда, стояли двое милиционеров в серых шинелях с цигейковыми воротниками. Они смотрели не на людей, а на номера машин. Дипломатический номер с кодом «004» означал США. Они знали все такие номера наизусть, как маршрутку или как собственную фамилию.

Хартвелл прошёл мимо. Внутри его ждали советские служащие посольства: гардеробщица, уборщицы, телефонистки, шофёры. Все они были направлены Управлением по обслуживанию дипломатического корпуса. Все они, разумеется, были людьми с обычными судьбами и обычными зарплатами. И все, разумеется, регулярно рассказывали кому следует, кто с кем здоровался. В этом не было ни злобы, ни тайны. Это было частью архитектуры, как лестница или лифт.

Он поднялся на седьмой этаж, а потом, минуя два пролёта, спустился по боковой лестнице туда, куда не вёл ни один указатель.

Станция (так в Управлении называли резидентуру на месте) занимала несколько помещений в защищённой части здания. Окон там не было. Не потому, что кто-то очень боялся, а потому, что окно в любом помещении, где ведётся серьёзный разговор, есть дыра, а дыры закрывают.

Шеф станции сидел за столом и читал. Это было его обычное утреннее состояние: чтение. На другом конце комнаты Лэрри Бек, молодой офицер, с которым Хартвелл делил кабинет, пытался привести в порядок картотеку и ругался на плохую бумагу. На столе у Хартвелла лежала папка. Не новая: с полосой красного карандаша по корешку. Он знал, что в ней.

— Доброе утро, Дэн, — сказал шеф, не поднимая головы. — Присядь. Пришла телеграмма из Центра.

Хартвелл сел.

Телеграмма была короткой. Штаб-квартира любила короткие телеграммы, когда имела в виду длинные вещи.

МОСКВА. ТЕМА: НЕОПОЗНАННЫЙ ДОБРОВОЛЕЦ. ПО ВАШЕМУ ПЕРВОМУ СООБЩЕНИЮ И ПОСЛЕДУЮЩИМ МАТЕРИАЛАМ ОЦЕНКА ОСТАЁТСЯ ПРЕЖНЕЙ: ВЕРОЯТНОСТЬ ПРОВОКАЦИИ ВЫСОКА. НА ЗАПИСКИ НЕ ОТВЕЧАТЬ. ИНИЦИАТИВЫ НЕ ПРОЯВЛЯТЬ. КАНАЛЫ СВЯЗИ, УКАЗАННЫЕ АВТОРОМ, НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ. ПРОДОЛЖАТЬ ФИКСАЦИЮ ПОПЫТОК КОНТАКТА.

Хартвелл прочитал её дважды. Затем положил на стол и сказал:

— Он писал третий раз.

— Да, — сказал шеф. — Две недели назад. Мы пока не делаем из этого выводов.

— Мы делаем один вывод. Что мы ничего не делаем.

Шеф поднял глаза. Он был человеком лет пятидесяти, с лицом, которое могло бы принадлежать профессору математики или усталому шахматисту. Хартвелл уважал его и не понимал: два чувства, которые в этой профессии часто идут вместе.

— Дэн, — сказал шеф. — Тебе известно, сколько у нас было таких «добровольцев» за последние пять лет?

— Нет.

— Я тоже не знаю точно. Но те, которые не оказались подставой, можно пересчитать на пальцах одной руки. А те, которые оказались, привели к последствиям, которые мне лично не хочется перечислять.

Он замолчал. В комнате было слышно, как за стеной гудит вентиляция. Хартвелл не стал напоминать ему о Пеньковском: все в Управлении знали про Пеньковского. В 1963 году его расстреляли. И все знали, что с тех пор Москва оставалась самым дорогим городом мира для любого, кто хотел работать там по-настоящему.

— Я не предлагаю отвечать, — сказал Хартвелл. — Я предлагаю понять, что именно мы получили.

— Понять? — шеф слегка усмехнулся. — Три записки без подписи. Что тут понимать?

— Всё, — сказал Хартвелл.

Это был не бунт, но и не покорность. Шеф, подумав, придвинул к нему папку.

Хартвелл вернулся к столу и открыл её. Он знал содержимое наизусть, но привычка перечитывать документ, как следователь перечитывает протокол допроса, делала его чуть менее несчастным.

Первая записка датировалась январём. Некто остановил машину шефа на заправке (шеф ждал в очереди за бензином, это была единственная очередь в Москве, которую американские дипломаты были вынуждены разделять с остальными) и, пока тот смотрел на счётчик, положил на сиденье сложенный лист и ушёл.

Лист был вырван из школьной тетради в клетку, из тех, что продаются в любом газетном киоске за две копейки. Почерк был печатный, аккуратный, чуть выпрямленный: почерк человека, который привык чертить, а не писать. Русский язык хорош, лишён канцелярита и лишён же той гладкости, которую так любят иностранные переводчики в попытке подражать советскому стилю. Автор писал, что готов предоставить информацию, что хочет установить контакт и что предлагает способы связи. Среди прочего (это Хартвелл отметил с особой осторожностью) в записке были схемы: подъезд к посольству, место на улице и сигнал, который можно подать, поставив машину определённым образом.

Всё это выглядело как предложение человека, который хорошо понимает, как работают такие дела. И именно это тревожило.

Вторая записка пришла в начале февраля. Мужчина вновь подошёл к шефу, на этот раз возле машины, которую тот оставил в переулке рядом с посольством. Там были высокие сугробы, заслонявшие машину от глаз милиционеров у ворот. Мужчина, видимо, учёл это. Он сказал несколько слов, положил записку и ушёл. Содержание второй повторяло первую: желание помочь, просьба о встрече.

Третья записка пришла ровно две недели назад. Автор писал, что понимает опасения американской стороны. Он писал: возможно, вы боитесь, что это провокация. Он утверждал, что нет.

Хартвелл дочитал и положил третий лист поверх первых двух.

— Лэрри, — сказал он. — Принеси чаю.

— Хорошо, — отозвался Бек. — Или кофе?

— Чаю. Крепкого.

Бек вышел. Хартвелл сидел один и смотрел на три листа школьной бумаги, пока не зарябило в глазах.

Всё дело было в третьей записке. В первых двух человек просил. В третьей он ответил на невысказанное. Никто из американцев не сказал ему: «мы думаем, что вы можете быть подставой». Никто не отвечал вообще. И всё же он знал, чего именно они опасаются, и счёл нужным сказать об этом первым.

Такое поведение могло означать одно из двух. Либо перед ним действительно человек, который сам прошёл через эту логику: хорошо понимает, что любой подход изнутри Советского Союза выглядит как ловушка, и пытается предугадать возражения. Либо перед ним были люди из Второго главного управления КГБ (контрразведки), которые прочитали американские страхи как открытую книгу, потому что сами их когда-то и писали.

Разница между этими двумя вариантами не определялась ни почерком, ни бумагой, ни схемами. Она определялась только временем. И, возможно, ценой.

Бек вернулся с двумя чашками. Хартвелл взял свою, не поблагодарив.

— Как думаешь, Дэн? — спросил Бек. Ему было двадцать девять, он был честен, как бывают честны люди, которые ещё не вошли в профессию. — Это они? Или он?

— Я думаю, — ответил Хартвелл, — что он очень хочет, чтобы мы поняли, что это он. Что одинаково хорошо подошло бы и тому, и другому.

— Тогда как же определить?

— Никак. Пока не ответим.

— Но Центр сказал не отвечать.

— Центр сказал не отвечать, — повторил Хартвелл. — Центр прав. Это единственное правильное решение, которое можно принять, исходя из того, что мы знаем.

Он отхлебнул чай и поморщился: слишком горячий.

— Проблема в том, — сказал он, — что есть ещё одна вещь, которую мы знаем.

— Какая?

— Если он настоящий, мы его потеряем. Если мы будем молчать достаточно долго, он найдёт другого американца, или другую страну, или просто сломается. А если он настоящий и сломается, мы никогда не узнаем, что молчали не из благоразумия, а из трусости. Потому что для истории благоразумие и трусость выглядят одинаково.

Бек молчал. Хартвелл знал, что сказал лишнее. Он слишком много говорил в последнее время, особенно тогда, когда говорить было нечего.

— Простите, — сказал он. — Это был не профессиональный вывод.

— Нет, — сказал Бек. — Но он и не неверный.

Вечером Хартвелл возвращался домой другим маршрутом. Было темно, хотя шести ещё не пробило. Мороз стал злее. Он шёл дворами, потом вдоль Садового кольца, где тяжёлые троллейбусы тащили свои усы по обледенелым проводам и выпускали синие искры. Человек в сером пальто шёл за ним в тридцати метрах. Потом, на углу, его сменил другой, в ушанке и с портфелем. Этот второй был новее, и походка у него была другой.

В кармане у Хартвелла лежало письмо. Он написал его днём, между двумя телеграммами, и не отправил. Письмо дочери Кэти, которой через месяц исполнялось девять. Письма из Москвы шли девять–двенадцать дней через дипломатическую почту, и всегда оказывалось, что новости в них устарели ровно настолько, чтобы стать неловкими. Он написал ей про снег, про катки, про то, что в Москве у детей есть ватные пальто, в которых они похожи на пингвинов. Про остальное он не написал ничего, потому что остального в письме не было.

Его бывшая жена, Ли, никогда не спрашивала, чем он занят. Это был один из её способов быть вежливой, и один из способов оставить его одного.

Он остановился у витрины гастронома. Внутри стояла очередь за чем-то неопределённым, женщины в платках и мужчины в шапках с опущенными ушами, и продавщица в несвежем халате отмеряла кому-то колбасу. На стекле был налеплен плакат: «Выполним решения XXV съезда КПСС!» Красные буквы, белый фон, ровные, как ряды рекрутов. Хартвелл смотрел на этот плакат дольше, чем собирался. Потом отвернулся.

Он думал о том человеке. Не о почерке и не о схемах, а о самом человеке: о том, как он стоит на заправке в январский вечер, в тёмном пальто, с листком бумаги в кармане, и ждёт машину с номером «004». О том, как у него должны дрожать руки. Или не дрожать, и это было бы хуже: значит, он уже всё решил.

Что он видит, когда смотрит на американцев? Он видит людей, которые не отвечают. Он видит стену. И всё равно возвращается: в третий раз, а возможно, и в четвёртый.

Человек не рискует жизнью ради провокации, думал Хартвелл. Но человек, которого заставили рискнуть, рискует точно так же. А те, кто заставил, рискуют только деньгами, и деньгами не своими.

Он тряхнул головой. Он перепутал: не так он учился думать.

Дома, в квартире на третьем этаже, он включил лампу, достал письмо дочери и всё-таки положил его в ящик, под стопку старых «Известий». Потом встал у окна. Внизу, на улице, на скамейке под фонарём сидел человек в ушанке и читал газету. В такой мороз. С портфелем на коленях.

Хартвелл задёрнул штору.

Ему было тридцать восемь. Он уже знал, как это бывает: сначала профессиональное сомнение, потом личное, и в какой-то момент они перестают отличаться друг от друга. Он не знал только одного: хочет ли он, чтобы человек с заправки оказался настоящим, потому что это была бы важная разведывательная возможность, или потому что это означало бы, что в этой стране есть хоть один человек, который готов поставить на карту всё.

Второе желание не было профессиональным. Оно было человеческим. И именно оно, он это ясно понимал, делало его плохим советчиком.

Он выключил лампу.

За стеной у соседей по дому (французов, насколько он знал) что-то упало и покатилось по полу. Потом наступила тишина, и в этой тишине ему показалось, что он слышит, как где-то в стенах работает чужое ухо.

Он не слышал ничего. Он просто знал, что оно там.

Глава 2. Оценка добросовестности

Москва, конец февраля – начало марта 1977

Работа над оценкой заняла у Хартвелла шесть дней и четыре пачки сигарет. Курить он начал заново в октябре, когда понял, что в Москве это единственное занятие, которое никому не нужно объяснять.

Он писал по ночам, в квартире на Садово-Самотечной, при зелёной лампе, прикрыв машинку одеялом. Не потому, что боялся шума: боялся звука. Звук печатной машинки на плёнке читается лучше, чем слова, и по ритму ударов можно, при желании, восстановить половину текста. Он знал, что в посольстве есть люди, которые этим занимаются на другой стороне. И потому писал медленно, с паузами, в манере человека, который никак не может подобрать слово. Если на другом конце кто-то и слушал, он должен был решить, что американец страдает от бессонницы и плохо пишет.

Он писал таблицу.

Не потому, что любил таблицы. Центр любил таблицы. Центр читал их так, как врач читает рентгеновский снимок: по тёмным пятнам. Хартвелл вывел на листе два столбца: «признаки подставы» и «признаки добросовестности». Против каждого признака ставил плюс, минус или вопросительный знак, и через три дня понял, что вопросительных знаков стало больше всего остального.

Подстава обычно предлагает что-нибудь немедленное. Не обещание, а образец: страницу, схему, имя. Что-то такое, что можно проверить за неделю и положить в основу доверия. Автор записок ничего подобного не предложил. Это было похоже на добросовестность. Но Центр отмечал на полях: «Именно такой расчёт сделал бы опытный противник».

Подстава назначает сроки и места, удобные для наблюдения. Автор записок предложил способ связи и сам добавил схему подъезда к посольству. Это было похоже на подставу. Но с другой стороны, на схеме были отмечены сугробы, закрывавшие машину шефа от милиционеров у ворот, а такое знание не передают, если хотят, чтобы за тобой наблюдали.

Подстава действует сверху. Нужны санкции, нужен человек, готовый сыграть роль, нужно разрешение на то, чтобы этот человек прикоснулся к настоящим секретам или хотя бы к их правдоподобной копии. Хартвелл не знал, как это решалось во Втором главном управлении: контрразведчики в Москве говорили друг с другом на языке, который он слышал только через два посредника. Но он знал, что ничего подобного не делалось без согласований, и что согласования оставляли следы.

Тут он остановился.

Следы.

Он встал, подошёл к окну, закурил и посмотрел вниз. Человек на скамейке сегодня был другой: молодой, без портфеля. Хартвелл стряхнул пепел в блюдце. Потом вернулся к столу и вытащил из папки то, что давно хотел перечитать: журналы наружного наблюдения.

Журналы вели сами. Это была часть повседневной работы: каждый офицер станции записывал, когда и где его «вели», сколько человек, как менялись смены. Каждый вечер записи сводили в общую таблицу, и раз в месяц шеф отправлял сводку Центру. Это было грязной, нудной, но необходимой работой. Через год или два в таких сводках начинала проступать картина: кого и когда считали важным, а кого нет.

Хартвелл вытащил даты: январь, начало и середина февраля. Три вечера, когда к машине шефа подходил неизвестный.

Дважды из трёх шеф был чист. Это значило, что в момент контакта и перед ним, на маршруте, который он проверял, как всегда, обычным способом, никакого наблюдения не обнаружено. Третий вечер оказался исключением: наружка была, но далеко, и, кажется, потеряла шефа в переулке.

Хартвелл откинулся на стуле. Мир в комнате на секунду стал очень чётким, как бывает от кофеина или от испуга.

Что это значило?

Если подходил человек из контрразведки, КГБ мог убрать наблюдение, чтобы дать контакту состояться. Логично: подставу нельзя вести под собственным присмотром, это нарушает правдоподобие.

Но если подходил настоящий доброволец, он, разумеется, выбрал бы момент, когда наблюдения нет. Он выбрал бы заправку, переулок, сугробы. Человек, который хочет остаться незамеченным, ищет слепое пятно. И шеф, как человек осторожный, как раз и оказывался слепым пятном чаще, чем другие: он знал, как уходить от слежки.

Таким образом, отсутствие наружки подтверждало обе гипотезы поровну.

Хартвелл посмотрел на лист. Затем взял карандаш и в графе «признаки» против строки «наблюдение отсутствовало» вывел значок, которого не было ни в одной инструкции: маленький круг. Не плюс, не минус, не вопрос. Круг означал: факт есть, смысла в нём нет.

Рядом он приписал: «Наблюдение не различает гипотез».

Потом зачеркнул: слишком похоже на вывод. Центр вывода не заказывал. Центр заказывал вероятность.

На седьмой день из Вашингтона прилетел Мортон Прайс.

Официально он ехал «для консультаций по вопросам безопасности связи». Хартвелл знал, что это значит: приехал человек из той части Управления, которая в прошлом называла себя контрразведкой и теперь называла себя осторожнее.

Прайсу было за пятьдесят. Он носил тёмный костюм, который за долгие годы сел по его фигуре так же, как у других садятся привычки. Он поздоровался с шефом, потом с Хартвеллом, потом сел в углу комнаты и, пока остальные устраивались, раскрыл портфель, достал оттуда папку и положил на колени. Не читал. Просто держал.

— Это вы пишете оценку? — спросил он.

— Я, — сказал Хартвелл.

— Читал ваш предварительный набросок. — Прайс помолчал. — Хорошая работа. Слишком хорошая.

— Простите?

— Я хочу сказать, что она слишком аккуратна. В таких делах аккуратность подозрительна.

Шеф откашлялся и сделал вид, что просматривает бумаги. Хартвелл понял, что разговор будет без него в том смысле, что говорить будет Прайс, а ему предстоит слушать с выражением человека, который всё понимает.

— Я работал в штабе контрразведки с шестьдесят второго по семьдесят четвёртый, — сказал Прайс. — Под руководством человека, имя которого сейчас не принято произносить вслух. Вы, конечно, знаете, о ком я.

— Знаю.

— Хорошо. Потому что я хочу, чтобы вы знали, на чём я учился. — Он положил руки на папку. — В шестьдесят первом к нам пришёл Голицын. Помните? Он сказал: в вашей службе есть крот. Он сказал: русские будут присылать вам ложных перебежчиков, чтобы разрушить доверие к нему. Он сказал много чего. А потом, в шестьдесят четвёртом, пришёл Носенко, и Носенко был тем самым, о ком Голицын предупреждал, или не был, но мы не знали. Он провёл три года в заключении в Штатах, пока мы пытались выяснить. Три года, мистер Хартвелл. Три года человека держали в камере без окон по подозрению, которое мы до сих пор не можем ни подтвердить, ни закрыть. А в семьдесят пятом нас вызвали в Конгресс, и всё это объявили безумием.

Он замолчал. В комнате было тихо. Хартвелл подумал, что за всю эту речь Прайс ни разу не повысил голос.

— Я не защищаю то, что делалось, — сказал Прайс. — Но я хочу, чтобы вы поняли: это не было глупостью. Это была логика. Если у противника в распоряжении неограниченное время и неограниченная способность к обману, то любое доказательство добросовестности может оказаться частью обмана. А любое сомнение в добросовестности может быть как раз тем, чего противник добивался. Старый Джим любил цитировать Элиота. Пустыня зеркал. Вы читали?

— «Геронтион».

— Хорошо. Так вот, — Прайс смотрел на него прямо. — Я пришёл не затем, чтобы вернуть эту логику. Её больше не будет. Теперь у нас новая администрация и, вероятно, скоро новый директор, а старый директор ушёл месяц назад. Нас реформировали. Мы теперь осторожны и вежливы. Но мне нужно, чтобы вы поняли одно: если вы напишете в своей оценке, что вероятность подставы тридцать процентов, Центр прочитает «семьдесят процентов добросовестности». А я прочитаю «тридцать процентов катастрофы».

— Я не собираюсь писать тридцать, — сказал Хартвелл.

— Тогда сколько?

Он помолчал.

— Я пока не знаю. Знаю только, что процент, который я напишу, будет выдуманным числом. Мы любим цифры, потому что они дают ощущение контроля. Но здесь нет статистики. Нет базы. У нас нет двухсот случаев, из которых сто пятьдесят подтвердились. У нас есть Пеньковский, который был настоящим, и два десятка других, о которых мы не знаем наверняка.

— Это ответ?

— Это описание проблемы.

Прайс кивнул. Не одобрительно и не осуждающе. Как кивает человек, который услышал нечто ожидаемое.

— А что бы вы делали на их месте? — спросил он. — Вы, как русский контрразведчик, которому дали задачу подставить американцам агента? Что вы сделали бы иначе?

Хартвелл подумал.

— Я не дал бы ему писать записки.

— Почему?

— Потому что записки — улика. Бумага, почерк, чернила. Всё это можно изучить. Хороший контрразведчик передал бы информацию устно или через третье лицо. Или подставил бы человека, который сам пришёл бы в посольство. Через ворота, под видом желающего получить визу. Это естественнее. А тут человек стоит на морозе и ждёт машину. Это очень плохая операция, если её придумали профессионалы.

— Или очень хорошая.

— Или очень хорошая, — согласился Хартвелл. — Если профессионалы рассчитали, что мы подумаем именно так.

Прайс усмехнулся, едва заметно.

— Вот, — сказал он. — Вот это и есть пустыня.

В тот же вечер Хартвеллу понадобилась машина.

Ему нужно было попасть в Министерство внешней торговли: плановая встреча, которую нельзя было отложить ради спасения чьей-либо души, не то что оценки добросовестности. Водитель ждал у ворот, и Хартвелл сел на заднее сиденье, как всегда, не сказав ни слова. Машину вёл Прохор Матвеевич: пожилой человек с красным лицом и огромными ладонями, лежавшими на руле с уверенностью, какая бывает у людей, всю жизнь водивших грузовики.

Прохор Матвеевич работал в посольстве одиннадцать лет. Он пришёл от Управления по обслуживанию дипломатического корпуса, как приходили все, и Хартвелл никогда не спрашивал, что именно он докладывает и кому. Спрашивать было незачем. Было вполне вероятно, что тот не докладывает ничего, кроме маршрутов. Было вполне вероятно, что докладывает всё. И было совсем не исключено, что это два разных состояния одного человека в разные дни недели.

— Холодно сегодня, Даниил Иванович, — сказал Прохор Матвеевич, не поворачивая головы. (Хартвелл давно перестал поправлять его на «Дэниела»: это было бесполезно и выглядело как претензия.)

bannerbanner