Умирающий лебедь для Миши

Глава 1. Цыпленок жареный

— На стол давай, живо!

«…А девчонку жаль. Наверное правда, дура, решила, что ее позвали танцевать. И все танцами и кончится».

Да как бы не так.

Я поморщился, хлебнул виски из своего бокала и отвернулся. На душе было гадко. И виски разбавленный, потому что лед растаял.

Сегодня Клуб Толстосумов меня разочаровал. Обычно в Клубе за закрытыми дверями перед солидными людьми выступали красивые, сочные, веселые девочки.

Солидные люди смотрели. Оценивали. И устаивали аукцион, с кем из них очередная красавица поедет. Кто больше дал, тот и папик.

Кстати, правило было таково, что максимальная ставка от человека была недельным заработком. Чистыми. Только твои денежки, которыми ты не должен был делиться ни с кем.

Проверить, конечно, нереально.

Но кто будет полгода копить, чтоб в один вечер спустить все для понта на случайную девку?..

Девки радовались и с огоньком зажигали.

Толстосумам и азарт, и понты, и ебля.

А сегодня система дала сбой.

Черт, я чувствовал себя извращенцем, когда смотрел на притащенную девку. Педофилом каким-то ощущал себя. Она вообще совершеннолетняя?..

Я в этом элитном заведении был тем, кого называли не уважительно по имени-отчеству, а емкой кличкой Молоток. И стоял я за креслом Марека, ближе к дверям, вместе с «быками». К столу мог подойти только по разрешению. Или по зову Толстосумов. Принеси-подай.

Но я был единственный из низов, кого иногда допускали до VIP-тел на равных с Толстосумами. Очень иногда, когда мне денег хватало, или Толстосумам девочка не вкатывала.

Или в виде поощрения. Просто благосклонно уступали.

Не много, ни мало — подачка с барского стола.

А и на том спасибо!

Потому что основателем Клуба был Марек, мой босс и друг детства по совместительству. А я, как бы пошло это не звучало, был его правой рукой. И этой правой рукой я ему помогал дрочить на вещи, куда более серьезнее смазливых девок.

Вообще, обычно смотреть на девок я любил. Особенно на VIP-девок. Из тех, что не стоят вдоль дорог и себя запросто не предлагают.

Но не на таких, как сегодня.

Я смотрел на… «это», и внутри меня поднималась горькая муть. Как гарь от сожжённых покрышек. Захотеть трахнуть это… Это все равно, что приволочь чистенького суточного цыпленка — вуаля, господа! Это основное блюдо!

Хищники им не насытятся. Да и есть такое, трогательное, хлопающее бусинками-глазками…

Девушка, юная, худенькая, чистенькая и беленькая, правда походила на цыпленка. В беленьком шелковом тонком платьишке на тонких лямках. В новых атласных туфельках. Прямо сейчас из балетного класса, от станка.

Она неловко прикрывала грудь руками, сжав хрупкие кулачки под подбородком. Сверкала перепуганными глазами. Рот от ужаса приоткрыт. В глазах слезы. Вот-вот разревется. Испуганный жалкий ребенок.

Серьезно?..

У кого на такое встанет?..

Слишком юная, слишком невинная. Бестолковая и неловкая. Она не пыталась кому-то понравиться. Не пыталась кого-то соблазнить, чтоб отхватить куш побольше. И больше всего на свете она хотела удрать

Ее «быки» подталкивали к столу, а она спотыкалась, как раненная антилопа.

Еле перебирала тонкими ножками в балетных туфельках-пуантах и озиралась кругом с ужасом.

Я смотрел на нее и так, и этак, пытаясь понять, что это вообще за существо такое. На кого похожа. И не мог сообразить.

Не видел ее души. Ее характера. Только страх в глазах.

«Все верно, милая, ты поняла все правильно. Ты попала в ад. И танцами дело не ограничится…»

Моду на «балетных» ввел тот же неугомонный Марек.

Вечно он с чем-то этаким совался, с какой-нибудь мудреной экзотикой…

— Знаешь, какая у них растяжка? — прицокивал он языком.

И глаза его делались похотливыми, масляными и скользкими.

Растяжка у балетных в самом деле была будь здоров.

Такую девку можно было вывернуть чуть не на изнанку. И если внимательнее вглядеться в разворот, то можно было б свет в конце тоннеля рассмотреть.

Который брезжил с другой стороны.

Мне из балетных нравилась Кобыла.

Здоровая, гибкая, сильная девка. Просто воплощение животной бесстыжей похоти. Пизда на ножках.

Не первый раз она выплясывала на столе, с характерным звуком топоча пуантами по лакированному дереву, нещадно царапая лакировку канифолью.

У Кобылы была длинная сильная шея. Красивые руки. Но абсолютно некрасивое, вытянутое лицо с красными щеками. Но несмотря на это, спросом она пользовалась. Еще как.

Она как-то по-особенному, по-балетному, неестественно сворачивала голову и смотрела на Толстосумов, оценивающих ее танец, свысока, ухмыляясь пухлыми красными губами.

Девка абсолютно бесстыжая. Ни капли сожалений. Ни капли сомнений. Только шпагат, как вертолетные лопасти. Суй хуй в винт и полетели.

Ебля нереальная.

Расставляя ноги широко, как циркуль, Кобыла на столе вставала на пальцы, а потом медленно садилась, раскорячив в разные стороны коленки и вывернув, раскрыв на всеобщее обозрение стройные бедра.

На них туго натягивались мышцы. Лобок и впадинку на нем, как вторая кожа, обтягивали трещащие мини-шорты.

Ляжки у Кобылы были что надо. Крепкие, сильные, стройные, мощные. Красивые, в общем, ноги. Очень красивые.

И задница что сталь.

По такой если влупить хорошенько, можно было руку отбить, а Кобыла только ржала.

Еще Кобыла устраивала свои приседы прямо на краю стола.

Практически тычась ароматной теплой промежностью в лица. Елозила нахально, глядя на уткнувшееся в ее тело лицо, и охотно подмахивала, если клиент увлекался.

И стояла она так близко к краю, что даже мне можно было ухватить ее за изящную лодыжку, перетянутую лентами, и погладить стальную тонкую напряженную икру.

От этого касания Кобыла улыбалась торжествующе, глядела прямо в глаза попавшемуся на ее прелести, и приседала еще ниже. Вплотную. Так, что на ее шортах можно было все швы пересчитать. Прямо между расставленных ног.

После этого томного, медленного, низкого приседа бесстыжую Кобылу охота было яростно жарить во все щели. Драть так, чтоб трусы на распухший вареник не налезли. Так, чтоб от нее неделю воняло спермой. Чтоб она иначе, как на раскоряку, и ходить не могла.

А потом сделать контрольный выстрел в жопу.

Кобыла это почему-то очень любила.

О, как она орала, как яростно и жестко подмахивала! После ебли с ней болело не только у нее. Все бедра у меня были деревянными…

Она смеялась во время секса.

В общем, никаких комплексов.

Еще одна любимица моя была Цапля.

Ну, это был высокий балет!

Говорят, балерина Цапля неплохая. Пляшет, вроде, даже ведущие партии. Я в этом все равно ничего не понимаю.

У Цапли было тонкое, гибкое, сильное и упругое, как полоса стали, тело.

На столе она действительно танцевала, и посмотреть, кроме ее полупрозрачных крохотных трусишек под тонкой шелковой юбкой, было на что. Даже ее бритая пизда под насборенной сеточкой трусов не так интересовала, как ее танец.

Красиво. Завораживающе. Драматично. Как барахтающийся на суше осьминог, только еще лучше.

В сексе с ней тоже была сплошная драма.

Цапля билась, изгибалась, металась, раскидывая тонкие гибкие руки, делала страдающее лицо, словно доплясывала свою партию.

И тут главное было зафиксировать ее покрепче, чтоб попасть в нужное тебе стратегическое отверстие, пока Цапля не катается в простынях.

Цапля откровенно переигрывала.

Но бороться с ней было приятно.

И жарить ее — тоже.

Она давала странное чувство первобытной дикости, когда самку брали практически насильно.

Хрупкую и красивую самку…

После знакомства с Цаплей я, кстати, фишку Марека понял. У балетных мышцы были как сталь. Везде.

Очень приятный бонус. Люблю балетных.

Но не сегодня.

«А вот это, блядь, что такое. Что за призрак оперы, я вас спрашиваю. Что за Цыпленок на столе, спрашиваю я вас?!»

У меня даже в животе скучно заныло, потому что девчонка была не только юна — сколько ей, восемнадцать? Девятнадцать? — но и явно не хотела продолжения банкета. Ну вообще.

Кобыла, может, тоже не хотела, но вида хоть не показывала. Призывно улыбалась и корячила навыворот свои стальные округлые ляжки, пока у Толстосумов слюни не начинали капать на стол.

А вот эта мялась. Не хотела…

— Марек, ну наебаловом же пахнет, — вполголоса прошелестел я, чуть склонившись к тому. Для этого мне пришлось от дверей подойти к нему, к его креслу, хотя правилами это было запрещено.

Но Мареку можно. Император же, ебать. Его клуб, его правила.

И на это нарушение никто рыпнуться не посмел. Все смолчали.

А Марек посмотрел на Толстосумов как на говно. Гордо. Свысока.

— Ей что, не сказали, зачем ее зовут? Ты что, за износ хочешь загреметь? Или посадить кого вздумал, подложив ему… это? Еще и малолетка… Марек, ты в край ебанулся?!

Я обвел взглядом собравшихся.

Те пожирали глазами юную девушку, которую мордовороты-охранники подхватили под руки и взгромоздили-таки на стол.

Она топталась на месте, на блестящей поверхности дорогого длинного стола, с ужасом рассматривая Толстосумов и все так же беззащитно прижимая руки к груди.

— Не ссы, Молоток, — снисходительно ответил Марек, не сводя горящего взгляда с девушки. — Все пучком. Совершеннолетняя она. Уже два года можно ее драть в полный рост. Гля, какая, а?

И он кивнул на девушку, облизнув хищно губы.

— Никакая, — грубо ответил простой я. — Лучше б Кобылу позвал. А это Цыпленок… жареный.

Марек поморщился.

О моей привычке давать всем окружающим звериные клички он был в курсе.

Самое забавное, что данная мной кличка сразу же прилипала намертво.

— Совесть имей. Кобылу больно заездили, — ответил Марек, посмеиваясь. — Отдыхает она. Имеет право девушка отдохнуть?! А это не Цыпленок, это свежатина. Высший сорт!

— Девственница, что ли? — поразился я.

Я слова «целка» не любил. Как, впрочем, и материться. Матерился в очень исключительных случаях.

Как раз сегодня такой настал.

И я охотно расходовал годичный запас ругательств.

— Ну, а ты чего думаешь, почему она мнется? — заржал Марек. — Все она знает. Понимает, зачем шла. Просто первый раз в высший класс!..

Это себя он высшим классом называл? Хорек мокромордый…

Вообще, справедливости ради, надо отметить, что Марек был красавцем.

Холеным, лощеным. Носил очечки в золотой оправе. И девкам нравился.

Вот и эту наверняка он сторговал. Уломал. Соблазнил, обманул. И притащил на торг.

— Нафига она здесь?! Она ж бревно бревном, если девственница! — зашипел я в последней попытке предотвратить аукцион. Вид испуганной девки, озирающейся на Толстосумов, вызывал у меня рвотные позывы. А ее страх — липкий, ощутимый кожей, — просто напрочь отшибал всякое желание вообще когда-нибудь кого-либо ебать.

Не хотелось в этом участвовать от слова вообще.

Но Марек был неумолим.

Он-то, в отличие от меня, получит не только секс, если сторгуется. Я мигом понял — он хочет Толстосумам показать, сколько денежков в его кошелечке. Заработком хочет похвастаться. Сделать широкий купеческий жест. Это уже не девку облапать. Это всем Толстосумам писю к носу приложить.

И этого желания Марека не отменить.

А то, что денег у него много, я знал наверняка. Да что там — я знал всю сумму до копейки.

А значит, переубедить его не выйдет.

— Девчонка ребенок, — рычу я ему на ухо в последней попытке. — Зачем?! Другую не мог привести?

— Не нуди, Молоток, не нуди! Запихай свой облико морале знаешь куда? Чтобы распечатать ее, конечно. Вот зачем.

Марек возбужденно сверкал стеклами своих очечков.

Ну, ясно.

Сексуальные умения девушки Марека не интересовали.

Он просто хотел в очередной раз попробовать на вкус невинность. Замарать девчонку. Вывалять в грязи, чтоб вкусила правды этого мира. И показать ей, кто тут босс.

— Для себя, что ли, притащил? — спросил я. — Нравится? Запал? А Вероника-то Андреевна чего скажет? Бабы такое нутром чуют.

Выкладываю последний козырь. Но и он не помогает.

Марек переводит на меня взгляд, и я вижу в нем пьяное безумие. Его сейчас и бульдозером не остановить.

— Если ты ей не стуканешь, то ничего, — усмехнулся он и нетерпеливо придвинулся к столу. — Ну, давай, крошка. Ты обещала станцевать. Сделаешь это хорошо — получишь много денег.

Глава 2. Торг

— А музыка?..

Ее невинный вопрос вызвал просто взрыв скотского хохота.

Ржали все за столом, а балеринка так и стояла столбом, стыдливо закрывшись ото всех руками.

Марат Азатыч так до слез хохотал, утирая мокрые хитрые татарские глаза.

Марек тоже не удержался, хмыкнул. И глотнул еще алкоголя.

«Ну, дура… Где ж тебя, такую, Марек подцепил?»

Марек же улыбался, скрывая свое наглое ебло за переплетенными пальцами. Посверкивая на растерянную девчонку очечками.

Притащил дуру на растерзание. И сидит, лыбится, скотина…

Девчонка посмотрела на Марека почти умоляюще. У него она искала защиты и поддержки, в рот ему заглядывала. А он ржал так же цинично, как и все.

— Включите ей музыку, — велел он негромко, обернувшись к мордоворотам.

Вот же сукин сын!..

Подготовился.

«Интересно, зачем?» — только и успел подумать я.

Но тут заиграла музыка. Запиликала скрипка.

«Чайковский», — машинально отметил культурно подкованный я, обреченный слушать эти пиликанья.

— Танцуй, — негромко велел Марек.

И ноющая девчонка вдруг встряхнулась, взмахнула руками, и… пустилась в пляс, перебирая своими тонкими, но крепкими ножками так, как Кобыле и не снилось!

Я охнул и отпрянул от стола, как будто на нем вспыхнуло пламя.

Кто знает, плакала ли девчонка сейчас, кружась и перебирая ножками в пуантах так ловко, что в глазах рябило.

Но я не увидел слез. Я увидел чудо.

И не я один.

Толстосумы оживленно задвигались, зашевелились. Придвинулись к столу ближе, чтоб рассмотреть. Чтоб потрогать, если девчонка окажется близко. Прикоснуться… Но она ловко избегала их сальных касаний.

И это, думаю, заводило их еще больше. Недоступная…

А я как будто сидел в первом ряду в театре. Натурально.

И кружащаяся девчонка была словно лепесток пламени. Красивого, гибкого, светлого.

Я не видел всего того, на что обычно пялился. Ни сочных ляжек, ни трусов, ни распахнутой передо мной промежности.

Я видел только быстрые-быстрые ножки, отражающиеся в темном лакированном дереве, и невероятно красивые руки. Гибкое тонкое тело и нечто прекрасное.

«А-а-а, чтоб тебе… — мелькнуло в голове у меня, когда увидел, как Толстосумов обошел мордоворот с подносиком. — Поломают девчонку».

На поднос Толстосумы клали деньги. Много денег, азартно шлепая купюрами, как картами.

И, судя по номиналу купюр, юного гибкого тела теперь хотели отведать если не все, то многие.

Может, заставят голяком танцевать, когда наедине-то останутся. Прикольно же.

За спиной у Марека сразу остановился мордоворот с красным флажком. Молча.

Это значило, что Марек положил больше всех. И сколько б Толстосумы не добавляли, этот, с флажком, не уходил. Даже не двигался.

Значит, девчонка точно с ним поедет, с Мареком. Трахаться.

Я же внимания подносоносца не удостоился. Значит, ставки были сегодня очень высоки. Я такое не тянул. Да и уступать мне новенькую никто не собирался.

Талантище, красавица, девственница…

Свежак.

«Ну, ясен пень, Марек привез ее для себя-а-а, — протянул я мысленно. — Но показать всем. Похвалиться. Продемонстрировать. А потом выебать до нечеловеческого состояния. Чтоб даже говорить разучилась. И только мычала, как животное».

Девчонка продолжала кружиться на столе, как пламя над тающей свечой. Ее тонкая шелковая юбочка обнимала ее стройные тонкие ножки, и это было куда прекраснее, чем метания Цапли в простынях.

Она была просто очень красивая.

Это чувство, что вдруг рвануло душу, я высказать и объяснить не мог.

Смотрел на девчонку, слышал быстрый топоток ее туфелек, а скрипка словно распиливала надвое сердце.

«Дура, как тебя сюда занесло?.. — думал я обреченно. — Погубят же девчонку!»

Еще один Толстосум, Азатыч, вздумал перебить цену Марека.

Под медовую песню скрипки, во всеобщем молчании, он пальцем поманил подносоносца и, сопя, кинул поверх собранных денег еще несколько купюр. Верхняя губа его поблёскивала каплями пота.

Он кинул из-под нависших век острый, цепкий взгляд в сторону Марека и недобро усмехнулся. Обычно ставку Азатыча, если он реально впрягался, не мог перебить никто.

И сейчас флагоносец с каменной мордой прошествовал за его стул.

Мне показалось, что девчонка даже споткнулась на столе, увидев, кто пытается ее выкупить. А Толстосумы зашевелились, как черти во мраке, с интересом наблюдая битву кошельков.

Давненько такого напряженного молчания в клубе не было.

И такой денежной потасовки.

Азатыч девчонку захотел. Люто, как его предок, схватить, перекинуть через седло и умыкнуть. Утащить в свою юрту.

Измять ее тонкое юное тело.

Истискать ее крохотную грудь. Наставить сальными пальцами синячищ на стройных бедрах.

И девчонка, словно подстегнутая этим сытым, небрежным жестом, закрутилась еще быстрее, еще стремительнее. Еще ярче вспыхнула, выкладывая на всеобщее обозрение свою красоту, свежую юность, талант.

«Засранка! Что ж ты творишь?! Да они сейчас тебя!..»

Ее прекрасные руки, бьющиеся, как крылья, ранили точно в сердце…

«Напугалась. У Марека помощи просит… Ну, дура!»

Марек усмехнулся, и вместе с деньгами, кинутыми на поднос, за его спину вернулся красный флаг.

— Еще по тыщонке, Марат Азатыч? — задиристо спросил Марек.

Хотя я знал, что он блефовал. На сегодня карман его был пуст.

Однако, денег он выложил немало. Точнее — слишком до хуя.

Азатыч, конечно, игрок азартный и солидный. Но не настолько, чтоб повестись на такую провокацию. Так много денег за девку на один раз никто не был готов отдать, и я невольно присвистнул, понимая, что в семейном бюджете Марека образовалась большая такая брешь.

Которую даже блондинка-Вероника, жена Марека и глава фирмы, где он числился финдиректором, может заметить…

Но Мареку было похуй. Победа и желание сорвали ему крышу. Думаю, он и обручальное кольцо снял и кинул бы на поднос, если б понадобилось. Так хотел всех умыть. И девку.

— Не-е-е, — протянул Азатыч, щуря свои хитрые глазки. — Пас, — дрожащими губами произнес он и поднялся с места, отирая взмокший лоб. Мысленно-то он уже дрочил на эту девчонку и, быть может, трахал ее в зад. — Девка хороша. Но не лучше денег. Забирай; твоя! Но в следующий раз уступишь ее мне.

Он проиграл. И досадовал, потому что тоже люто хотел попробовать ее невинности.

По-своему.

Но денег жалел.

Толстосумы заулыбались, зашевелились, переглядываясь и посмеиваясь.

Марек выкинул солидную сумму. Такую солидную, что даже Азатыч уважительно и завистливо кривил теперь губы.

Марек победил.

Теперь он не скрывал своих чувств. Он смотрел на девчонку хищно, люто.

Подавшись вперед.

На миг лишь отвернулся от стола, кинув какое-то слово мордовороту-шестерке.

«Красная», — кажется, велел готовить спальню.

«Драть будет», — мелькнуло у меня в голове.

Ремнем.

Марек это любил — чтобы его женщины вопили. Все равно от чего.

Девчонка будет просто жутко визжать, перепуганная до обсыкона. Так, как верещат в изумлении самые невинные. Тараща очумевшие от боли глаза. Не подозревающие даже, что в мире бывает такое зло.

Чистая, девственная, сегодня она захлебнется соплями, слезами, унижением, стыдом и болью.

В награду за свой красивый танец.

Совсем соплячка, н-да… И сразу так вляпалась.

Задвигались стулья.

Толстосумы, уважительно кланяясь Мареку, вставали из-за стола, переговариваясь, делясь испытанными острыми ощущениями.

А он вальяжно развалился на кресле с видом победителя. Холодно щурился, глядя, как догорает светлый огонек юной балеринки и потирал искусанные в нервном предвкушении губы.

Она танцевала только для него — и для меня, потому что я стоял рядом с ним.

И музыка затихала, отсчитывая последние мгновения балеринкиной свободы и невинности…

А ее тонкие ручки, плавные, красивые, заметно дрожали.

Она остановилась, словно споткнувшись. Снова стыдливо прикрылась руками и глянула на Марека чуть не плача.

— Ну что, Олюшка, — масляно, похотливо протянул Марек, так и пожирая девчонку глазами, ныряя алчущим взглядом ей под юбку. — Испугалась? Не бойся. Пошутил я. Никто б тебя не перекупил. А теперь знаешь, что? Поедем-ка, Олюшка, заюшка, со мной в сауну. Поедем, поедем!

Его глухой от возбуждения голос звучал властно и утверждающе. Не вопросительно.

Этим голосом он уже насиловал девчонку. Заставляя уже здесь и сейчас ощутить его власть. Словно раздевал прилюдно.

Его рука потянулась к столу. Знающий его привычки «бык» подсунул под нее понтовый бокал для коньяка, выточенный из натурального нефрита. Дорогая, солидная, красивая и бесполезная цацка.

Марек ее подхватил, так же неумолимо глядя на девчонку.

Девчонка в сауну не хотела.

Ее глаза метались, мучительно ища выход из этой позорной ситуации. А балетные ножки стояли так изящно, так изысканно, словно она была не куском мяса на прилавке, а наследственной герцогиней как минимум…

— Не хочешь? Могу тут тебя оставить, — сказал Марек, пережидая, пока ему наливали коньяка. Девчонка вздрагивала, сжимаясь в комочек от стыда. — Марата Азатовича можно позвать обратно. Ты ему, кажется, понравилась. Выбор за тобой. Могу сказать всем остальным, что торги продолжаются. Ну?

— Ни хочи-ит? — Азатыч почти ушел. Но уловив краем уха заминку, тотчас вернулся и ступил в круг света, ближе к столу. Ах ты, узкоглазый скунс… Яйца кипят, что ли? — У-у, какая! А со мной хо-очи-ишь? Поеде-ешь?

Девчонка молчала упрямо, как партизан.

Она даже головой отрицательно помотать не смогла.

Казалось, что ее крупная дрожь бьет. А в распахнутых глазах животный ужас.

И вместе с тем от нее веяло таким ужасом, такой брезгливостью, что я не вынес. Смотреть на это было выше моих сил.

Чуть склонил голову к плечу, я полуобернулся назад, к мордовороту с подносом, и мордоворот с подносом склонился ко мне.

— Чего-то нужно?

Он говорил это очень уважительно.

Потому что, во-первых, я стоял в иерархии выше них, «быков». Марек всюду меня с собой таскал. Личный карманный монстр. Особа, приближенная к императору.

А во-вторых, прекрасно знал, что если я ему заряжу в лоб за нерасторопность, он свалится тут же, в лучшем случае оглушенный. В худшем — с вышибленными мозгами. Так что лучше перебдеть, чем недобдеть.

«Ой, еблан! — выл про себя я, с невозмутимым лицом нащупывая за пазухой плотный сверток и зная, что сейчас сделаю. — Ой, блядь, рыцарь сраный! Ой, какой я еблан! Ну, она же дура. Потаскушка. Пофиг, что целка, — я с отвращением выплюнул нелюбимое словцо, — все равно потаскуха, раз сюда пошла. За деньги! Ну, щас переплачет, постыдится, и снова поскачет, вместе с Кобылой! Не в прок ей эти бабки! Не надо!»

Но рука сама выдернула пачку купюр, упакованную в полиэтиленовый пакет.

И я, залихвацки шлепнув этой увесистой пачкой по ладони, кинул ее на поднос, поверх всех денег.

— А в сауну с Олюшкой поеду я, — выдохнул я, сам себя не слыша, и не видя тонкого белоснежного силуэта на столе. — Моя девка. Сюда давай ее.

Глава 3. Па-де-де

— Какого, блядь, хуя?!

Марек бежал вслед за мной, визжа и дергаясь. Растеряв весь свой богатый шик.

Как ебаный истеричный чихуа за флегматичным алабаем.

Выглядел он при этом жалко. Даже если догонит, девку из моих рук ему не вырвать. Кишка тонка. Не справится.

А я бежал от него, волоча к своей старенькой машинке свою ниебически дорогую балеринку в распахнутом сером сиротском тонком пальто, крепко вцепившись в ее локоть.

Она даже обуться не успела. Так и скакала по тающему грязному снегу в своих шелковых пуантах.

И молчала. И не сопротивлялась.

И слава Богу!

Я рывком распахнул дверцу своей машинки и балеринку запихал на заднее сидение. Появилось острое желание утрамбовать ее поглубже ногой, но удержался. В конце концов, она не просила оплачивать свободу ее письке…

Это моя инициатива. А инициатива, как известно, наказуема.

Тут меня и настиг Марек.

Схватил за грудки, впился, как клещ, размазал по дверце машины, и зашипел, яростно сверкая своими очечками: