Читать книгу СФЕРА (Константин Погудин) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
СФЕРА
СФЕРА
Оценить:

4

Полная версия:

СФЕРА

— Холодно.

— У нас так в марте бывает. Обманет. Покажет солнышко, а потом опять. Моя жена говорит, в шестьдесят шестом точно так же было.

— Вы часто вспоминаете шестьдесят шестой?

— А что его вспоминать, — ответил Прохор Матвеевич. — Он был, как все.

Они проехали мимо очереди у магазина: женщины с авоськами стояли вдоль стены, и очередь уходила за угол. На стене висел лозунг про выполнение пятилетки. Лозунги в Москве были как деревья: ты замечал их только тогда, когда их не было.

— Сахар сегодня давали, — сказал Прохор Матвеевич. — Моя с утра побежала. Если с утра, то хватает.

Хартвелл не ответил. Он смотрел в окно.

Он думал: этот человек одиннадцать лет возит американских дипломатов. Он знает, где мы живём, с кем встречаемся, когда возвращаемся. Он, возможно, пересказывает всё это каждую пятницу в комнате без окон. И он же, возможно, рассказывает жене, как несправедливо, что на иностранцев в магазинах «Берёзка» продают то, чего у нас никогда не будет. Он мог бы быть и тем, и другим, и это не лицемерие, а положение. У человека может быть две жизни, и каждая из них честна по-своему.

А человек у машины шефа? Какая из его двух жизней вышла на заправку?

— Приехали, — сказал Прохор Матвеевич.

Хартвелл вышел. Водитель остался сидеть, глядя вперёд, с руками на руле. Через минуту, когда Хартвелл поднимался по ступенькам, ему показалось, что кто-то смотрит ему в спину. Он не обернулся. Но потом, уже в вестибюле, подумал: если бы я обернулся, увидел бы только Прохора Матвеевича.

Эта мысль не принесла облегчения.

Оценку он закончил к воскресенью.

Она заняла четыре страницы. Хартвелл отредактировал её дважды, прочёл вслух шефу, вернул Прайсу, получил назад с пометками на полях: «Недостаточно категорично», «Слишком много оговорок», «Не вижу рекомендации». Он убрал оговорки, добавил рекомендацию, и вышло хуже. Потом вернул половину оговорок и убрал рекомендацию. Оценка стала тоньше и честнее, и он понимал, что она никому не понравится.

В конце, в последнем абзаце, он написал:

«Оценка вероятности подставы по имеющимся данным не может быть выражена числом. Все наблюдаемые признаки совместимы с обеими гипотезами. Различить их можно только по поведению автора при изменении условий, в частности в том случае, если мы изменим наше собственное поведение. Пока мы остаёмся пассивными, он будет вынужден подстраиваться под нашу пассивность, и это даёт нам информацию только о его настойчивости, но не о его происхождении.

Рекомендуем: (1) не отвечать на записки до получения новых данных; (2) подготовить, не приводя в действие, план немедленного реагирования на случай нового подхода: каналы, пароли, место, время; (3) не предпринимать попыток выяснить личность автора. Любой запрос по этому поводу сам по себе является ответом.»

Он перечитал. Пункт третий был его самым осторожным и самым личным: он понимал, что, если кто-то в штабе захочет, он сможет попытаться установить личность автора по косвенным признакам. Это можно было сделать. Но тогда, если автор настоящий, они подвергнут его риску, и ничего не получат взамен. А если подстава, они выдадут свой интерес.

Он поставил подпись.

Прайс зашёл к нему вечером в воскресенье. Хартвелл сидел один, Бек ушёл. Прайс закрыл дверь и несколько секунд стоял, держась за ручку.

— Я прочитал, — сказал он.

— И?

— Это самый честный документ, который я видел за год. И самый бесполезный.

— Я знаю.

— Нет, — сказал Прайс. — Вы не знаете. Сейчас объясню. В нашей работе есть такое понятие: решение под неопределённостью. Все думают, что оно состоит в том, чтобы всё выяснить и решить. На самом деле оно состоит в том, чтобы решить до того, как выяснишь. Оценка нужна не для того, чтобы знать. Она нужна для того, чтобы кто-то мог отвечать за результат.

Он помолчал.

— Вы написали документ, за который никто не станет отвечать. Именно поэтому он не будет принят.

— Тогда что мне делать?

— Ничего, — сказал Прайс. — Вы сделали своё. Дальше будет решать Вашингтон. И он решит так, как решает всегда: осторожно, медленно и не в вашу пользу, как бы вы ни ответили.

Он вышел. Дверь закрылась без звука.

Хартвелл просидел ещё минуту. Потом взял со стола отчёт, положил его в сейф, повернул диск, проверил замок. Сейф был старый, серый, с облупившейся краской. На нём кто-то когда-то написал карандашом: «Не бойся». Он никогда не стирал.

В этот вечер, возвращаясь домой пешком по Садовому, он поймал себя на том, что идёт без обычной осторожности: не меняя темпа, не глядя в витрины. Человек в пыжиковой шапке шёл в тридцати метрах позади. Хартвелл подумал: если он тоже умеет читать мысли, то знает, о чём я думаю.

Потом подумал: а если нет, то ничего страшного.

Но и эта мысль, к его удивлению, не успокоила.

Глава 3. Расписание ожиданий

Москва, июнь – июль 1977

Июнь в Москве начинается с пуха. Тополя выбрасывают свои белые хлопья, и город десять дней дышит ватой: в подъездах, на подоконниках, в волосах прохожих. Дворники ругаются. Милиционеры у посольских ворот отмахиваются от него, как от мух, и от этого теряют часть своей официальной суровости.

Хартвелл любил эти десять дней. В них было что-то необязательное, что-то отменяющее весь остальной год. Он шёл утром по бульварам, наружка плыла за ним в тридцати метрах, и пух садился на её серые пальто, превращая их в нечто смешное. Это было не зло. Это было просто время года.

В тот день, о котором речь, он узнал о существовании запертой комнаты.

Он не искал её. В профессии, где половина жизни проходит за закрытыми дверями, любопытство к дверям считается дурным тоном. Но у Хартвелла была привычка, нажитая за годы: он замечал не то, что видел, а то, что отсутствовало.

В станции было семь человек. Он знал их всех, и все знали его. Утренняя планёрка занимала двадцать минут. Раз в неделю шеф вызывал каждого по очереди и спрашивал: как дела, нет ли новостей, не хочешь ли чего-нибудь сказать. Такой порядок установился давно, ещё до Хартвелла.

Но в последнюю неделю июня что-то изменилось. Планёрка сократилась до десяти минут. Лэрри Бек, обычно разговорчивый, сидел над своей картотекой и молчал. Шеф ходил мрачнее обычного. Одна из сотрудниц станции, молодая женщина, которую Хартвелл знал только по коридорным кивкам и по тому, что она, как и он, не носила обручального кольца, перестала появляться на общих встречах.

Сначала он решил, что дело в личном. Потом решил, что в кадрах. Потом заметил то, что и должен был заметить в первый день.

На восьмой-девятый день его собственные журналы наблюдения показали странность. Раньше за ним ходили двое, иногда трое. Теперь ходил один. Ходил небрежно, лениво, как человек, у которого есть дела поважнее.

Хартвелл не обрадовался. Он подумал: куда они перебросили остальных?

В четверг, двадцать третьего июня, Мортон Прайс уже уехал, а шеф собрал всех в защищённой комнате на десять минут. Он сказал, что два дня назад была потеряна ценная операция. Что подробностей сообщать не будет. Что просит всех в ближайшие недели соблюдать повышенную осторожность. Что выезды в город, не связанные с работой, прекращаются.

Бек поднял руку.

— Мы можем знать, о чём речь?

— Нет, — сказал шеф.

— Тогда как нам соблюдать осторожность?

— Так, как вы всегда её соблюдали, — ответил шеф. — Только внимательнее.

Он обвёл взглядом комнату. Хартвелл заметил, что шеф ни на ком не остановил взгляда и что лицо у него было серое. Не злое и не испуганное: серое, как у человека, который несколько дней не спал и ещё несколько дней не уснёт.

Потом шеф вышел. Остальные разошлись молча.

В коридоре Хартвелл догнал Бека.

— Ты что-нибудь знаешь?

— Нет, — сказал Бек. И через секунду: — А ты?

— Нет.

Они посмотрели друг на друга. Это был странный момент. Каждый из них вдруг понял, что другой не лжёт, и что именно поэтому ни один не знает, что происходит. В этой профессии незнание не всегда признак того, что тебя не посвятили. Иногда это признак того, что ты и не должен был знать. А иногда и то, и другое сразу.

Принцип назывался need to know: каждому столько, сколько нужно для дела. Хартвелл понимал его логику: чем меньше людей знает, тем меньше людей может проговориться, предать или просто ошибиться под пыткой. Но он понимал и другое. Что принцип этот создаёт особый вид одиночества: ты работаешь вместе с людьми, чьих судеб не знаешь, и однажды тебе скажут, что один из них исчез, и ты не сможешь даже определить, по ком скорбеть.

В тот вечер он выкурил полпачки, не открывая окна.

На следующий день ему позвонили.

Звонил Сергей Аркадьевич Вихрев, консультант Торгово-промышленной палаты. Хартвелл познакомился с ним в марте, на одном из тех приёмов, где иностранные дипломаты и советские хозяйственники обмениваются визитками, как солдаты сигаретами. Вихрев был человеком лет сорока пяти, подвижным и приятным, в хорошем сером костюме, с манерой слушать, наклонив голову набок. Он говорил по-английски с лёгким британским акцентом. Хартвелл сразу отметил про себя: учился не здесь.

— Даниил Иванович, — сказал Вихрев в трубку, и Хартвелл услышал в этом «Даниил Иванович» ту же мягкую интонацию, что у Прохора Матвеевича, только отшлифованную. — Не хотите ли пообедать? Я знаю одно место, где приличный шашлык.

Хартвелл подумал секунду.

Принятое правило гласило: на любое приглашение со стороны советских граждан сначала отвечаешь «посмотрю», потом докладываешь шефу. Но после совещания шеф не хотел новых проблем, а Вихрев не был проблемой. Вихрев был частью жизни: одним из многих людей, с которыми профессиональный экономист в Москве встречается по роду занятий.

— Да, — сказал Хартвелл. — С удовольствием.

«Арагви» стоял на улице Горького, и в нём всегда было людно и дымно. Это было одно из немногих мест в Москве, где администратор мог найти столик без брони, если у посетителя было правильное лицо. У Вихрева было правильное лицо. Их посадили в углу, у окна, и официант в чёрном жилете принёс графин с красным, которое пахло подвалом и летом.

Они заказали хинкали, шашлык, лобио. Вихрев говорил о ценах на пшеницу, о недавнем визите чикагских зерноторговцев, о том, что американские фермеры, по его мнению, совершенно не умеют жить в долг.

— У вас в Америке всё держится на кредите, — говорил он. — У нас в плане. И то и другое обман, но разный. Ваш обман добровольный. Наш обязательный.

Хартвелл засмеялся. Это была хорошая реплика, и он решил, что Вихрев готовил её заранее.

— А вы знаете, — продолжал Вихрев, — я ведь недавно читал вашу статью. Вы пишете для «Foreign Affairs»?

— Нет. Я пишу докладные записки.

— Для государственного департамента?

— Для посольства.

— Значит, их никто не читает, — сказал Вихрев и улыбнулся. — Как и мои.

Они выпили. Потом ещё. Хартвелл следил за собой, как следят за дыханием: не слишком быстро, не слишком медленно. Он знал, что разговор идёт по какому-то сценарию, и пытался угадать, по какому.

В КГБ это называлось разработкой. Иностранца, представлявшего интерес, изучали, как изучают незнакомую дорогу: сначала издали, потом приблизившись, потом проверяя почву ногой. Составляли установочные данные (анкету, куда входило всё от привычек до слабостей). Назначали человека для контакта. Выбирали момент. Иногда предложение делалось сразу, в лоб: «Вы нам помогаете, мы вам помогаем». Чаще же его вообще не делали. Просто создавали привычку: обеды, приглашения, подарки, мелкие услуги, и к моменту, когда просьба звучала, она казалась логическим продолжением дружбы.

Хартвелл видел десятки таких разработок, глядя на коллег. Он видел, как люди попадали в них по неопытности, по одиночеству, по тщеславию. Он знал, что у него самого есть слабости, и не питал иллюзий, что они не видны.

— У вас есть дети? — спросил Вихрев.

Хартвелл не вздрогнул, но воздух в комнате чуть изменил плотность.

— Дочь.

— Сколько ей?

— Девять скоро.

— Кэти, да? Катя. Хорошее имя. У меня тоже Катя, только постарше.

Хартвелл положил вилку.

Имя дочери он ни разу не произносил ни в одном разговоре за пределами посольства и своей квартиры. Ни Вихреву, ни кому-либо ещё из советских. Он помнил это точно, как помнят номер собственного телефона.

Возможных источников было три. Первый: микрофон в квартире, где он иногда говорил с дочерью вслух, читая письма, прежде чем отправить. Второй: советский персонал посольства, где на его столе лежала фотография, подписанная на обороте. Третий: письмо, перехваченное в дороге, хотя дипломатическая почта вскрытию не подлежала. Но все знали, что подлежало многое, чему не следовало подлежать.

Он взглянул на Вихрева. Тот смотрел на него спокойно, почти ласково. Ни одной лишней складки на лице.

— Простите, — сказал Хартвелл. — Откуда вам известно имя?

— Вы упоминали в марте. На приёме.

— Я не упоминал.

— Значит, кто-то другой. — Вихрев пожал плечами. — Москва маленький город, Даниил Иванович. Все всё знают. Не надо принимать это за что-то серьёзное.

Хартвелл кивнул. Он понимал, что только что получил два послания одновременно. Первое: мы знаем о вас больше, чем вы думаете. Второе: мы показываем вам это намеренно. Второе было страшнее первого, потому что означало, что Вихрев хотел, чтобы он испугался. А человека, которого хотят напугать, обычно хотят чего-то от него добиться.

Или, подумал он, хотят увидеть, как он поступит.

— Знаете что? — Вихрев налил ему вина. — Приезжайте ко мне на дачу в субботу. Жена варит варенье из крыжовника, дети в лагере. Погуляем. Поговорим без этой суеты.

— С удовольствием, — сказал Хартвелл, — но придётся посмотреть расписание.

— Конечно.

— Я дам вам знать.

— Конечно, — повторил Вихрев. И, наклонив голову, добавил почти тихо: — Расписание у всех, Даниил Иванович. Расписание ожиданий. Нам кажется, что мы их выбираем. На самом деле их выбирает за нас кто-то другой.

Он улыбнулся, и Хартвелл не смог определить, о чём тот говорит: о дружбе, о работе или о чём-то третьем, что лежало между ними и чего никто не называл.

Шеф выслушал его на следующее утро без особой реакции.

— Дача? — переспросил он.

— Да.

— Не едете.

— Не еду.

— Хорошо, — шеф помолчал. — А имя дочери?

— Я пытался определить источник. Не могу. Либо квартира, либо кто-то из своих.

— Либо оба.

— Либо оба.

Шеф записал что-то на листке. Потом, не поднимая головы, спросил:

— Вихрев не просил ничего конкретного?

— Нет.

— Тогда это не вербовка. Пока. Это обработка. Они хотят выяснить, из чего вы сделаны.

— И что они выяснили?

— Что вы не поехали на дачу, — сказал шеф. — Это уже что-то.

Он посмотрел на Хартвелла впервые за этот разговор, и в его взгляде было что-то, чего раньше не было. Усталость, понял Хартвелл. Не физическая. Усталость человека, который слишком давно знает цену своим решениям и каждое утро заново убеждается, что цена выросла.

Пятнадцатого июля, в пятницу, Хартвелл поздно возвращался с работы и увидел, что в окнах станции горит свет.

Это было странно. Станция работала в обычном режиме до семи, потом закрывалась. Он повернул обратно, поднялся по боковой лестнице, прошёл через двойную дверь.

В комнате стояло шесть человек: шеф, Бек и ещё четверо. Никто не разговаривал. Шеф сидел за столом, положив ладони на столешницу, и смотрел на них, как на что-то чужое.

— Что случилось? — спросил Хартвелл.

Шеф поднял голову.

— Сядь, Дэн.

Хартвелл сел. Бек, стоявший у стены, шумно выдохнул.

— Сегодня вечером, — сказал шеф ровным голосом, — задержали одну из наших. Во время работы. На месте. Её доставили в КГБ. Сейчас идёт допрос. Мы подали протест. Скоро всё закончится тем, что её объявят персоной нон грата, и она уедет.

Он замолчал.

— Кто? — спросил Хартвелл.

— Не имеет значения.

— Она...

— Она жива, — сказал шеф. — Здорова. И не скажет ничего. Об этом можешь не беспокоиться.

Хартвелл понял. Это была та самая, молодая женщина, которая перестала появляться на встречах. Он вспомнил её кивки в коридоре, её тёмный жакет, привычку держать папку к груди обеими руками. Он не знал даже её настоящей должности. Знал только, что у неё не было обручального кольца, как и у него.

— Это связано с тем... — начал он.

— Не спрашивай, — перебил шеф.

— Я не спрашиваю.

— Ты именно это и делаешь, — сказал шеф. Не злобно. Почти ласково. — Хорошо. Скажу одно. Через несколько недель некоторые вещи станут известны. Не нам, но кому-то. Не торопись с выводами. Иногда самое важное в нашей работе то, чего мы не знаем.

Он встал, подошёл к окну (в этой комнате окна не было, но привычка осталась, и шеф просто повернулся лицом к стене) и добавил:

— Я хочу, чтобы вы все знали: она сделала то, что обязана была сделать. И сделала правильно. Если вам понадобится говорить об этом, говорите. Только не здесь.

Потом он вышел.

Хартвелл просидел в комнате ещё минут десять. Никто не двигался. Вентиляция гудела. Бек смотрел в пол.

В тот вечер Хартвелл возвращался домой пешком, по Садовому кольцу, в духоте, которая стояла над городом, как крышка над кастрюлей. Наружка за ним не шла. Первый раз за месяц. Он вдруг ощутил странное одиночество, как будто потерял что-то привычное.

Потом понял: те, кто обычно ходил за ним, сегодня были заняты.

Лето прошло. Сентябрь пришёл серый, мокрый, с запахом прелой листвы и угольной гари. Станция работала в режиме экономии: ничего лишнего, ничего рискованного. Центр прислал распоряжение о «временной консервации ряда направлений». Все понимали, что это значит, и никто не произносил вслух.

Хартвелл вернулся к своей оценке добросовестности. Прайс давно улетел. Шеф сказал: пока ничего не меняется, ждём. Но Хартвелл всё чаще открывал сейф и перечитывал последнюю страницу, где писал, что различить гипотезы можно только по поведению автора при изменении условий.

Условия изменились. Не те, о которых он писал, но другие. Он знал теперь, что Второе главное управление работает на пределе своих возможностей, знал, что оно способно за несколько недель выследить и обезвредить агента, на которого американцы возлагали серьёзные надежды. И из этого следовало одно из двух.

Либо контрразведка настолько сильна, что подстава с человеком на заправке для неё детская забава. Тогда автор записок вполне мог быть её орудием.

Либо контрразведка настолько занята, что у неё нет сил на лишние игры. Тогда автор записок был тем, чем себя называл.

Хартвелл написал в приложении: «Демонстрация возможностей КГБ летом 1977 года не меняет оценку, но меняет цену ошибки в обе стороны». Потом зачеркнул «в обе стороны». Ошибка в одну сторону стоила одной жизни. Ошибка в другую стоила нескольких.

Он закрыл сейф.

В воскресенье, двадцать пятого сентября, он взял посольскую машину, сказал дежурному, что едет за город посмотреть дачные посёлки (тема для экономического обзора: частный сектор в советской аграрной системе), и поехал, не выбирая маршрута. Наружка шла за ним двумя машинами.

Он проехал мимо заправки. Не остановился. Просто замедлился, как водитель, оценивающий очередь.

Заправка была обычная: три колонки, будка, асфальт с масляными пятнами. Две «Волги» стояли в очереди. Человек в синем комбинезоне что-то объяснял водителю, размахивая руками. Никого, кто смотрел бы на номера проезжающих машин.

Хартвелл нажал на газ и поехал дальше.

Он не знал, чего ждал. Может быть, ничего. Может быть, чтобы мир оказался проще: чтобы тот человек просто стоял там, как столб, и можно было подойти и сказать: да, мы читали ваши записки, мы вас ждали. Но мир так не работал. Мир ждал и молчал, и это молчание тоже было ответом.

На обратном пути он включил радио. Передавали сводку по зерну: урожай собран, план перевыполнен, трудящиеся рапортуют. Хартвелл слушал, не слыша. Он думал о женщине, которую выслали. О человеке, чьё имя ему не назвали. И об ещё одном человеке, с заправки, который где-то в этом городе сидел за чертёжным столом и, наверное, тоже слушал радио и думал, что делать дальше.

Мимо проехала милицейская машина с мигалкой. Хартвелл подумал: в этом городе всё друг о друге знают и никто ни с кем не говорит. И понял, что это и есть главный закон его работы. Не секретность, а нехватка слов.

Глава 4. Корм для кур

Москва, декабрь 1977 – март 1978

В декабре в Москве темнеет в три часа дня. Свет не уходит, а сдаётся: небо становится цвета мокрого асфальта, фонари включаются раньше, чем люди успевают закончить дела, и город в четыре уже живёт вечерней жизнью. В очередях стоят с авоськами. На углах продают ёлки: колючие, кривые, привезённые откуда-то с севера в кузовах грузовиков, и мужчины в ушанках несут их домой, как трофеи.

Прежний шеф уехал в августе. Без прощаний и без церемоний: просто в понедельник на двери его кабинета оказалась другая фамилия. Хартвелл не удивился. В этой профессии люди уходят так, как уходит свет: не потому, что кто-то выключил, а потому что кончился день. Но он заметил за собой, что скучает. Не по человеку, которого уважал и не понимал, а по порядку вещей, при котором решения принимал тот, чьи сомнения ему были знакомы.

Новый шеф сомневался иначе. Он был моложе, подвижнее, говорил быстро и писал ещё быстрее. Хартвелл не мог бы сказать, нравится ли он ему. Но с самого первого дня заметил: этот человек не боялся ответственности. Это было либо большим достоинством, либо большим риском, и Хартвелл ещё не знал, чем именно.

В середине декабря, в среду, шеф вызвал его без предупреждения.

— Закройте дверь, — сказал шеф.

Хартвелл закрыл. В комнате было тепло и душно. На столе лежал конверт, обычный советский, белый, без марки, без адреса. Рядом два листа, исписанных на машинке.

— Вчера, — сказал шеф, — один из наших жён ходил по рынку. Подошёл человек. Сунул ей письмо в руки. Сказал по-русски: «Пожалуйста, передайте ответственному американскому сотруднику». И ушёл. Она передала помощнику офицера безопасности, тот не вскрывал, принёс мне.

— Тот же? — спросил Хартвелл.

— Почерк другой, текст другой. Но способ тот же, а главное, повторяются схемы. Те же рисунки, те же варианты контакта. Это он.

Хартвелл сел. Он взял листы и стал читать, не торопясь, так, как читают письма от человека, которого давно ждёшь и боишься, что тот окажется не таким.

Письмо было подписано не именем и не инициалами, а просто: «Доброжелатель». Автор в третий раз повторял просьбу об ответе. Прилагал два новых рисунка: место, время, сигнал. А затем писал, что понимает, как опасно для американцев доверять незнакомому. Поэтому прикладывает образец того, что он может дать.

Образцом были две машинописные страницы.

Хартвелл перевёл взгляд на текст и сразу понял, что не сможет оценить его по существу. Это были схемы, формулы, перечень параметров: описание радиоэлектронного комплекса одного из советских самолётов. Слова он знал, смысл нет. Для оценки нужны были инженеры в Вашингтоне, и ждать их ответа придётся недели.

Но он заметил то, что не требовало знания электроники.

— Это напечатано, — сказал он.

— Да.

— Почему?

— Не понял.

— Почему на машинке? — Хартвелл подвинул лист. — В советском институте пишущие машинки на учёте. Это знают все. Каждая зарегистрирована, у каждой взяты образцы шрифта. Я слышал, что в «режимных» учреждениях это делается всерьёз: если появится листок, напечатанный неизвестно где, его можно проследить до конкретной «Эрики» в конкретной комнате.

— И что?

— Либо он не боится, — сказал Хартвелл. — Либо знает, что его машинку проверять не будут. Либо печатал не на своей. Либо это вообще не его машинка, а чья-то, подготовленная для нас.

Шеф помолчал.

— То есть вы считаете, что это подстава.

— Я считаю, что у нас теперь есть ещё одна вещь, которую мы не умеем интерпретировать.

Шеф усмехнулся впервые за разговор.

— Вы очень осторожный человек, Дэниел.

— Меня так учили.

— Я не упрекаю. Я прочёл вашу записку от февраля. Хорошая записка. Она точно описывает проблему. Но она не говорит, что делать. Я хочу, чтобы вы перестали описывать проблему и начали думать о решении.

— Решение не от меня зависит.

— Именно, — сказал шеф. — Оно зависит от того, что скажет Вашингтон. А Вашингтон скажет то, что мы ему напишем. Помогите мне написать.

Они писали четыре дня.

Шеф диктовал, Хартвелл правил. Телеграмма росла, обрастала оговорками и снова теряла их. К концу четвёртого дня в ней осталось главное: образец информации технически содержателен; автор настойчив до степени, трудно объяснимой при подставе; нет оснований считать, что контакт подвергнет станцию большему риску, чем любая другая операция; рекомендуется ответить.

bannerbanner