"Поезд уходит без свистка" 4 рассказа

Тело не нашли. Сказали: «Пропал без вести».

— Он хотел умереть, — сказал Бен тогда своему сослуживцу.

— Он хотел убивать, — ответил тот.

Бен молчал.

Но сейчас, в поезде, он понял, что ошибался. Денис не хотел убивать. Денис хотел выплеснуть свой гнев. Тот, который копился в нем годами. На родителей, которые погибли. На войну, которая отняла дом. На мир, в котором он был лишним. Он искал врага. Нашел. Русских. И побежал на них с одним автоматом, потому что внутри него уже была смерть. Своя.

— Я знал одного парня, — сказал Бен. — Денис. Шестнадцать лет. Украинский доброволец.

— Расскажи, — сказал Темптер.

Бен рассказал. Коротко. Без деталей. Про лагерь, про драку, про выговор. Про то, как Денис ушел в другую контору и погиб на мине.

— Я тогда подумал: псих, — сказал Бен. — Неадекват. Отправили бы домой — был бы жив.

— Дома у него не было, — сказал Михаил.

— Знаю. Но я не попытался помочь. Не сел рядом. Не спросил: «Что с тобой?» Я просто смотрел, как его уводят.

— Ты злился на него? — спросил Темптер.

— Да. За глупость. За то, что портил репутацию группы. За то, что пришел на войну, не понимая, куда идет.

— А на самом деле?

Бен помолчал.

— На самом деле я злился на себя. Потому что был таким же. В восемнадцать. Когда поехал в Ирак. Думал, что война — это приключение. Что я вернусь героем. А вернулся с пустыми глазами и списком имен, которые не могу забыть.

Поезд замедлился. За окном показалась станция — маленькая, бетонная, с одним фонарным столбом. На перроне стоял парень. Молодой, худой, в накинутой на плечи куртке-олимпийке. Он смотрел на приближающийся поезд. В руках у него был телефон. Экран светился в сумерках.

Бен поднял голову. Посмотрел.

Парень поднял руку. Помахал. Как будто прощался.

Поезд проехал мимо. Станция осталась позади.

— Ты видел? — спросил Бен.

— Кого? — не понял Темптер.

— Дениса. Он стоял на платформе.

— Никого не было.

Бен знал, что Темптер прав. Никого не было.

Но он видел.

Худые плечи. Злые глаза. Телефон в дрожащих пальцах.

— Прости, — шепнул Бен.

Окно было пустым. Только снег падал на стекло и таял.

Поезд стучал колесами. Туда-туда-туда.

— Гнев, — сказал Темптер. — Самый слепой грех. Потому что он бьет не туда, куда нужно. Максим ударил мать. Денис побежал на русских, но подорвался на своей мине. Ты написал рапорт на Майка, а хотел выгнать страх из себя.

— И что делать с гневом? — спросил Бен.

— Направить, — ответил Михаил. — Туда, где он нужен. Не на людей — на обстоятельства. Не на слабых — на сильных. Не на тех, кто рядом, — на тех, кто заставляет страдать.

— А если не получается?

— Тогда молчать. Бить посуду. Идти в лес орать. Но не трогать людей. — Михаил помолчал. — Потому что человек — не мишень. Даже когда очень хочется.

Бен смотрел на свои руки.

Пальцы сжимались и разжимались.

Спуска не было. Но он чувствовал его под пальцами.

Холодный. Металлический. Настоящий.

Он убрал руки за спину и закрыл глаза.

Поезд шел вперед. А Бен думал о Максиме, который убил мать из-за игры. О Денисе, который подорвался на своей мине. О Майке, который повесился в гараже.

Гнев сделал их всех мертвыми.

А Бена — живым. Пока.

— Расскажи еще, — попросил он, не открывая глаз.

— Следующий грех, — ответил Темптер. — Уныние.

— Это когда отчаяние?

— Это когда перестаешь верить, что может быть лучше.

Бен кивнул.

Он открыл глаза. Посмотрел в окно. Снег кончился. Пошли поля — черные, мокрые, с редкими деревьями.

— Я верю, — сказал Бен. — Пока.

— Это главное, — сказал Михаил.

Поезд стучал колесами. Туда-туда-туда.

А в соседнем купе, через две перегородки, сидел человек в камуфляже «Леший». Прицел лежал у него на коленях. Он смотрел в окно на темные поля и молчал.

Он тоже верил.

В то, что поезд придет туда, куда нужно.

Оба верили.

Просто в разное.

Глава 16. Харон в фуражке

Поезд шел плавно, почти бесшумно. За окном тянулись поля, покрытые первым снегом — белым, чистым, без единого следа. Небо было низким, свинцовым, но без дождя. Просто висело над землей, как старая простыня.

В купе было тихо. Михаил дремал, привалившись к стене. Темптер листал что-то в телефоне. Бен смотрел в окно и думал о своем. О том, как он оказался здесь. О том, что будет дальше. О том, почему проводник Илья всегда появляется неслышно, а начальник поезда, наоборот, слышен за три вагона.

Шаги раздались в коридоре. Тяжелые, уверенные, с хрустом, будто кто-то наступал на сухой песок.

— Мордван, — сказал Темптер, убирая телефон.

Михаил открыл глаза. Бен повернулся к двери.

Дверь сдвинулась.

Начальник поезда вошел в купе, пригнувшись — высокий, сутулый, с плечами, которые помнили многолетнюю тяжесть. Синяя форма сидела на нем как влитая, хотя была явно старше Бена. Фуражка с незнакомым гербом — два скрещенных весла над колесом. В руках — планшет, старый, кожаный, с потертостями на углах.

— Добрый день, — сказал Мордван. Голос низкий, чуть хриплый, но не прокуренный — скорее от холода, от ветра, от долгих ночей на открытой площадке.

— Добрый, — ответил Михаил.

— Как разместились? Не дует? Крыша не течет?

— Все нормально, — сказал Темптер. — Только кипяток остывает быстро.

— Это от того, что пьете медленно, — заметил Мордван. — Илья говорил, я велел утеплить подстаканники. Сделаем.

Он перевел взгляд на Бена.

— А вы, молодой человек, — новый пассажир? Не помню вас.

— Бен, — представился тот. — Бен Лост. Еду не помню откуда. Билета нет.

— Билет — дело наживное, — сказал Мордван. — Сейчас оформим.

Он открыл планшет, достал бланк, ручку. Спросил фамилию, имя, год рождения, гражданство. Бен ответил. Мордван записал.

— Станция назначения? — спросил он, подняв глаза.

— Не знаю, — признался Бен. — Я вообще не понимаю, куда еду.

— Это нормально. Многие не понимают. — Мордван задумался. — Напишем конечную. Там разберетесь.

Он заполнил бланк, протянул Бену:

— Подпишите.

Бен подписал. Мордван забрал один экземпляр себе, второй отдал пассажиру.

— Теперь вы с билетом. — Он спрятал планшет под мышку. — Можете ехать спокойно.

— Спасибо, — сказал Бен.

Мордван кивнул, но не ушел. Он стоял, глядя в окно на белые поля, и молчал. Потом спросил:

— Долго еще до вашей станции?

— Не знаю, — ответил Бен.

— А вы знаете? — спросил Мордван у Михаила и Темптера.

— Примерно, — сказал Михаил.

— Часа три, — уточнил Темптер.

— Три так три, — сказал Мордван. — Я тогда посижу с вами. Устал ходить. Колени старые.

Он сел на свободное место, рядом с Беном. Сел тяжело, с кряхтеньем, от которого на секунду стало неловко — будто увидел чужую старость, не предназначенную для посторонних глаз.

— Давно я здесь не сидел, — сказал Мордван. — Все в тамбуре, в штабном вагоне. Бумаги, рапорты, графики. А раньше — помню — я любил сидеть с пассажирами. Разговаривать. Истории слушать.

— А вы сами рассказывать умеете? — спросил Темптер.

— Умею, — сказал Мордван. — Только истории у меня невеселые. Старые. Про деревню, про реку, про любовь.

— Расскажите, — попросил Бен.

Мордван посмотрел на него. В глазах — светлых, выцветших — мелькнуло что-то. Воспоминание.

— Хорошо, — сказал он. — Расскажу.

Было это давно. Я еще мальчишкой бегал. В деревне под Смоленском. Отец мой держал переправу через реку. Не мост — плот. Людей перевозил с одного берега на другой. Утром до обеда, потом вечером. За копейки. Иногда за хлеб. Иногда просто так, если человек просили.

Река была широкая, мутная, с холодным течением. Зимой вставала, и тогда переправа не работала — ходили по льду. Но отец все равно сидел на берегу. Ждал. Смотрел.

— Чего ждешь, тять? — спрашивал я.

— Привык, — говорил. — И люди привыкли. Им нужно знать, что кто-то есть. Даже когда лёд.

Жила в деревне девушка. Звали Варя. Русая, с длинной косой, с глазами синими, как вода в половодье. Я любил ее. Как любят в семнадцать — глухо, безнадежно, с замиранием сердца. Она не знала. Даже если бы знала — не ответила. Ей нравился другой. Парень из райцентра, на мотоцикле, в кожанке.

— Варя, — говорю, — выходи за меня.

Смеется. — Ты, Мордван (меня так с детства звали за выправку — отец еще в армии служил, учил ровно держаться), — ты хороший, но за тобой что? Плот? Река?

— А что надо?

— Деньги. Машину. Поехать в город, жить в квартире с горячей водой. А ты даже за реку не выезжал.

Ушел я. Не на войну — на заработки. В Смоленск, потом в Москву. Работал грузчиком, потом на стройке, потом в метро — проходчиком. Деньги копил. Думал: вернусь, удивлю всех. Куплю машину. Сделаю ремонт в избе. Приду к Варе и скажу: «Теперь я могу».

Через три года вернулся.

Вари не было.

— Уехала, — сказала мать. — С тем, с мотоциклом. В город. Родила дочку. Потом развелась. Теперь одна. Живет в Смоленске. Говорят, бедно, весело.

— А здоровье?

— Здоровье? — мать вздохнула. — Болеет она. Грудью. Говорят, тяжело.

Я бросил вещи. Сел на попутку. Через три часа был в Смоленске. Нашел ее квартиру в старом доме, на третьем этаже, без лифта. Постучал.

Варя открыла. Узнала сразу. Похудела. Глаза те же — синие, как вода. Только в них не было той легкости.

— Здравствуй, Мордван, — сказала.

— Здравствуй, — сказал.

Я не стал говорить про любовь. Не стал предлагать деньги. Не стал спрашивать, почему не дождалась.

Я просто сказал: «Я здесь. Я могу помочь. Чем угодно».

Она заплакала.

— Поздно, — сказала. — Мне не помочь. Врачи говорят — месяц. Может, два.

Я остался. Не как муж — как человек. Жил у нее три недели. Готовил еду. Убирал квартиру. Сидел у постели, когда она спала. Разговаривал, когда просыпалась.

— Ты не изменился, Мордван, — сказала она однажды. — Все такой же. Стоишь, как столб. Ждешь.

— Чего ждать?

— А я не знаю.

Она умерла на двадцать второй день. Утром. Тихо. Я сидел рядом, держал за руку. Глаза закрыл. Позвонил в морг. Похоронил. Поставил памятник. Написал: «Варе. Любил. Ждал. Не дождался».

Мордван замолчал.

В купе было тихо. Даже колеса стучали глуше, будто слушали.

— А вы? — спросил Темптер. — Вы женились потом?

— Нет, — сказал Мордван. — Зачем? Я понял: моя любовь — она не про семью. Она про то, чтобы быть рядом. Когда нужно. Даже если не нужно.

— С тех пор вы возите людей? — спросил Бен.

— С тех пор, — сказал Мордван. — Раньше на плоту. Теперь на поезде. И не только через реку — через жизнь. Моя переправа длинная. Никто не знает, где берег.

— А Варя? — спросил Михаил. — Она ждала вас перед смертью?

— Не знаю, — ответил Мордван. — Может. Я не успел спросить.

Он встал. Поправил фуражку. Взял планшет.

— Спасибо, что выслушали, — сказал он. — Давно не рассказывал. Легче стало.

— А вы верите, что встретите ее? — спросил Бен.

Мордван посмотрел в окно. За стеклом — белые поля, снег, низкое небо.

— Верю, — сказал он. — И не верю. Но это не важно. Важно — что я ее помню. А она — меня. Хотя бы так.

Он вышел. Шаги застучали по коридору: каблук — платформа, каблук — платформа. Потом затихли.

Бен смотрел на дверь.

— У него есть тень, — сказал он.

— Конечно, — ответил Темптер. — Он же человек.

— А запах? Я чувствовал — сырая земля, ржавая вода.

— Это река, — сказал Михаил. — Та, через которую он перевозил. Она въелась в него. Как память. Как любовь.

— Вы знали эту историю? — спросил Бен.

— Нет, — сказал Темптер. — Но догадывались. Такие, как Мордван, не просто так носят форму. У них за спиной всегда река. И девушка. И непройденный уровень.

Бен достал сигарету. Чиркнул зажигалкой. Огонь появился сразу.

— Он ждал ее, — сказал Бен. — Всю жизнь. Даже когда она умерла.

— Он ждет до сих пор, — сказал Михаил. — Поэтому и возит. Надеется, что однажды она сядет в его поезд.

— Сядет?

— Нет. Она уже на том берегу. Но он все равно ждет. Это называется любовь. Или дурость. Или одно и то же.

Бен затянулся. Дым пошел в потолок.

— Я никого не ждал, — сказал он. — Никогда. Ни одну женщину. Ни друга. Ни мать.

— Теперь есть кого, — сказал Темптер.

— Кого?

— Не знаю. Узнаете на своей станции.

Поезд стучал колесами.

Туда-туда-туда.

А Бен думал о старике с переправы. О девушке с синими глазами. О любви, которая длится дольше жизни.

И впервые за долгое время ему захотелось не убивать, не спасать, не зарабатывать. Просто сидеть. Ждать. И знать, что кто-то ждет тебя.

Хотя бы там.

За рекой.

Глава 17. Шестой грех (Уныние)

Поезд шел ровно. За окном мелькали телеграфные столбы, Бен пытался их считать, но сбивался после пятого. Михаил возился с застежкой рюкзака — молния заела. Темптер листал телефон, иногда хмыкал и снова утыкался в экран.

— Уныние, — сказал Михаил, отложив рюкзак. — Шестой грех.

— Это когда не хочется вставать с кровати? — спросил Бен.

— Это когда хочется, чтобы весь мир исчез. Не умер — исчез. Чтобы звонки не приходили, люди не стучали, солнце не светило. Чтобы оставили в покое. Навсегда.

Бен скрестил руки на груди.

— Звучит как мечта.

— Только до того момента, когда покой наступает. Тогда становится страшно.

Темптер поднял голову.

— Расскажешь или мне?

— Я, — сказал Михаил. — У меня есть история. Про диспетчера. Он работал на железной дороге в Сибири. Маленькая станция, затерянная в тайге. Раньше там были пассажирские поезда, потом остались только товарные. Он сидел в будке один, смотрел на монитор, нажимал кнопки. Иногда кто-то звонил из других депо. Иногда — нет.

— Скучная история, — заметил Темптер.

— Терпи. — Михаил отхлебнул кипятка. — Диспетчеру было за пятьдесят. Жена умерла за год до этого, дети в городе, звонят раз в месяц. Сначала он держался — ходил в лес, чинил забор, читал книги. Потом перестал. Перестал выходить из будки. Перестал отвечать на звонки. Перестал есть. Просто сидел, смотрел на монитор и ждал.

— Чего? — спросил Бен.

— А никто не знает. Может, смерти. Может, поезда, который сойдет с рельсов. Может, чуда.

— И что с ним стало?

— Его нашли через три недели. Проверяющий приехал — график работ, нужно было сверить показатели. Постучал — тихо. Открыл дверь — диспетчер сидит в кресле, глаза открыты, но уже не дышит. Перед ним на столе — графин с водой, полный. Хлеб в хлебнице. Все есть. Он просто перестал себя обслуживать.

— Высох, — сказал Темптер.

— Высох, — кивнул Михаил. — Потому что уныние — это когда ты не хочешь жить, но и умирать не хочешь. Хочешь, чтобы все остановилось. Чтобы не было ни боли, ни радости. Ничего.

Бен смотрел на свои руки.

— Ты знал его? — спросил он.

— Встречались раз в год. Он приезжал в город за продуктами. Мы сидели в рюмочной, он пил дешёвое вино, я пил пиво. Рассказывал про тайгу, про медведей, про поезда, которые идут через перевал. А про жену не говорил. Только однажды сказал: «После того, как она ушла, мне стало все равно. Хоть война, хоть потоп. Лишь бы не тревожили».

— И ты не пытался его вытащить?

— А я диспетчер? — Михаил вздохнул. — Я дальнобойщик. Я сказал: «Ты бы съездил к детям». А он: «У них своя жизнь. Без меня лучше». Я не настаивал.

— Мог бы, — сказал Бен.

— Мог, — согласился Михаил. — Но это было бы не из любви — из одолжения. Я бы делал это, чтобы себя успокоить: «Я молодец, я помог человеку». А для него ничего бы не изменилось.

— Уныние заразно, — заметил Темптер. — Один засох — другой начинает чахнуть.

— Поэтому я и говорю: это грех. Не потому, что больно. А потому, что пусто.

Бен молчал.

Он вспомнил.

Лагерь «Шмель». Ночь. Бен лежал на койке, смотрел в потолок. Рядом спали, храпели, ворочались. У него был спутниковый телефон. Он смотрел на него уже час. Экран горел, показывая сообщения. От координатора, от коллег, от женщины, которую он встретил в Кракове и забыл имя.

Он не отвечал.

— Бен, ты спишь? — спросил сосед.

— Сплю.

— Тогда выключи свет.

Бен не выключил. Он смотрел на экран, пока батарея не села. Потом положил телефон на тумбочку, отвернулся к стене.

Через три дня он узнал, что пропустил важный звонок. Группу, в которую его хотели перевести, расстреляли на блокпосте. Трое погибли. Если бы Бен ответил, он был бы с ними.

— Ты везучий, — сказал координатор.

— Да, — ответил Бен.

Он не сказал, что не потому везучий. А потому, что ему было все равно. Он не хотел умирать, но и не хотел жить. Он хотел, чтобы его оставили в покое.

Через месяц он начал отвечать на звонки. Просто потому, что понял: безмолвие хуже войны.

— Я тоже так делал, — сказал Бен. — Лежал в казарме, смотрел в потолок, не отвечал на звонки. Хотел, чтобы меня забыли.

— Забыли? — спросил Темптер.

— Нет. Но я думал: если я перестану быть нужным, меня отпустит. И я уйду в лес. Или в горы. Или просто умру под кустом.

— И что остановило?

— Я понял, что в лесу будет скучно. И что умирать под кустом — это не по геройски. А я люблю геройствовать.

Михаил усмехнулся.

— Герой, — сказал он. — Ты не герой. Ты просто трус, который боится одиночества.

— Трус, который убил полсотни человек?

— Трус. Потому что настоящий герой умирает за других. А ты убиваешь за деньги.

Бен хотел возразить, но не стал. Потому что понял: Михаил прав.

За окном пошли поля. Серые, с редкими деревьями. На одном из них висела одинокая ветровка — чья-то забытая одежда качалась на ветру.

— Шестой грех, — сказал Темптер. — Уныние. Единственный грех, который не приносит удовольствия. Гордыня — приятно. Гнев — горячо. Чревоугодие — вкусно. А уныние — это холод. Пустота. Когда ты становишься стеклом, сквозь которое проходит свет, но не греет.

— Как диспетчер, — сказал Михаил.

— Как диспетчер, — согласился Темптер. — Как Бен в казарме.

Бен сжал стакан.

— Что делать с унынием? — спросил он.

— Ответить на звонок, — сказал Темптер. — Встать с койки. Пойти к людям. Даже если не хочется. Даже если кажется, что от тебя нет толку.

— А если нет толку?

— Тогда хотя бы не будешь один.

Бен кивнул.

Он подумал о спутниковом телефоне, который разрядился в ту ночь. О группе, которая погибла на блокпосте. О том, что он мог быть с ними. И о том, что ему было все равно.

Ему больше не все равно.

Поезд замедлился. За окном показалась станция — маленькая, бетонная, с одним фонарем. На перроне никого. Только снег, истоптанный чьими-то сапогами.

— Это не наша, — сказал Михаил. — Проездом.

Поезд прошел мимо.

Бен смотрел на удаляющуюся станцию и думал о диспетчере, который высох в кресле. О графине с водой. О хлебе, который никто не съел.

— Седьмой грех завтра, — сказал Михаил. — Алчность.

— Я не жадный, — сказал Бен.

— Посмотрим.

Поезд стучал колесами. Туда-туда-туда.

Бен закрыл глаза. Он слышал, как Михаил шепчет что-то Темптеру. Слов было не разобрать.

Он заснул. И не видел, как в окно заглянула сова.

Белая, большая, с круглыми глазами. Она посмотрела на Бена, покачала головой и улетела в лес.

Глава 18. Туннель

Поезд шел через лес. Сосны сменились елями, ели — голыми березами. Свет за окном стал тускнеть — не от времени суток, а от того, что небо затягивало чем-то серым, плотным, как вата.

— Сейчас будет туннель, — сказал Михаил. — Длинный.

— Откуда знаешь? — спросил Бен.

— Я здесь ездил. Давно. Еще до войны. Туннель старый, еще царский. Там темно, хоть глаз выколи.

Бен посмотрел вперед. Вдали, между деревьями, чернела арка. Кирпичная, обросшая мхом, с коваными воротами, которые когда-то запирались, а теперь висели на одной петле.

— Фонари в вагоне погаснут, — добавил Михаил. — Всегда гаснут. Электрики боятся туда соваться.

— А проводка?

— Проводка старая. И начальник говорит: «Не надо там света. Тем, кто едет, положено проехать в темноте».

Поезд замедлился. Колеса застучали реже, как сердце перед прыжком. Туннель приближался.

Бен приготовился.

Они въехали.

Сначала свет за окном исчез — резко, будто кто-то выключил небо. Потом лампы в купе моргнули, моргнули еще раз и погасли. Стало темно. Не как ночью — ночью всегда есть какой-то свет, хотя бы звезды. Здесь была абсолютная чернота. Такая, в которой не видно собственной руки, даже если поднести к лицу.

— Ничего себе, — сказал Темптер.

— Терпи, — ответил Михаил. — Минуты три-четыре. Потом выедем.

Тишина.

Только колеса стучали — глухо, приглушенно, будто их кто-то обмотал тряпками. И запах — сырой бетон, плесень, старые шпалы. И холод. Не тот, что снаружи — другой. Сквозняк, который тянул из самой глубины туннеля.

Бен сидел не двигаясь. Пытался привыкнуть к темноте. Не мог. Глаза не адаптировались — потому что не было ни одного фотона света.

— Бен, — шепнул Темптер.

Голос прозвучал рядом — так близко, что Бен почувствовал дыхание на ухе.

— Что? — спросил Бен.

— Убей Михаила.

Бен замер.

— Что ты сказал?

— Убей его, — повторил Темптер. Шепот был тихим, спокойным, как шелест листьев. — Он тебя задерживает. Если он выйдет первым, ты останешься здесь. Навсегда.

— С ума сошел? — Бен попытался отодвинуться. Не смог — стена была сзади.

— Я консультант. Я даю советы. Ты можешь их не слушать. Но подумай: зачем он с тобой едет? Зачем рассказывает истории? Зачем смотрит на тебя этими глазами? Он хочет, чтобы ты не доехал. Чтобы ты застрял в этом поезде, как те, кто не вышел на своей станции.

Бен сжал кулаки.

— Заткнись.

— У тебя есть оружие, — продолжал Темптер. — Нащупай.

Бен протянул руку. На полке, справа от себя, он нащупал что-то холодное, металлическое. Длинное. Ствол. Приклад. Ложе.

Карабин.

Он не видел его. Но пальцы узнали знакомые очертания. Винтовка. Та самая, с которой он не расставался на войне. Barrett MRAD. .338 Lapua Magnum. Тяжелая, как память.

— Откуда? — спросил Бен.

— Она всегда была с тобой, — шепнул Темптер. — Ты просто забыл.

Пальцы Бена легли на спусковую скобу. Металл был холодным, живым. Он чувствовал каждый винтик, каждую насечку на цевье.

— Убей, — повторил Темптер. — Один выстрел. Он даже не поймет. А ты выйдешь на станции. Живой. Свободный.

— Какой станции?

— Твоей. Конечной.

— А Михаил?

— Михаил доедет до своей. У него своя станция. Ты не его забота.

Бен сжимал карабин. Пальцы дрожали. Не от страха — от желания.

Внутри, глубоко, что-то шептало: «Сделай это. Всего один раз. Ты же профессионал. Ты убивал и не таких».

— Бен, — сказал Михаил из темноты.

Голос был спокойным. Обычным. Таким же, как всегда.

— Что? — ответил Бен.

— Ты слышишь голоса?

— Да.

— Не слушай их.

— Я не слушаю.

— Слышишь, но не слушаешь? — Михаил усмехнулся. — Это сложно.

— Я справлюсь.

Бен разжал пальцы.

Карабин остался на полке.

Он почувствовал, как холод металла отступает, сменяется теплом собственного тела.

— Ты дурак, — сказал Темптер. Теперь его голос был громче. Злее. — Ты мог бы все закончить. Выйти. Забыть.

— Я ничего не хочу забывать, — ответил Бен. — И не хочу убивать попутчиков.

— Он тебе не попутчик.

— А кто?

— Узнаешь. Но будет поздно.

Свет вспыхнул.

Так же резко, как погас. Лампы моргнули, зашипели, зажглись. В купе стало видно все. Михаил сидел на своей полке, положив руки на рюкзак. Темптер — напротив, вытянув ноги в дорогих туфлях. Бен — у окна.

Карабина не было.

Бен посмотрел на полку. Пусто. Только смятая простыня и подушка в серых пятнах.

— Что ты там нащупал? — спросил Темптер.

Бен посмотрел на него.

— Ты знаешь.

— Откуда? Я не экстрасенс. Я консультант. — Темптер улыбнулся. — У меня тоже бывают глюки. Особенно в туннелях.

— Ты сказал: «Убей Михаила».

— Я? — Темптер поднял брови. — Я молчал. Там было темно. Я боялся ртом лишний звук издать. А ну как призраки?

— Ты молчал? — Бен перевел взгляд на Михаила.