Умирающий лебедь для Миши

Поэтому сиротский позорный гараж сливается с серой действительностью как нельзя лучше.

Внутри он, конечно, намного приличнее. Обшит водонепроницаемыми панелями. Бетонированная смотровая яма. Словом, добротно.

Спешно отпираю его, киваю девчонке:

— Вперед.

— Что?! — изумляется она. — Машина? Еще одна?!

Машина — черный солидный джип, с черными тонированными стеклами. Как раз такой, какие любит Марек. И какой мне, скромному «быку», не положен по статусу.

Но если очень хочется, то можно.

Если б Марек увидел его, он бы сказал, что я хитрый тихушник и ушлый пиздюк.

Потому что он-то полагает, что все бабки, что он мне отстегивает, я просаживаю в злачных местах на девок и выпивку. Понты стоят дорого; а братва иногда тоже хочет расслабиться.

Только мне их расслабоны даром не нужны.

От дешевого пойла не только башка трещит, но и кони можно двинуть.

Так что денежки я давно уже складывал, копеечка к копеечке.

И покупки делал редко, но хорошие, добротные. Но не привлекая внимания тайных доброжелателей.

Зачем светиться лишний раз?

Я не часто эту машинку вывожу. Очень нечасто. В большинстве случаев — вот как сегодня, в вечер. Чтоб свидетелей как можно меньше. Так, прокатиться, подумать о будущем.

Странно, что на такой броской машине я как раз незаметен…

В гараже пахнет бензином. Девчонка устраивается на переднем сидении, все так же изумленно хлопая глазами.

— Кака-а-ая, — тянет она, восхищенно рассматривая черную солидную тачку.

Она размером, наверное, с однокомнатную квартиру.

Я усмехаюсь. Цыпино изумление приятно щекочет мне самолюбие.

Да, я веду очень тайную жизнь, детка. И то ли еще будет. Ты у меня еще хапнешь чудес.

Глава 6. Зазеркалье

В поселок въезжаем затемно.

Цыпа таращится на проплывающие мимо пейзажи и потом кидает изумленный взгляд на меня.

— Вы куда меня завезли? Это же… элитный район.

И она вдруг резко бьется в дверцу. Рвет ручку, словно попавшая в капкан рысь.

Хорошо, что дверцы заблокированы. Не то на всем ходу эта ненормальная вывалилась бы в талый крупчатый серый снег. С большей долей вероятности — переломала б ноги свои. Красивые.

— Выпустите! Выпустите меня отсюда!

Истерика накрывает ее с головой, и я еле успеваю затормозить перед чужими воротами, напуганный до усрачки ее воплями.

— Дура, что ли?! — ору, оборачиваясь к ней. — Какая муха тебя укусила?!

Цыпа сидит, забившись в дальний от меня угол сидения. Глаза ее злы, сощурены презрительно. Губы сжаты в тонкую полоску. В руке ее зажата промокшая балетная туфля. Ей, значит, отмудохать меня собралась, да?

— К кому из них вы меня везете?! — звонче утренних петухов кричит она. Ее голос в тесном салоне авто звучит резко. Аж уши закладывает.

Ах, вот оно что…

Я усмехаюсь. Отворачиваюсь к рулю и ржу во все горло, утирая катящиеся градом слезы.

— Я живу тут, дурочка, — снисходительно поясняю этой террористке.

Узкие щелочки ее глаз мгновенно расширяются до состояния полной луны.

— Живете? Здесь? — переспрашивает она оторопело. Ну да, после убитой хаты в серой многоэтажке элитный поселок кажется чем-то небывалым… Контраст так велик, что Цыпа просто потрясенно молчит, разглядывая яркие кирпичные заборы, кованные черные ворота и выложенные тротуарной плиткой подъездные дорожки.

— Живу, — киваю, снова заводя мотор. — Вон тот домик, с яркой коричнево-красной крышей — мой. Нравится?

В ответ все то же потрясенное молчание.

Указанный дом большой, двухэтажный. Точнее, трехэтажный — внизу цокольный этаж, с бильярдом, сауной, небольшими бассейном. Зона отдыха. Но снаружи этого не видно, конечно.

Окружен добротным забором, сложенным из кирпича. Во дворе колосятся сосны-ели, для свежего воздуха и уюта. Уже приличные, большенькие. Сам выбирал в питомнике. Пушистые, крепкие, с густыми ветками.

Двор устлан ровной тротуарной плиткой — паршивый понт. Если ее накроет первым влажным снегом, можно отлично пиздануться.

Зато красиво и аккуратно.

В общем, дом большого человека, а не Молотка.

— А та квартира — это что?..

— От матери досталась, — отвечаю честно. — Мать умерла. Давно. Три года.

На самом деле, три года — это ничего, совсем ничего. Я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что ее нет. И три года пролетели как один день.

Но это так, лирика.

Машину оставляю во дворе.

Закрываю за собой ворота и кивком велю Цыпе выходить. Но она окопалась в тачке, как партизан в окопе. Не вылазит. Да чтоб тебя… Все еще не верит, что дом мой?

Маленький замок с понтовой башней. С окнами из канадского дуба. В башне всего лишь винтовая лестница, ведущая на второй этаж. Но смотрится красиво и солидно.

Я вытряхиваю из кармана ключи, демонстрирую их Цыпе и, взбежав на крыльцо, отпираю входную дверь.

— Давай, не кочевряжься. Нету тут никого, кроме нас с тобой, — говорю я. — Выходи.

Цыпа высовывается из машины, как улитка из раковины.

Машу на нее рукой и захожу в дом сам. Погода на улице дрянь, ветер сырой и промозглый. Хочет мерзнуть — пусть мерзнет одна. Набегается досыта — сама придет, решаю я.

Но дома меня ждет сюрприз, о котором я совсем позабыл.

Точнее, не сюрприз, а конкретная баба, форма одежды свободная. На голове лохматый беленый хвост, стянутый яркой розовой резинкой, и наушники.

Баба дергается под ритмичную музыку, долбящую ей в уши, лихо смолит зажатой в уголке губ сигаретой и двигает по блестящему полу вопящий пылесос.

Самое время пылюку-то убрать, ну. Не раньше, не позже.

— Ты сегодня рано, — увидев на пороге меня, удивленно тянет она, натягивая сползающую футболку на плечо. Мою футболку.

Под футболкой, разумеется, ничего. Из белья — нитка между поджарыми крепкими булками. Картина маслом.

Эту барабашку зовут Лайма.

Красивая прибалтийская девочка, ехала поступать — не поступила.

Ну и подалась в обслуживающий персонал, спасибо — не в бляди.

По средам и субботам она является ко мне, прибирать дом. По пятницам закупает продукты по списку. Я оплачиваю ей услуги, такси и мыло, которое она измыливала об мои полы.

Сначала Лайма дико морозилась. Говорила только по команде, смотрела с преданностью в глаза, ловила каждое слово. Но мне ее напряженность не нравилась. Не душевно как-то.

Я и напоил ее привезенным ею же пивом.

Сближение двух культур происходило сначала на столе на кухне, потом стыковка продолжилась в спальне. И завершилась в душе.

В общем, неплохо посидели.

С тех пор Лайма меня не боится.

Обязанности свои исполняет хорошо, денег не тырит, готовит сносно. И, намекая на желательную встречу на орбите, является иногда вне установленного графика и разгуливает по дому в полуголом виде.

Но сегодня это ни к чему.

Цыпе не стоит видеть, как живет в свободное от разбойного ремесла время ее спаситель. Это слишком… по-земному, что ли. Без прикрас, по-скотски бесстыдно и просто.

А она девочка приличная. Таких, как Лайма, Цыпа могла б увидеть только в фильмах для взрослых. Интересно, смотря балеринки такие фильмы?..

Я отчего-то жутко волновался, чувствовал себя как пацан, которого мать застукала с девчонкой в койке. А нам еще экзамены выпускные сдавать.

— Накинь на себя что-нибудь, — зверски командую я. — У меня гости.

Лайма щурится, зажимает в тонких пальцах с ярким маникюром сигарету.

— Телку притащил? — ревниво уточняет она.

Бабы такое сердцем чуют.

Когда не просто случайная связь и не просто очередная телка.

Когда девушка.

— Не твоего ума дело. Трусы надень, кому сказано, шпротина.

Лайма злится. Сопит, раздувая ноздри. Понимает, что сегодня стыковки не будет; мой «Союз» поджидает другой «Аполлон». Не ее грузовую баржу.

Поэтому ей ничего не остается делать, как только развернуться и со психом рвануть в спальню, где она, собственно, и оставила свои трусы.

В последнее время Лайма появлялась у меня все чаще. Все чаще продукты покупала такие, какие хотелось ей, а не те, что были в списке. Все чаще пользовалась моим душем и заворачивалась в мои полотенца.

Чувствовала себя хозяйкой, по крайней мере — начинала.

Я в принципе был не против.

Жить одному уже остопиздело. А тут все ж живая душа. И, кажется, я уже начал смиряться с мыслью о том, что эта женщина останется тут навсегда. И, вероятно, с ней я встречу старость. Даже если она не затащит меня в ЗАГС.

Я пихаю ей вслед ногой ревущий пылесос.

— Гравицапу свою забери! — кричу ей вслед.

И тут открывается входная дверь и вплывает Цыпа.

Глава 7. Дома

Цыпа во дворе намерзлась. Потому что сырой мартовский ветер пробирает до костей, тут никакая шуба не спасет. А у нее тощие ноги в колготках прозрачных из сапог торчат.

В дом заходит как нашкодившая кошка, разве что уши не прижимает. А так все по-кошачьи. Чуть за угол не заглядывает, не притаился ли там кто. И в любой миг готова рвануть обратно.

Но дома пусто. Тихо. Темно.

Сразу видно, что никакой авторитет похотливый за углом не притаился. Цыпу не схватит и не выебет на пороге.

Только где-то наверху, в спальне, слышна остервенелая возня Лаймы. Психует, в джинсы узкие ножонки свои тощие втискивает. Пятками по полу грохочет нарочно.

— Это кто? — подозрительно спрашивает Цыпа.

— Домомучительница, — говорю. — Она уже уходит. А потом мы с тобой пошалим, Малыш.

В возможность пошалить Цыпа уже не верит. Наверное, потому что я не отшалил ее сразу же, в машине. Или на хате. Возможностей была гора. Но не было желания.

Цыпа Лайму не видит, ясен пень. Но по чуть слышной яростной воркотне и быстрым перебежкам в комнате наверху безошибочно определяет — та злится.

— Кажется, она обижена, — смотрит на меня укоризненно и вопросительно. — Ей не понравилось, кажется, что я здесь.

«Пиздишь ты, друг Молоток, — перевожу ее интеллигентское сопение на понятный мне язык. — Это баба твоя, и она психует, что ты телку под бочину ей притащил. Отменил монополию и создал нездоровую острую конкуренцию».

— У домработниц не спрашивают разрешения людей в дом приводить, — язвлю я. — Даже если они опасно натопчут на паркете. Давай, раздевайся, чего в шубе стоишь?

— Тогда чего она? — шепчет Цыпа, косясь в сторону лестницы и нерешительно берясь за пуговицы.

— Поджопник получила за несвоевременную уборку. Я об ее гравицапу запнулся. Давай, давай, скидывай одежу. Тут тепло, не замерзнешь.

Пока Цыпа снимала обувь и пристраивала свое новое пальто в стенном шкафу, сверху по лестнице скатилась Лайма.

Джинсы на ней в самом деле узкие. Как вторая кожа обтягивают зад и угловатые коленки.

Кофтенка какая-то пестрая, полупрозрачная, шифоновая. Под кофтенкой ничего. Сиськи торчком под рюшечками.

И ярко-вишневые ногти на ногах.

На босых ногах — как любая хозяйка, Лайма по дому шлялась босиком. Не признавала ни носок, ни тапок.

Она мерит Цыпу оценивающим взглядом. Морщит в издевательской улыбке губы.

— Молоток, — тянет она изумленно и издевательски, чуть отступая от девчонки, — это что?! Что за чудо в перьях?

— Танцевать мне будет на ночь, — огрызаюсь я. — Другим колыбельные поют, а мне вот пляшут. Давай, вали. Такси на окраине поймаешь, их там шесть машин жмется, ожидают. В субботу как обычно. И без опозданий давай.

Можно еще ободряюще шлепнуть ее по жопе. Типа, с намеком на то, что все остается по-прежнему. Не дрейфь, подруга.

Но почему-то не хочется давать ей очередную бесплотную надежду. Да и перед Цыпой неудобно.

Лайма фыркает, как болонка драная, и пулей выскакивает в прихожую.

А я Цыпу беру под локоток и увлекаю ее подальше от разбушевавшейся фрекен Бок.

— Не проводите ее?..

— Ага. Может, еще посидеть с ней на дорожку?

Топаю на кухню. Мне надо срочно выпить, прям, горит!

Мозг переключается с проблемы спасения невинных телок на основную проблему — проеб большой суммы денег. Вот это дело надо срочно обмозговать. Срочно!

Кухня у меня огромная. На половину первого этажа. С красивыми деревянными белыми фасадами, с матовыми стеклами. С рабочим столом во всю стену и барной стойкой вместо обеденного.

Мебельщики умельцы уверяли меня, что любая хозяйка будет в экстазе от этой красоты.

Не обманули.

Выгребаю из морозилки мешок с камнями. Нефрит, полированный до масляного блеска. Класс бриле. Ювелирный, качественный.

Бокал у меня такой же, как у Марека. Только баще. Тоже бриле — насыщенный яркий зеленый цвет, полупрозрачный. На свет — ровный, переливчатый.

Дорогой.

Марек привез эту фишку из Штатов. Бокалы, точеные из драгоценных камней, и кубики вместо льда. Говорят, это какая-то древняя скандинавская мода, кидать холодные камни в свое горячее хрючево. Типа, охлаждать.

Теперь добрались и до бухла.

Ну а чего? Камень в вискаре куда удобнее. Не тает, не разбавляет. Виски холодный, но не говенный, как телячье пойло. Самое оно.

Мода эта пока не особо распространена, но задумка интересная. Крутая. Пока что эксклюзив.

Понтовая, как вся наша картонная жизнь.

Мареку поездка под пальмы Лос-Анджелеса, мне — камешки в стаканчик.

Впрочем, я заказал себе камни в виде правильных и красивых кубов из нашего Байкальского прииска. По высшему сорту. Самые красивые, самые дорогие, самые родные.

Кидаю в бокал пару ледяных стылых камешков, наливаю виски. Перемешиваю холод камня и золотистый напиток и машу, не глядя, одним глотком.

Алкоголь прокатывается по телу огненной рекой.

Холод вымораживает все кипящие чувства. Спокойно, тихо, спокойно…

Наливаю еще. Нужно, чтоб мозг перестал кипеть и занялся обмозговыванием, откуда взять денег. Хату мамы продать? А, ч-черт, видимо, придется. Быстро и дешево, чтоб бабки вернуть.

Конец сентиментальным воспоминаниям, наверное, давно нужно было это сделать.

Наверное, мама была бы рада, что в ее доме снова кто-то живет, а не гудит электричеством в проводах мертвенная тишина.

Деньги эти Марек мне накануне выдал, чтоб я внес последний взнос за машину.

Отслюнявил, оставив себе как раз на сегодняшний торг за Цыпу.

На подарок для очень большого человека. Правительственный «Зил», блестящий шикарный танк на колесах. Тачка нереальная. Круче только у президента. Подгон от братвы, так сказать.

И две части мы уже выложили, оплатили.

Тачку пока шаманят. Проверяют ходовую, натирают воском до состояния алмазного блеска. И на днях я должен был оплатить последний взнос и забрать ее. Так что времени, чтоб выкрутиться, у меня кот наплакал. Думай, Молоток, думай!

Я плюхаюсь в любимое кожаное кресло, в его прохладную обволакивающую мякоть. Ничего, Молоток. И не такое бывало. Прорвемся.

Завтра с утра звякну знакомому риэлтору. Пусть хату оценивает, тащит покупателей… Я уже большой мальчик, переживу утрату.

— Это что?

Приоткрываю один глаз, уже почти закатившийся на ночь куда-то в район мозга.

Цыпа с восторгом смотрит на бокал, зажатый в моей руке.

— Красиво… Это замороженный «тархун»?

Фыркаю так, что виски чуть из носа не выплескивается.

— Это виски, — поясняю снисходительно. — А это — камни. Нефрит.

На цыплячьей рожице брезгливое разочарование. Фу, алкоголь, как бы говорит она.

— Зачем камни?

— Охлаждать. Вместо льда. Не разбавляя.

Цыпа строго морщится.

— Вы слишком много пьете, — тихо замечает она.

— Да что ты! — притворно вскрикиваю я.

— У Марека вы тоже пили, — продолжает Цыпа менторским тоном, строго поджимая губы. — За руль сели пьяным.

— Я не пьян, — возражаю и нарочно еще глотаю из нефритового бокала. Большим глотком.

Кубики звякают друг о друга. Приятно тычутся в губы холодными углами.

— Папа говорит, что настоящий мужчина никогда не сделает такую глупость. Это безответственно.

Я удивленно таращусь на девчонку. Ты кто есть такая, сыкуха малолетняя, что мне проповеди читать?! Офонарела, пернатая?!

— Какой умный у тебя батя, — цежу с ухмылкой. — А он что-нибудь говорил о том, что настоящая женщина не будет путаться со взрослыми женатыми мужиками, которые деньги за танцы на столах предлагают?

Цыпа вспыхивает. Но не от стыда, а от злости. Во, характер полез.

— Я понятия не имела, — шипит сквозь зубы. — Откуда мне было знать, что Марек — это большая куча смердящего говна! Ну, давайте, упрекните меня в том, что я ему поверила!

Я снова ухмыляюсь. Не, ну по факту она права. Марек такой и есть.

— Поверила в сказку про Золушку? — уточняю я. — Милая, ты, вроде, взрослая для этого. Надо ж понимать, что принцы давно перевелись. И просто так в этом мире никакие солидные люди денег не платят. Ну, ты чего.

Цыпа вспыхивает еще ярче. Чисто светофор. И если раньше это был желтый, то теперь однозначно красный. Стой, не то сшибет.

— Тебя вообще как Марек сосватал-то? Где взял? — соображаю я, крутя нефритовый бокал так и этак. — Балетные все в курсе должны быть, на какие такие заработки он девок возит. Ты чего, с ними не общалась? Кобыла, вроде, тоже студентка.

— Ее зовут Лена! — выкрикивает Цыпа отчаянно.

Ага, с Кобылой все-таки знакома, раз поняла, о ком речь идет… И знакома хорошо, вон как за поруганную кобылью честь вступилась. Как оплеухой мне приложила.

Ну, характер…

Зря я ее увез. Эта бы похныкала, а потом освоилась и сама б Марека выдрочила. Чем под руку попалось бы. Тем же страпоном.

— Мне похуй, как ее зовут, — грубо отвечаю я. — Она что, не рассказывала, чем для нее пляски кончаются?

Цыпа молчит.

По ее молчанию трудно понять степень ее осведомленности.

— Она сказала, — хрипло ответила Цыпа, — что мне сразу повезло. Что Марек в меня влюбился. По-настоящему. Сразу. И что со мной…

— …Такого не случится? — подхватываю я снова хмыкаю насмешливо. Интересно, подлая Кобыла нарочно Цыпу наебала? Или тоже дура наивная? Оттраханная неоднократно во все дыхательно-пихательные, но все еще верит в сказку и ждет избавителя-принца?.. Или все ж хотела, чтоб Цыпу тоже по кругу пустили? Чтоб страдать, так не одной?

Черт знает. Кто их, баб, разберет. Смесь подленькой зависти и девчачьей веры в мечту и сказку в головешках. До конца будет повторять «а вдруг». Пока старость не накроет, и «вдруга» не случится.

— Мы сейчас не обо мне говорим, — снова рычит Цыпа. Неблагодарная. Я ее из такого замеса вытащил, а она меня воспитывает. — А о том, что не надо пить!

— Надо, — говорю я нарочно упрямо и довольно. — Работа у меня нервная. Иногда надо расслабляться.

— А если б попали в аварию?

— Не попали б.

— А если б остановило ГАИ?!

— Остановило? — таращусь на нее прямо, не тушуясь и не сводя взгляда.

Цыпа мнется, сбавляет обороты своих воспитательных речей.

— Вот и не кукарекай. Душ там, — указываю в сторону лестницы. — По левую руку. Гостевая спальня справа от душа. Спокойной ночи!

Глава 8. Утро

Я заснул там же, в кресле, удобно откинув голову на спинку и вытянув ноги

Бокал с недопитым виски остался стоять на подлокотнике. Отрубился я качественно, наглухо. И выспался поэтому хорошо.

Но с пробуждением в голову тотчас вползло гаденькое чувство вины. Как будто что-то не так, как будто в чем-то провинился. Как будто жизнь катится к ебеням.

Это мне вместо похмелья.

Частенько так бывает.

Еще глаз не успел разлепить, а мозг ловит сигналы извне.

Гремит посуда, льется вода. Деликатно звякают мытые тарелки, возвращаясь в шкаф.

Первая мысль была — Лайма как обычно не помыла посуду с вечера, сейчас исправляет косяк.

А потом я почуял ошеломительно вкусный запах еды и вспомнил, что с вечера Лайму выставил.

Так кто ж у меня на кухне хозяйничает?

Распахиваю глаза, сажусь торчком в заскрипевшем кресле.

Цыпа в утренних лучах солнца, в моей футболке, оставленной Лаймой, тряпочкой полирует белую блестящую столешню.

Ну, чисто переходящее знамя…

В мойке чистота, кафельный фартук над рабочей зоной отдраен. За что не люблю Лайму — у нее вечно все в потеках. Ну, красиво же все сделано, по уму. Только тряпочкой иногда шоркай. Так нет же — ей лень.

Как, впрочем, и готовить.

Кормит она меня в основном едой из красочных пластиковых упаковок. Что-то разогреть, что-то нарезать… Всколупнуть банку с заграничными ананасами…

А тут запах настоящей еды!

— Проснулись? Умывайтесь, и давайте завтракать, — буднично говорит Цыпа, дотирая последние разводы на столе. Как будто всю жизнь тут хозяйничала и жратву готовила.

И командовала…

Смотрю на нее внимательно. Это точно та раскисшая девка, которую я вчера из-под носа у братвы увел?

Цыпа сегодня спокойная. Собранная. Ладная, приглаженная, как на парад. Даже моя футболка смотрится на ней как накрахмаленная. Ничего небрежного в образе Цыпы нету. Все аккуратно и строго.

Даже светлые волосы вылизаны и сверчены на макушке в круглую фигу.

Железная дисциплина.

— А если не умоюсь, что тогда? — подкалываю ее. — Неумытым еды не дадут?

Цыпа снова морщит рыльце. Вытягивает шейку, поджимает красные маленькие губки. Полощет тряпку под краном, а вид такой, будто макает меня головой и чуток притапливает, чтоб был сговорчивей и не питюкал.

— Дадут, — безразлично отвечает она после долгой и многозначительной паузы. — Но я думала, что всякому цивилизованному человеку приятнее садиться за стол чистым, опрятным и… не вонючим.

Я ржу как конь. Не знаю, почему.

Наверное, потому что даже представить, что Цыпа строго меня обнюхивала, смешно. Ну и ее попытки меня воспитать тоже смотрятся забавно.

А еще с сердца будто падает камень. Чувство вины испаряется, как будто его не бывало. И я, отсмеявшись, топаю в душ.

Там долго отмокаю, встав под чуть теплые струи воды. Расслабляю напряженные плечи, смываю запах алкоголя и скребущих на душе кошек окончательно.

Мою голову, смывая с волос запах вчерашнего дня.

Гладко бреюсь опасной бритвой, брызгаю на чувствительную, тонкую выскобленную кожу туалетной водой «Живанши», ладонями стираю горячее жгущее раздражение со щек.

На кухню прихожу совсем другим человеком. Чистым, аккуратно причесанным, в плюшевом синем халате.

— Вот теперь с добрым утром, — говорит деловая Цыпа удовлетворенно, довольная моим внешним видом, и ставит на обеденный стол-стойку умопомрачительно пахнущую тарелку с домашним густым варевом. — Приятно иметь дело с опрятным человеком.

Но мне похуй ее одобрение. Я принюхиваюсь к разлитым по кухне ароматам.

— Это что? — строго спрашиваю я, заглядывая в тарелку, хотя и так понятно с первого взгляда. И с первого нюха.

В белой фарфоровой глубокой тарелке с тонкой золотой каемкой благоухает огненно-бардовая жижа, горячая, как лава, с тонущим островком белоснежной сметаны посередине.

Оранжевый слой жирка плавает поверх.

Листик лаврушки торчит из раскаленного варева как догорающий остов. Свежая резаная сочная зелень отдает все свои ароматы в общий котел.

Остро пахнет чесноком, перцем и приправой, знакомой с детства. Что за приправа — я не знаю. Только ею пахло дома всегда, когда мать варила суп. Может, морква жареная, я не разбираюсь.

Аромат от этого варева поднимается такой, что вышибает мне мозги и вызывает неконтролируемое слюноотделение.

Цыпа заметно волнуется, как школьница на уроке домоводства. Мнет полотенец, косится на предложенную мне еду.

Еще и сервировала для меня местечко, как в ресторане.

Салфетка, справа от тарелки серебряные ложка и нож. Слева — вилка.

Рядом, на плоской белой тарелке, парящий ароматным дымком кусок чуть обжаренного мяса из супа. В маленькой соуснице рядом желтая горчичка.

Тонкие тычинки свернутых бумажных салфеток в подставке.

И белый хлеб тонкими ломтиками в хлебной чаше.

— Это борщ, — пищит Цыпа тонко. — Вы не любите борщ?..

— Люблю.

Чинно присаживаюсь, встряхиваю салфетку, кладу себе на колени. Как в ресторане!

Хотел до конца сохранить строгое и невозмутимое лицо, чтоб Цыпа помучилась в неведении, зашло ли ее варево, или я из вежливости его не выплевываю.

Но после первой же ложки я сдаюсь.

Улыбка сама растягивается до ушей, я мотаю головой и мычу радостно, сигнализируя, что суп очень даже ничего.

Цыпа отмерла.

Облегченно вздохнула и уселась за стол тоже, придвинув и себе тарелку с борщом. Только порция заметно меньше.

— А тебе можно разве такое? — тычу в сторону ее тарелки куском хлеба.

Цыпа поднимает глаза и смотрит на меня как на дебила.

— Какое — такое? — уточняет она.

— Ну, я думал, ты одну воду обезжиренную ешь, — подкалываю я ее. — Ты ж балет. Тебе толстеть нельзя. Диета, все дела.

Цыпа презрительно фыркает.