Умирающий лебедь для Миши

— Ты что творишь, а, мразь! Я тебя загрызу сейчас, гнида похотливая!

Говорит, а у самого морда вся дергается, словно с ним эпилептический припадок случился.

— Что я творю? — хмуро произнес я. — Все по правилам. Кто заплатил, тот и в праве. Чего орешь-то? Сам такие правила установил. Одни для всех.

Балеринке отсчитали только десятую часть от собранных денег. По правилам клуба. Но и этого было до хрена. Она столько сроду в руках не держала. И вряд ли еще подержит когда-нибудь.

Азатыч сам запихал эти деньги в карманы пальто онемевшей девчонке, цокая языком и скороговоркой повторяя:

— Ай, Молоток! Ну, если Молоток, так уж Молоток! Ты далеко пойдешь, парень. Слушай меня. Далеко! Дерзкий ты, смелый, хитрый. И спокойный. В покер, небось, тоже хорошо играешь? Приходи; перекинемся.

Я играл. И хорошо. И приглашение Азатыча воспринял как знак признания и доверия.

«Надо будет воспользоваться», — подумал я и уважительно шаркнул ножкой.

Азатыч потому меня нахваливал, что Марека не любил. А я его умыл при всех.

Азатыч улыбался ему, доброжелательно беседовал о делах. Но в его хитрых глазках всегда было выражение злой, нехорошей настороженности. Как будто он искал подвох. И если найдет — просто кинется и откусит Мареку башку.

Остальные деньги, те, что балеринке не достались, пошли в фонд Клуба. На бухло и развлечения. Как обычно.

Вмешательство Азатыча и прочих членов Клуба было необходимо, чтобы не возникало спорных моментов. Потому что иногда перегревшиеся мужики могли и драку устроить. Вот как сегодня, например.

Мои деньги взяли. Пересчитали. Победу мою признали и девку я мог сейчас же взять. И никто б не рыпнулся ее оспаривать. Все по чесноку.

По крайней мере, в Клубе.

— Ты же понял, — шипел Марек, стискивая мою куртку, исступленно сверкая глазами и скаля зубы, — ну, понял же, что я для себя ее!.. Это моя девка! Моя! Я ее купил уже, понимаешь? Так какого хуя ты на нее поднял свой хвост! Какого хуя встрял между нами!..

Я стряхнул со своей груди руки Марека, как крошки. Глянул на него исподлобья, зло. Сверкнул глазами в сторону балеринки, сжавшейся в комочек в машине, на заднем сидении.

— Я понял, что ты ее притащил на аукцион, — рыкнул я. — Для всех. И я ее взял. Перебил твою цену. Все по правилам. Чо выебываешься? Хозяин жизни, ебать. За твои очечки я тебе должен уступить? Ага, держи карман шире. У меня тоже чешется.

Марек даже зажмурился, словно я его молотком по яйцам долбанул.

— Ты больной? — проорал он, отшатнувшись. — Тебе заплатили?! Кто тебя… Блядь! Деньги! Это же те деньги, что на машину? Для Него?! Да ты, блядь, ебнулся?! Это те деньги?!

Марек просто визжал, брызжа слюной и кидаясь на меня.

И я снова его отстранил, отодвинул.

Можно было б врезать, конечно, по еблищу. Тогда б очкарик сразу истерику прекратил. Но я сдержался. Все ж друг. Хотя после такого дружба врозь, я так понимаю…

— Это мои деньги, — произнес я железным голосом. Хотя, конечно, врал. Это я умею. — Успокойся.

— Откуда?! — заверещал с хохотом Марек.

— Заработал.

— Сука, ты нас обкрадываешь?! Ты чо, пиздишь?! Бабки наши пиздишь?!

— Это ты мне, как финдиректор, скажи, — усмехнулся я, глядя колючим взглядом в красивое интеллигентное лицо Марека.

Фирмой владела Вероника.

Баба, в общем-то, неглупая. Хваткая. По-деловому злая.

Но фирму сколотил ее отец, а Вероника лишь поддерживала ее на плаву.

Марек женился на них обеих — на фирме и на Веронике. Вероника взяла его на почетную роль финдиректора, но только… Марек не понимал в этом нифига.

А вот я понимал. И именно потому следовал за Мареком как тень.

Числясь охранником, я, по сути, тайком выполнял всю работу Марека, потому что имел высшее экономическое образование с красным дипломом и сек в математике почище Перельмана. Плюс имел просто звериное чутье. И умел концентрироваться и сосредотачиваться до состояния игольного острия.

Марек подобрал меня, можно сказать, на помойке. Что диплом, что чутье, когда в стране бардак. И я в благодарность сделал для него все, что мог.

Фирма расцвела. Марека превозносили, как человека с острым чутьем. Вероника гордилась мужем.

И никто б даже не подумал, что процветание фирмы зависит от… Молотка с его простоватым лицом, от Молотка в поношенной кожанке.

А гладенький пижон Марек это знал.

Пожинал лавры, делал важное лицо, вот и клуб Толстосумов основал, потому что хотел выделяться среди всех. Возвыситься — и в моих глазах в том числе.

Типа, самый умный, самый хваткий. Самый главный, уважаемый и башковитый… Таким прощают все мелкие гнусности.

И потому Марек не скупился на деньги для меня. Премии, бонусы, повышенные зарплаты… Реально щедро отслюнявливал. Всюду меня, своего карманного монстра, таскал с собой. Говорил — особо ретивый охранник. Бык. Но с умишком.

Поэтому мне позволялось многое. Сидеть вот с Азатычем, который золотишко мыл, на равных.

Лишь бы только имидж Марека как умного аналитика и стратега не страдал.

А сам он даже в шахматы не играл.

Так что он пальцем меня не тронет. Потому что без меня не выкарабкается.

— Гнида тупая, — выдохнул Марек, отшатываясь. — Ты меня пугать будешь, сука? Шантажировать?! Да я ж тебя одним пальцем размажу!

Я пожал плечами.

— Хочешь уволить меня? — уточнил я. — Выгнать? Убить? Давай. Убей. Уволь. И я посмотрю, да хоть с того света, как ты будешь плавать перед Вероникой и остальными. Как верблюжачье говно в проруби.

— Почему верблюжачье?.. — машинально спросил Марек.

— Потому что нереально! — рявкнул я. — Короче: я девку купил! Честно! По правилам! Бабок ввалил до хрена! Так что захлопни свой хавальник и отъебись!

— Тебе она нахрена?! — взвился Марек.

— Пляшет хорошо, — отрезал я. — Вдвоем будем круги нарезать. Па-де-де, ебать.

Я оттолкнул Марека и деловито направился к дверце у водительского сидения.

Марек проводил меня исступленным взглядом.

— Ты не тронешь ее! — дрожащим голосом произнес он. — Ты ее не трахнешь! Не посмеешь!

— Ага, как же, — хмыкнул Миша. — Подожду прям десять лет.

— У меня к ней серьезно, слышишь, ты! Я люблю ее! Чувства у меня к ней, понял? — завизжал Марек.

Я некультурно заржал.

— Так любишь, что выставил на торги? Если б Азатыч бабки не зажал, сегодня б твою любовь надули через курай в жопу, как лягушку. Мне-то про любовь не пизди. Ромео, епта…

— Я в первые в жизни втрескался!.. Серьезно!..

— Серьезно у тебя с Вероникой в ЗАГСе было, — перебил его я.

— Да кем ты себя возомнил! — заверещал Марек, снова сорвавшись на визг.

— Мужиком, блядь, — ответил грубый я и нырнул в машину, за руль.

Глава 4. План

— Куда?

Балеринка на заднем сидении сидела, сжавшись в комок, уронив пылающее лицо в ладони. Плечи ее вздрагивали.

Купюры торчали из карманов, и это выглядело… отвратительно. Так же пошло и грязно, как будто деньги были заткнуты за резинку трусов Кобылы.

Все-таки, пометили девчонку своей заразой, говнюки…

Я ругнулся про себя нехорошими словами, вдавил педаль в пол и автомобиль стартанул с заносом, лихо. Так же лихо, как увел девчонку у Толстосумов из-под носа. Залихвацки.

Знай наших!

Только на этот раз это была не рисовка, а вынужденная необходимость.

Марек, этот гандон штопанный, не отставал. Бежал вслед за тронувшейся машиной. Орал.

Ругался, колотил в стекло ладонью.

И я просто постарался поскорее от него убраться, попутно облив его с ног до головы снеговой серой кашей.

Если Азатыч это видел из окна — наверняка ржал во всю глотку.

Азатыч, старый хищник, Марека не любил. Понимал — не все чисто с этим гладким хитрым щеголем. Азатыч ведь с ним не раз пересекался. Говорил. На отвлеченные темы, конечно. Но не понять, что Марек пустое место, хитрый татарин не мог.

Как и не мог понять, каким образом этот фанфарон держится на плаву так уверенно… Чуял наебалово, старый пройдоха. Печенкой, нутром своим чуял. Но разгадать нашей с Мареком тайны не мог. Это было слишком фантастично.

Думаю, признайся я Азатычу — он не поверил бы. По крайней мере сразу.

Ну, да ладно.

Авто выкатилось из ворот, оставив позади оплеванного грязного Марека.

Я еще несколько раз глянул в зеркало заднего вида, наблюдая, как его фигура исчезает из поля зрения.

Дальше вел молча, слушая всхлипы балеринки. И только когда автомобиль выехал с территории базы отдыха, я осмелился обернуться к девчонке и немного сбросить скорость, чтоб на повороте не посшибать сосны.

— Так куда везти-то тебя? — снова грубо спросил ее.

Балеринка подняла зареванное лицо. Глаза ее были совершенно бессмысленными. Потухшими и темными, как бездонные колодцы.

— Я… — промямлила она. — Я-а-а…

«Ну да, ты, ты! Думала, что я купил тебя, чтоб распоряжаться? Смирилась, что незнакомый дядька чуть не вдвое тебя старше, сегодня задерет твою юбочку?»

— Я думала, что вы сами… решаете, что делать… и сауна…

Выплюнула эти слова и замерла, переживая стыд.

«Да, девочка, я купил тебя. Тебя любой из них мог купить. Что, мерзкие рожи? Не нравятся? Будешь знать, как соглашаться плясать за деньги приват перед кем попало! Сыкуха малолетняя!»

— Дура, что ли, — грубо ответил я. — Я на извращенца похож? Пальцем тебя не трону.

Глаза балеринки округлились.

— Но вы столько денег…

Я скрипнул зубами.

Да, денег проеб немало. И любое напоминание об этом ввинчивалось в мозг раскаленным сверлом. За эти деньги меня, скорее всего, намотают на винт корабля и отправят в кругосветку. Вот же еще головняк, где теперь их взять, чтоб не отправили… Ладно, разберемся.

— Не твоего ума дело. Считай, я твоя фея-крестная. Самолично везущая тебя домой с бала. Так куда прикажете?

Девчонка снова сквасилась.

— Успокойся. Сопли свои подотри и скажи толком, куда тебя везти. Где живешь?

Балеринка шумно втянула воздух и снова заскулила.

Из ее глаз брызнули прозрачные слезы. Она зажмурилась, замотала головой, закусила губы, чтоб не сбиться на вой. И я снова пережил приступ удушающей жалости, которая жгла и мучила сильнее утюга, поставленного на живот. И даже хуже паяльника в жопе.

Ее рев хватал странно, одновременно и за сердце, и за яйца. Жалко эту дуру было до слезливого зуда в носу. Хоть самому рядом с ней садись и реви.

И одновременно с этим хотелось остановить машину, девчонку сгрести в охапку, усадить на колени, спрятать под полами своей куртки и качать, гладя ее беленькое хрупкое тельце, пока не затихнет. Оттирать с нее налипшую Толстосумскую грязь, отряхивать пережитый ею ужас и шептать хриплым голосом неуклюжие нежные глупости.

Стар, что ли, становишься, Молоток? Сентиментален? Да вроде всего тридцать пять.

— Марек мне квартиру снимал, — прошептала она, утирая нос платком. — Из общаги меня выписали… Там девочка на мою койку…

— Ясно, — процедил я.

Идти, стало быть, ей некуда. Марек обрубил ей все концы. И по всему выходило, что девчонке всяко-разно пришлось бы сегодня под него лечь. Иначе он вытряхнул бы ее на улицу.

— Я не вернусь к нему! — выкрикнула девчонка, подтверждая мои догадки. — Здесь остановите! Я выйду!

— Куда ты выйдешь, — хмуро буркнул я, выруливая на трассу. — Не нагулялась еще, блядь?! Рот закрой и сиди спокойно, не рыпайся.

Балеринка замолчала и я, сердито сопя, нажал на газ.

— Тебя как угораздило-то? — спросил он.

Хотел ей нотацию прочитать о вреде разгульного образа жизни. Хотя уже понимал — не выйдет. Да и незачем. Девчонка не хотела себя продавать.

— Марек сказал, — всхлипнула балеринка, — что надо будет просто станцевать перед важными людьми. Просто станцевать. Красиво. Лучше, чем когда-либо. И тогда… Они много денег дадут.

— Так деньги нужны были? — грубо спросил я.

— В большом городе они всегда нужны, — тихо ответила девчонка. — Я здесь одна. Заработать не всегда получается. А жить на что-то надо.

Я кивнул.

«Ну сказал же — наебалово, — снисходительно вступил я в диалог с воображаемым Мареком. — Кого ты обмануть захотел, хорек мокромордый? Наплел девчонке с три короба. Квартирку снял. В любви клялся. А она, поди, не давала до свадьбы. Да? Вот и показал ей Толстосумов. Чтоб поняла, что ее любой может взять. Старый татарин, например. Рожа уголовная. Чтоб с испугу ноги перед тобой растопырила. И еще благодарна чтоб была, что там не оставил. Вот же черт…»

Я с силой потер ладонью лицо.

«Может, так и надо было б, — думал дальше с непонятным самому себе остервенением. — Ну, какого черта влез?.. Зачем впрягся? Ничего б страшного с ней не случилось. Всех трахают. И эту тоже трахнут. Рано или поздно».

Но в зеркале заднего вида отражалась зареванная мордашка балеринки. Она почти успокоилась. И глазки ее уже приобрели осмысленное, живое выражение. Мертвенный страх из них исчез, и я невольно вздыхал с облегчением, понимая — девчонку-то спас.

Не сломали, не погасла. Напугалась, ценный урок получила. Но самого страшного не произошло.

Здесь и сейчас я ее спас.

— А куда мы едем? — спросила девчонка, утирая красный нос.

— Уже не все равно? — насмешливо спросил я. — Ко мне. Там пересидишь, пока не уляжется. Недельку-другую.

«Пока Марек не перебесится», — добавил про себя.

Девчонка заволновалась.

— Но мне надо на репетиции!.. — выкрикнула она.

— Дура, что ли, — грубо повторил я. — Тебе головенку свернуть могут, не поняла, что ли?! Какие репетиции? Дома посидишь, я сказал!

— Всю жизнь? Я не черепашка в коробочке! — резко выкрикнула девчонка.

Ого, Цыпленок. А ты мигом оперяешься! И уже не цыпленок вовсе! Орлица прям…

Хотя нет, не орлица…

«Но и не черепашка», — мысленно согласился с ней я, припоминая ее танцующие ножки.

Почему-то именно они потрясли мое воображение так, что я…

Проебал казенные деньги. Огромные деньги.

И вот этот момент спасением посторонней вляпавшейся девчонки уже не объяснишь.

«Да черт, — ругнулся я про себя в который раз. — Чо, запал, что ли? Да ну нафиг. Малолетка. Просто вблизи таких не видел никогда. Просто цыпленок…»

— Если я хорошо выступлю, — с решительной твердостью в голосе произнесла балеринка, — меня возьмут в состав спектакля на гастроли. Я уеду! Понимаете? Туда, где эти меня не найдут. Не будут же они гоняться за мной по городам?!

«Деньги там такие, что могут и погнаться, — резонно возразил про себя я. — Хотя, конечно, нафиг было б надо за девкой бегать… Нет, даже Азатыч не заседлает коня. Как бы ни кипело у него в трусах. Это выход. Уедет она — и никто ее не найдет. А она впредь умнее будет».

— Посмотрим, — неопределенно буркнул я.

Глава 5. Берлога

— У вас крутая машина.

Когда подъехали к городу, балеринка совсем освоилась.

Всхлипывая, успокаивается и сидит, разглядывает салон.

— Машина как машина, — дергаю плечом я.

У меня остроносая «японка», скользкая и маленькая, как рыба. Не самая понтовая, но самое то, чтоб потеряться в потоке машин.

Марек предпочитает тяжелые, громоздкие черные джипы. Впрочем, их сейчас все предпочитают.

Но это же понт.

На таком из притона Толстосумов незамеченным не скроешься. Отследить такую машину легче.

То ли дело верткая небольшая «японка»…

Таких намного больше в городе, чем «Джипов».

Но для балеринки и эта тачка предел мечтаний. Что-то невообразимое. Она, наверное, и не каталась в таких никогда.

— Вы охранником работаете? — осторожно спрашивает балеринка.

Кидаю на нее взгляд через зеркало заднего вида.

— У тебя, — бурчу. — С сегодняшнего дня.

Моя официальная хата в грязноватой многоэтажке, изукрашенной ржавыми потеками. Квартира из далекой, позабытой прошлой жизни.

Район настолько уебищный, что даже нетребовательная бедная Цыпа заметно съеживается на заднем сидении, испуганно озираясь.

Я усмехаюсь, тайком наблюдая за ней. Наверное, думает, что я завез ее в неведомые ебеня. Сейчас вот завернем за облезлые ржавый гаражи, и там-то я ее и расчленю.

— Не ссы, — говорю грубо. — Не съем.

Машину оставляю у последнего подъезда. Там же поднимаемся с Цыпой на самый последний этаж, упираемся в тупик.

Я киваю Цыпе на лестницу на чердак, и та останавливается, как вкопанная. В глазах ужас. «Ну, точно — расчленять будут», — наверняка думает она.

Тяжело вздыхаю.

— За нами же хвост, — поясняю я. — То ли от Марека, то ли от Азатыча. Тебе кто из них больше нравится?

Она испуганно мотает головой, хлопает глазищами.

— Никто!

Я удовлетворённо киваю:

— Тогда будем отрываться.

И лезу первым.

Цыпе деваться некуда.

Она следует за мной, перебирая по железным ступенькам лапками в раскисших мокрых пуантах.

На чердаке грязно, сыро, тепло и воняет голубями.

Цыпу приходится взять на руки и нести ее вдоль всего дома. Розовые шелковые пуанты и голубиное говно — две вещи несовместимые.

Пригибаюсь, чтоб не собрать башкой грязь с балок, злобно соплю, потому что тут душно, влажно и жарко.

А на руках нежный вес ее тела…

И крепкие сильные бедра под ладонями. На шее — ее сцепленные ручонки.

Сколько, сколько ей лет? Марек говорил — два года можно в полный рост… гхм… значит, двадцать. А на вид малолетка. Чистенькая, наивная, невинная.

Черт!

Даже не думай о ней в таком ключе!

Эта девочка не для меня.

«Вот выпутаемся из этой истории, — тяну я в мыслях деловито. — Ты отучишься на своего дохлого лебедя, уедешь на гастроли… По всему миру… Забудешь нас, нашу банду и этот день… Встретишь такого же чистенького, как ты сама, мальчика — вероятно, в белых колготках и в костюме принца. Он вывернет ноги на сто восемьдесят градусов от восторга и сделает тебе предложение. И все у вас будет ажурно, как в сказке. Гладенько, чистенько, культурно. А не как у меня — голубиное говно и злой Марек».

— Вы такой сильный, — восхищенно щебечет она, смущенно опуская глаза.

— Есть такое, — соглашаюсь я, лавируя между особо засранным участками.

— А куда мы сейчас? — шепчет.

— В мою тайную берлогу, — отвечаю я, вглядываясь в полумрак, отыскивая взглядом люк. — Спрятаться.

Цыпа вдруг раскисает, начинает шмыгать носом.

— Чего? — подозрительно спрашиваю я.

— Ботинки…— шепчет она, вдруг захлебываясь слезами. — Там оставила… а они у меня одни…

И снова утыкается мне лицом в плечо, чтоб не разреветься в голос.

Да уж… Для этой крохотной наивной девчонки даже потеря ботинок равносильна концу света.

— Фигня, — отвечаю я. — Новые купим. Не хнычь. Еще что-нибудь там оставила?

Она часто-часто кивает, глотая слезы.

— Сумку, — шепчет. — А там все… кошелек, деньги, ключи… Студенческий.

— Мать, — говорю, — у тебя карманы сейчас от денег лопнут, а ты по старой сумке убиваешься? Не хнычь. Это все пустяки. Восстановят твой студенческий. Ключи тебе не нужны, ты ж не собиралась возвращаться к Мареку? Ну, а кошелек сама себе купишь. Самый понтовый.

Понятно, что ревет оттого, что испугалась. Выплакаться ей надо. Но не сейчас. Позже.

— Давай, думай о позитиве, — велю я.

В первом подъезде спускаемся с чердака, сначала она, потом я. В темноте спускаемся наощупь по лестнице — лампочка снова разбита.

Моя хата на седьмом.

Прислушиваюсь к тревожной тишине, но не слышу чужого дыхания. Быстро поворачиваю ключ в замке, и мы вваливаемся в мои хоромы.

В хате пыльно, темновато и грязно.

Цыпа топчется на пороге, рассматривая полутемную засранную прихожую.

Серый от пыли абажур на тусклой желтой лампочке.

Газеты, наклеенные вместо обоев. Желтые от старости двери на кухню, с текстурным стеклом, испачканным по периметру краской.

Жуть.

— Что, не нравится? — усмехаюсь я, глядя на ее перепуганное лицо.

Да, это хреновое начало новой жизни — с незнакомым мужиком в засранной халупе. Согласен.

Такие девочки мечтают о других домах. О чистых и уютных. О светлых.

О домашнем муже, о диване, о персидском ковре на полу, о хрустале в серванте, о фикусе и книжке на журнальном столике.

Тут все не так.

Эту хату я навещаю нечасто. И ничего тут не трогаю.

Наверное, сентиментально храню память о той, прошлой жизни. Поэтому тут все… так.

Ай, ладно. Не думать.

— Ну-у, — неуверенно тянет Цыпа, стягивая с плеч пальто. — Не так уж ужасно. Здесь просто убраться надо. Есть веник и ведро?

— Куда! — я подхватываю ее пальто, почти снятое с плеч, и рывком возвращаю его обратно. — Мы тут на пять минут. Захватить кое-что надо. Снимай-ка лучше свои калоши.

Балеринка непонимающе хлопает глазами, но подчиняется.

Пуанты-то промокли насквозь. Как бы девчонка не заболела, проморозив ноги в талой воде.

Ножонки у нее крохотные.

Ступни натруженные, с выступающими венами. Пальцы перемотаны пластырями. Стерты до кровавых мозолей. Смотреть страшно.

И при таких вот ножонках она танцует. Невзирая на боль — танцует красивее всех.

Даже лучше Цапли.

— Пыльную работенку ты себе выбрала, — говорю я, наблюдая, как она осторожно натягивает на израненные ножки старые сапоги моей матери.

Они еще хорошие, ладные. Мама носила вещи аккуратно.

А эти, фирмовые, я ей подогнал почти перед самой ее смертью. Из серой замши, с кожаными носами. Аккуратные, крепкие, как ботинки для коньков.

Невиданная красота для нее.

Она их поначалу просто так надевала, дома. Застегивала и сидела, любовалась, крутя ногами туда-сюда.

— Работенка как работенка, — огрызается Цыпа, обуваясь и застегивая молнию. — А…чье это?

— Не ссы, не украл, — отмахиваюсь я. — Мамино. Ее больше нет.

— Простите, — шепчет.

— Да все нормально, — вздыхаю я. — Люди смертны. И внезапно смертны. Впору? Дарю, — великодушно говорю я.

— Спасибо, — шепчет Цыпа.

Пальто у нее сиротское, старое, серое. Нелепо длинное. Прямое, как шкаф. Из толстого гладкого вытертого драпа. С широкими рукавами на манжетах. С громоздким толстым воротником.

Подклад — линялый блеклый шелк, изодранный в клочья у подола.

— Крючками ботинок, — стыдливо говорит балеринка, замечая мой взгляд. — Ботинки у меня со шнуровкой, а крючки… ужасно цепляются.

Такое пальто в моде было лет пятнадцать назад.

Его, немного подумав, у нее тоже отнимаю.

Открываю шкаф в прихожей. Сдергиваю с вешалки мамино.

Парадное.

Тайком, в последний раз, вдыхаю знакомый запах ее духов, встряхиваю.

Мама напоследок успела походить красавицей.

Первые свои «бандитские» заработки я с восторгом тащил ей.

Тратил на нее, баюкая свою совесть. Оправдывался перед собой — ради нее. Она заслужила хоть немного пожить по-человечески.

Думал — еще успею свозить ее на курорт, куда-нибудь за границу. Под пальмы.

Не успел.

— Давай, вычищай карманы, — велел я девчонке. — Доставай кровно заработанные. Одежку свою — на свалку. Вот это примерь.

Девчонка молча повинуется, неумело складывая бумажки в пачку. В толстую такую пачку. Хороша подняла, да… А я вот здорово влип со своим широким жестом. Потратил не свои деньги.

Но об этом подумаю потом. Потом.

Пальто было светло-светло-голубое, приталенное, с роскошным песцовым воротником. Девчонке великовато. Все-таки, она тощая, как палка.

Но длина нормальная. И расцветка повеселее, чем это серое убожество.

Сам стаскиваю с себя привычную потертую кожанку. Кидаю ее, не глядя, в шкаф.

Надеваю теплую добротную дорогую дубленую куртку, застёгиваюсь по самое горло. Цепляю на нос черные очки. Критически оглядываю себя в пыльное зеркало, решаю, что маскировка удалась. Солидный мужик с нарядной бабой — это вам не бык с расхристанной босой девкой.

Пойдет.

Издали так никто нас не узнает.

— Пошли, — командую я, кивая на дверь.

— Куда? — спрашивает девчонка, сжимая в ладонях раскисшие балетные туфли.

— В Зазеркалье, — огрызаюсь я. — В нору ты уже прыгнула. Так что обратного хода нет. Тапки в карманы спрячь, не привлекай внимания.

Я чуть со смеху не сдох, когда мы с девчонкой вывалились из моего подъезда на мартовский снег.

«Японка» моя стояла далеко, и возле нее уже крутились какие-то типы. Один задирал голову, стараясь вычислить, где окна моей хаты.

Удачи вам, дорогие товарищи!

Ухватив девчонку под локоток, не думая о сохранности матушкиных замшевых сапог, я нырнул в арку, и наши шаги заглохли в снеговой каше.

За аркой — тихий безлюдный соседний дворик, засыпанный последним мартовским снегом. Его мы пересекли бодрой рысью.

Окна домов сюда почти не выходят. А те, что выходят, слепые — с картонками за стеклами, закрашенными краской, или подъездные, серые и непроглядные.

Под мокрыми тополями — коробка неприметного металлического гаража, облезшего, выкрашенного когда-то то ли голубой, то ли зеленой краской. Раньше все такой краской красили.