"Поезд уходит без свистка" 4 рассказа

— Нет, — сказал Бен. — Это не я.

Но он знал, что это он.

Первый Бен стоял неподвижно. Палец на спуске. Глаза холодные, профессиональные. Он не колебался. Он ждал команды.

Пацан в спортивном костюме дрожал. На глазах у него были слезы. Он повторял одно слово, которое Бен не слышал, но видел по губам: «Не надо, не надо, не надо».

Бен рванул к себе. Ноги скользили по снегу, но он бежал. Добежать. Остановить. Сказать: «Отойди. Не стреляй. Он просто ребенок».

Он бежал. Но расстояние не сокращалось. Платформа растягивалась, как резина. Каждый шаг отдалял его. Первый Бен стоял неподвижно. Пацан плакал.

— СТОЙ! — закричал Бен. — НЕ СТРЕЛЯЙ!

Первый Бен не слышал.

Он нажал на спуск.

Выстрела не было. Тишина.

Пацан упал. Без звука. Без крика. Просто сложился пополам, как тряпичная кукла, и остался лежать на бетоне. Кровь растеклась по снегу. Белое и красное. Чистое и грязное.

Первый Бен опустил винтовку. Повернулся и посмотрел на второго Бена.

В его глазах не было ничего. Ни сожаления. Ни злобы. Только работа.

Потом он исчез. Как дым. Как выдох.

Второй Бен стоял над телом пацана. Он не знал его имени. Не знал, кто он, зачем он здесь, почему оказался на этой платформе. Он знал только одно: он убил его. Сорок семь. Двести тринадцать. Все, кого он убил, были здесь. На этой станции. В этом снегу. В этой крови.

— Зачем я это сделал? — спросил Бен.

Голос ушел в пустоту.

Тишина. Снег. Фонарь.

Потом — шаги. Сзади.

Бен обернулся.

На краю платформы стоял Мордван. В руках — планшет. На голове — фуражка. Он смотрел на Бена без эмоций.

— Двадцать минут, — сказал он. — Час уже вышел.

— Они убегают, — сказал Бен.

— Кто?

— Они все убегают. И я с ними. Я не успеваю.

— Ты никуда не бежишь, — сказал Мордван. — Ты стоишь на месте. Уже двадцать лет.

Бен посмотрел на свои руки. Они были в крови. Не его, чужой. Он стер ее о штаны. Белые следы.

— Я хочу прощения, — сказал он.

— Не у меня, — ответил Мордван. — Иди дальше.

Он указал в сторону, где заканчивалась платформа. Там, за бетонным краем, начиналась дорога. Узкая, заснеженная, уходящая в лес.

— Я не хочу туда, — сказал Бен.

— Ты уже там, — ответил Мордван. — Просто не понял.

Он повернулся и пошел к поезду. У входа остановился. Не оборачиваясь, сказал:

— Она ждет тебя, Бен. Там. Дальше.

— Кто?

— Та, кто простила.

Мордван исчез за дверью вагона.

Бен остался один.

Он смотрел на тело пацана. Снег падал медленно. Белый, чистый, как простыня. Он накрывал кровь, накрывал лицо, накрывал все.

Бен опустился на колени. Протянул руку. Пальцы коснулись застежки-молнии на синих лампасах.

— Прости, — сказал он. — Мне очень жаль.

Ответа не было.

Бен встал. Повернулся к лесу.

И пошел.

Снег скрипел под ногами. Ветки деревьев хрустели, как старые кости. Из-за стволов выглядывали лица. Те, кого он убил. Они не прятались, не злились — они просто смотрели. Ждали.

За спиной лязгнул поезд. Колеса застучали. Состав тронулся, набирая скорость.

Бен не обернулся.

— Туда, — сказал он. — Дальше. Кто-то ждет.

Шаг. Еще шаг.

Снег падал на плечи. На щеки. На закрытые глаза.

Он шел вперед.

И за спиной остались рельсы, и поезд, и фонарь, и платформа. И все, что он помнил. И все, что забыл.

Он шел к ней.

К Кате. К той, кто простила. К той, кто ждала.

За ним тянулся след. Длинный, как целая жизнь.

И снег. Белый, чистый, как начало.

Остановка двадцать минут. Для следующих в вечность.

Бен шагнул в лес.

И исчез.

Глава 23. Правда Михаила

Лес за станцией "Убийц" был не похож ни на один лес, который Бен видел в жизни.

Деревья здесь росли вверх ногами — корни торчали из земли, изогнутые, как скрюченные пальцы, а кроны уходили глубоко в снег, будто кто-то перевернул весь мир. Снег был не белым — серым, с синеватым отливом, как пепел. Он не хрустел под ногами, а вздыхал — каждый шаг отдавался тихим стоном, будто земля дышала.

Бен шел по тропе, которая то появлялась, то исчезала, заносимая снегом. Ветви деревьев свисали низко, касались плеч, оставляли холодные мокрые следы. На некоторых ветках висели вещи. Бен узнал их. Вот — жетон Дмитрия. Вот — платок Кати. Вот — прядь волос девочки с синей лентой. Они качались на ветру, как сухие листья, и тихо звенели.

— Ты не удивлен? — спросил голос сзади.

Бен обернулся.

Михаил стоял на тропе, заложив руки за спину. Он изменился. Ветровка стала темнее, будто впитала тени. Кроссовки не оставляли следов. От него пахло старыми книгами и ладаном.

— Я знал, что ты придешь, — сказал Бен.

— Я всегда прихожу, — ответил Михаил. — Когда человек доходит до этого места.

Он пошел рядом с Беном. Теперь они шагали синхронно, как два солдата в строю.

— Я знаю, кто ты, — сказал Бен. — Ты ангел. Хранитель.

— Я страж, — поправил Михаил. — Я провожаю души. Не сужу, не спасаю. Просто иду рядом, пока они не поймут.

— Что я должен понять?

— Что ты мертв, Бен. И что это не конец.

Бен остановился. Михаил остановился тоже.

— Я мертв, — повторил Бен. — Я знаю. Я понял это на станции.

— Но ты не принял.

— Принял.

— Нет, — сказал Михаил. — Ты знаешь головой. Но сердцем — нет. Ты все еще думаешь, что можешь вернуться. Что это сон. Что можно проснуться и снова взять винтовку.

Бен хотел возразить. Но не смог. Потому что внутри, глубоко, он действительно надеялся.

— Я не хочу умирать, — сказал он.

— Ты уже умер, — ответил Михаил. — Поезд, станция, этот лес — это переход. Между тем, что было, и тем, что будет.

— Куда я иду?

— К тому, что ты заслужил.

Бен посмотрел вперед. Тропа вилась между стволами, уходя в серую дымку. Из дымки доносились звуки — тихий смех, плач, звон посуды, далекий лай собак. Знакомые звуки. Человеческие.

— Там моя жизнь? — спросил Бен.

— Там то, что ты помнишь, — ответил Михаил. — И то, что ты забыл.

Они пошли дальше. Лес становился гуще. Деревья теперь были не просто перевернутыми — они росли из облаков. Снег под ногами стал красным. Не кровь — другой красный, глубокий, как закат.

— Ты боялся жизни, — сказал Михаил. — Не смерти. Жизни без войны. Ты думал, что если остановишься, то исчезнешь. Что ты пустота.

— Я чувствовал себя пустым, — сказал Бен.

— Потому что ты не давал себе наполниться. Ты убивал, чтобы не чувствовать. Ты пил, чтобы не помнить. Ты уходил, чтобы не любить.

Бен посмотрел на свои руки. Они были прозрачными. Сквозь пальцы просвечивал снег.

— Я становлюсь призраком, — сказал он.

— Ты всегда им был, — сказал Михаил. — Просто раньше прятался в теле.

Они вышли на поляну. Посередине стоял старый колодец. Круглый, каменный, с воротом и цепью. Из колодца шел свет — тот самый, теплый, желтый, как керосиновая лампа.

— Что там? — спросил Бен.

— Твоя правда, — ответил Михаил.

Бен подошел к колодцу. Заглянул внутрь.

Внизу, на дне, он увидел себя. Маленького. Лет пяти. Он стоял во дворе техасского дома, смотрел на отца, который уезжал на машине. Навсегда.

— Ты начал бояться, когда отец ушел, — сказал Михаил. — Ты решил, что любовь уходит. Что люди уходят. И что лучше уйти самому.

— Я не помню отца, — сказал Бен.

— Помнишь. Просто забыл.

Свет в колодце мигнул. Картинка сменилась. Бен — подросток, в комнате, сжимает нож. На руках — кровь. Не его.

— Первый раз, — сказал Михаил. — Когда ты ударил соседского парня. Не потому, что он сделал что-то плохое. Потому что ты боялся, что он сделает.

— Я не хотел.

— Ты не хотел, — согласился Михаил. — Но сделал. Потому что считал, что мир — это война. И что в войне побеждает тот, кто бьет первым.

Бен отшатнулся от колодца. Свет погас.

— Зачем ты показываешь мне это?

— Чтобы ты понял, — ответил Михаил. — Ты не был рожден убийцей. Ты стал им. Из страха. Из боли. Из одиночества.

— Это не оправдание.

— Это не оправдание. Это причина. — Михаил положил руку на плечо Бена. — Я не оправдываю твои поступки, Бен. Я оправдываю твою душу. Ты искал смерти, потому что боялся жизни. Ты выбирал войну, потому что в мире терялся. Ты не был злым. Ты был потерянным.

Бен стоял у колодца. Снег падал на его плечи, но не таял. Лежал белым слоем, как пепел.

— Я хочу вернуться, — сказал он.

— Нельзя, — ответил Михаил.

— Я хочу попросить прощения.

— У кого?

— У всех. У Кати, у Дмитрия, у девочки. У Алексея.

— Они уже простили, — сказал Михаил. — Теперь ты должен простить себя.

— Я не могу.

— Можешь. Просто скажи это.

Бен закрыл глаза.

Снег падал, деревья стонали, из колодца тянуло холодом.

— Простите меня, — сказал Бен. — Простите меня, все. Я не хотел. Я просто боялся.

Тишина.

Потом — свет. Не в колодце — внутри Бена. Теплый, мягкий, как дыхание.

Он открыл глаза.

Колодец исчез. Лес исчез. Остались только он и Михаил, стоящие на белой равнине, уходящей в бесконечность.

— Ты прощен, — сказал Михаил. — Иди дальше.

— Куда?

— Туда, где тебя ждут.

Михаил указал вперед. Там, на горизонте, появился силуэт. Женский. Светлые волосы, платок, улыбка.

— Катя, — прошептал Бен.

— Иди, — повторил Михаил.

— А ты?

— Я вернусь в поезд. У меня еще есть работа.

Михаил повернулся и пошел назад. Его фигура таяла в снежной дымке, становилась прозрачной, растворялась.

Бен остался один.

Стоял на белой равнине и смотрел на силуэт, который ждал его.

— Я иду, — сказал он.

И пошел.

Навстречу свету. Навстречу прощению. Навстречу любви, которой он боялся всю жизнь.

Снег под ногами стал белым. Чистым. Как начало.

Глава 24. Правда Темптера

Белую равнину пронзил смех.

Не тот, что бывает от радости. Другой — сухой, колючий, как треск ломающегося стекла. Бен замер на полпути к силуэту Кати. Сердце (или то, что осталось от сердца) сжалось.

Смех доносился отовсюду. Из снега, из воздуха, из собственной головы Бена.

— Ты думал, я ушел? — раздался голос. — Я никогда не ухожу. Я жду. Всегда жду. Когда человек доходит до самого края, чтобы шепнуть ему: «А может, не надо?»

Снег перед Беном закрутился воронкой. Серый пепел поднялся в воздух, сплелся в фигуру, уплотнился, принял очертания.

Темптер.

Он стоял в своем неизменном пальто, начищенные туфли блестели, хотя снег вокруг был серым и мертвым. В руках он держал маленькое зеркальце в серебряной оправе. Улыбка на его лице была широкой, почти дружелюбной, но глаза — карие, с мелкими морщинками в уголках — смотрели холодно. Как у человека, который знает ответ на любой вопрос и заранее смеется над твоей глупостью.

— Я в тебя не верил, Бен, — сказал Темптер, поигрывая зеркальцем. — Совсем не верил. С первой минуты, как ты открыл глаза в том грязном купе. Я думал: ещё один. Ещё один наемник, который будет ныть, а потом согласится. Они всегда соглашаются.

— На что? — спросил Бен.

— На сделку. На компромисс. На то, чтобы обменять вечность на ещё один контракт. Всего один. Последний. А потом — ещё один. И так до бесконечности.

Бен сжал кулаки.

— Я не буду с тобой торговаться.

— Ты уже торговался, — сказал Темптер. — Всю жизнь. За деньги. За контракты. За право не чувствовать. Только я предлагаю сделку честнее.

Он шагнул ближе. Бен хотел отступить, но ноги будто приросли к снегу.

— Посмотри, — сказал Темптер, протягивая зеркальце. — Посмотри на себя. Настоящего.

Бен взял зеркальце. Руки дрожали. Поднес к лицу.

В серебряной глади он увидел себя.

Но без глаз.

Пустые орбиты смотрели на него — темные, бездонные, как два колодца. В них не было ни страха, ни боли. Только пустота. Та, которую он носил внутри все эти годы.

— У тебя нет глаз, — сказал Темптер. — Потому что ты не хотел видеть. Ты закрыл их, когда убивал. Когда уходил от Кати. Когда подписывал контракты. Ты не хотел видеть лица, которые ты уничтожаешь. И теперь у тебя нет глаз. Только ямы. Только тьма.

Бен хотел отбросить зеркальце. Не смог. Пальцы сжались, будто приросли к серебряной оправе.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Ты знаешь, — ответил Темптер. — Я хочу, чтобы ты продолжил. Работать. Убивать. Зарабатывать. Но не на земле — там тебе уже не место. Там ты сгорел. Пуля Алексея была последней точкой в твоём земном контракте.

— А где?

— У меня. В армии. Моей армии. Бесконечная война. Вечные цели. Никаких моральных мук — только работа. Ты будешь убивать тех, кто заслужил. Или тех, кого я скажу. Какая разница? Ты же профессионал.

Темптер щелкнул пальцами. Рядом с ним возник стол — старый, дубовый, с картами и фигурками. На картах были изображены люди — тысячи, миллионы. Фигурки были чёрными, с алыми глазами.

— Армия боли и страха, — сказал Темптер. — Звучит пафосно, но на самом деле — обычный корпоратив. Хороший оклад, полный социальный пакет, вечная занятость. Ты будешь делать то, что умеешь лучше всего. Война — твой дом. Помнишь?

Бен смотрел на зеркальце. На своё лицо без глаз. На пустоту, которая смотрела на него изнутри.

— Ты ничего не предлагаешь, — сказал он. — Ты предлагаешь мне остаться тем, кем я был.

— А это плохо? — Темптер улыбнулся. — Ты был лучшим. Снайпер. Профессионал. Твой счет — сорок семь личных. Это рекорд, Бен. Ты мог бы гордиться.

— Я не горжусь.

— Тогда тем более. Иди ко мне. Я сделаю так, что ты перестанешь помнить. Никаких лиц. Никаких имён. Только цель. Только выстрел. Только деньги.

Бен сжал зеркальце. Стекло треснуло, но не разбилось.

— Ты — дьявол, — сказал Бен. — Ты искушаешь. Ты предлагаешь мне сделку.

— Я? — усмехнулся Темптер. — Я всегда предлагаю варианты. Ты можешь отказаться. Но знаешь что? Ты никогда не отказывался. Ни от одного контракта. Ни от одной возможности заработать. Ты жадный, Бен. Ты продал душу ещё до того, как встретил меня.

— Я продал душу, — согласился Бен. — Но я не продам её тебе.

— Почему?

— Потому что я уже выбрал.

— Что?

— Прощение. Память. Смерть. Ту, что не кончается. Я больше не хочу убивать. Я хочу помнить. И я хочу, чтобы меня помнили.

Темптер наклонил голову.

— Красивые слова. Но что они стоят, если ты идёшь в пустоту? За этим лесом нет ничего. Только та, которую ты бросил. И она не простила тебя. Она ждала. Но ждать — это не прощать.

— Ты лжёшь, — сказал Бен.

— Я ? — повторил Темптер. — Я никогда не лгу. Я просто показываю правильную дорогу. Твоя дорога — ко мне. В армию. В бесконечную войну. Там тебе не будет больно. Там ты будешь нужен.

— Мне плевать, нужен ли я, — сказал Бен. — Я хочу быть прощённым.

— Никто не прощает убийц.

— Ты прав. Но я не прошу у людей. Я прошу у Бога. Или у того, кто его заменяет. У себя самого.

Темптер засмеялся. Громко, до хрипоты.

— Бог! — воскликнул он. — Бен, ты серьёзно? Ты убивал детей, подрывал госпитали, предавал женщин и товарищей, и ты веришь, что Бог тебя простит?

— Верю, — сказал Бен. — Потому что если не верю, то зачем я здесь? Зачем этот поезд, этот лес, эти лица? Чтобы ты сказал мне, что я никто?

Темптер перестал смеяться. Лицо его стало серьёзным, почти усталым.

— Ты не никто, — сказал он. — Ты очень даже кто-то. Ты — лучший клиент. Самый сложный. Самый дорогой. Я хочу тебя, Бен. Не потому, что ты сильный. Потому что ты слабый. А слабые нужны. Они делают грязную работу.

— Уходи, — сказал Бен.

— Я не уйду.

— Уходи, — повторил Бен. — Или я убью тебя.

— Меня нельзя убить.

— Я не тебя. Себя. Снова. Только в этот раз — навсегда.

Темптер отступил на шаг. Его лицо дрогнуло. Первый раз за всю дорогу Бен увидел в его глазах что-то похожее на растерянность.

— Ты не сделаешь этого, — сказал Темптер.

— Сделаю, — ответил Бен.

Он поднял руку с зеркальцем. Сжал. Стекло хрустнуло, разбилось на мелкие кусочки. Они упали в снег, засверкали, как алмазы.

— Я выбираю свет, — сказал Бен. — Даже если его нет. Даже если я его не вижу. Я выбираю идти к ней. К Кате. И просить прощения. Даже если она не простит.

Темптер покачал головой.

— Дурак, — сказал он. — Ты всегда был дураком. Тратишь свой шанс на пустоту.

— Это не пустота, — сказал Бен. — Это жизнь. Та, которой я боялся.

— И что ты получишь?

— Я уже получил. Я помню. Я чувствую. Я не боюсь.

Темптер вздохнул. Его фигура начала таять — не исчезать, а растворяться в воздухе, как дым от сигареты.

— Ты выиграл, — сказал он. — В этот раз. Но я буду ждать. Я всегда жду. Когда ты устанешь от света, приходи. Я буду здесь. С зеркальцем. С картами. С армией.

— Не приду, — сказал Бен.

— Придёшь, — усмехнулся Темптер. — Все приходят. Рано или поздно.

Он исчез.

Перед Беном снова была белая равнина, и на горизонте — силуэт Кати.

Зеркальца не было. Только холодный снег на ладонях и сердце, которое билось ровно. В первый раз за много лет.

Бен пошёл к Кате.

И не обернулся больше.

Глава 25. То, как умер Бен

Белая равнина дрогнула. Небо над ней потемнело, стало свинцовым, низким, как крышка гроба. Снег под ногами Бена превратился в грязь — черную, жирную, пахнущую порохом и гнилой листвой. Воздух стал тяжелым, влажным, пропитанным запахом пота, машинного масла и смерти.

Бен стоял в лесу. Не в том. В другом. Мокром, сером, с голыми стволами берез, которые торчали из земли как пальцы мертвецов. Ветки были обломаны, кое-где висели клочья камуфляжной ткани — следы боя.

Он знал это место.

Лес под Кременной. Октябрь 2022 года.

Он смотрел на свои руки. Они были в грязи, в ссадинах, с обломанными ногтями. На нем был камуфляж «мультикам», весь в пятнах, застиранный, с дырой на левом рукаве. Винтовка лежала рядом — Barrett MRAD, .338 Lapua Magnua. Приклад был измазан глиной.

Он ждал.

Два дня без сна. Три без горячей еды. Ноги затекли, спина болела, глаза слезились от напряжения. Он лежал в низине, за поваленным стволом, и смотрел в просвет между деревьями. Оптический прицел — Schmidt & Bender, дорогой, профессиональный — фиксировал каждое движение.

Он знал, что русский снайпер здесь. Чувствовал его. Но не видел.

— Где ты? — прошептал Бен.

Тишина. Только ветер шуршал сухими листьями. Где-то далеко ухал филин.

Бен поправил прицел. Тридцать метров вперед — поляна. Сорок — густой кустарник. Пятьдесят — старый блиндаж, заброшенный. Если снайпер там, он должен выйти. Должен сменить позицию. Это только вопрос времени.

Четыре дня назад русские пошли в наступление. Бен получил приказ: ликвидировать вражеского снайпера. Координатор сказал по рации: «Он снял четверых. Работает чисто. Профессионал».

— Молодой, — добавил координатор. — Почти мальчишка. Но стреляет как дьявол.

Бен хмыкнул.

— Снайперов не бывает молодых. Только живые и мертвые.

— Этот живой пока. Сделай с ним.

Бен затаился. Он умел ждать. Умел сливаться с землей. Он делал это сотни раз. Всегда побеждал.

Но сейчас он не чувствовал уверенности.

Каждый раз, когда он поднимал голову, он слышал что-то. Шорох. Движение на периферии. Тень, которая ускользала.

Русский был быстрее.

Бен не хотел признавать этого. Но тело знало. Глаза знали. Они не могли поймать цель. Она уходила. Ускользала, как дым.

— Черт, — сказал Бен.

Он поправил прицел. Еще раз. Проверил ветер. Поправка. Все правильно.

Тень мелькнула слева.

Бен повернул винтовку.

И увидел.

Русский снайпер стоял на краю поляны. Он вышел из кустов бесшумно, как призрак. На нем был камуфляж «Леший» — зеленый, черный, с рыжими вкраплениями, идеально подходящий к этому лесу. Винтовка — российская, СВД, или что-то новее, Бен не разобрал. Она лежала в руках молодого парня так, как лежит продолжение руки. Органично. Естественно. Так, будто он родился с ней.

Парню было лет девятнадцать. Может, двадцать. Худой, жилистый, с острыми скулами и светлыми, почти прозрачными глазами. На лице — ни страха, ни сомнения. Только спокойствие. Сосредоточенность хищника, который видит добычу и знает, что не промахнется.

Бен замер.

Он смотрел в прицел, и через оптику видел лицо русского. Молодое, чистое, без седины, без морщин. Глаза — холодные, как сталь. Они не бегали, не искали. Они уже нашли.

Русский посмотрел прямо на Бена.

Через ствол. Через оптику. Через весь этот грязный, мокрый лес. Его взгляд был спокоен. Он знал, где Бен. Он знал это все время.

— Он меня видит, — прошептал Бен.

Он понял это за секунду до того, как русский выстрелил.

Сначала щелчок. Не громкий, как у крупного калибра. Тихий, как удар хлыста. Бен услышал его и одновременно понял: он опоздал.

На долю секунды. На вздох.

Пуля вошла в грудь. В левую сторону, под ребра. Бен почувствовал удар — не боль, толчок, как от кувалды. Его отбросило назад. Винтовка выпала из рук, упала в грязь. Он упал на спину, ударился затылком о корень, и мир перевернулся.

Небо. Серое, низкое, тяжелое. Ветки, облака, вороны, которые уже кружили.

Бен попытался встать. Не смог. Ноги не слушались. Руки — тоже. Только глаза работали.

Русский снайпер уже стоял над ним.

Он вышел, держа винтовку в опущенных руках. Ствол смотрел в землю. Он смотрел на Бена без страха, без сожаления. С той же холодной спокойной уверенностью, с которой смотрел через прицел.

— Ты русский, — сказал Бен. Голос был мокрым, булькающим.

— Да, — ответил парень. Голос был тихим, ровным. Без дрожи. — Я — Алексей. Солдат Российской армии.

— Я тебя не видел, — сказал Бен. — Ты был… невидимкой. Я не слышал тебя. Не чувствовал.

— Я тренировался с семи лет, — сказал Алексей. — Отец научил. Он был снайпером в Чечне. Он говорил: «Ты должен быть тише, чем лес. Быстрее, чем ветер. И не бояться».

— Ты не боялся? — спросил Бен.

— Нет, — ответил Алексей. — Я защищаю свою землю. От таких, как ты. Которые приходят сюда за деньгами. Вы не знаете, что такое Родина. Вы знаете только счет.

— Ты прав, — сказал Бен.

— Я всегда прав, — сказал Алексей. — Мой отец погиб от руки такого же, как ты. Американского наемника. Двадцать лет назад. В Чечне. Я ждал этого момента. Чтобы доказать, что мы лучше. Что русские стреляют точнее. Что мы защищаем, а вы убиваете за доллары.

Бен смотрел на него. На молодое лицо, в холодные глаза, на руки, которые держали винтовку. Он знал, что Алексей прав. И что он умрет. И что другого шанса не будет.

— Ты круче меня, — сказал Бен. — Я понял это в тот момент, когда увидел тебя. Ты был слишком спокойным. Слишком уверенным. Я думал, что я лучший. Ошибался.

— Ошибался, — сказал Алексей.

Он вынул из кармана маленькую иконку. Приложил к губам. Пошевелил губами — молитва. Бен не слышал слов, но чувствовал, как они обтекают его, как воздух. Теплый, сухой, чистый.

— Прощаю тебя, — сказал Алексей. — Я тебя не ненавижу. Я тебя не люблю. Ты просто цель. Которая выполнена.

Он развернулся и пошел в лес. Не обернулся.

Бен остался лежать.

Он смотрел на небо. Смотрел на ворон, которые спускались ниже. Смотрел на свою кровь, которая смешивалась с грязью и листьями.

Он умирал.

Медленно. Тихо.

— Он лучше, — прошептал Бен. — Он был лучше. Я видел.

Он закрыл глаза.

И открыл их в поезде.

Снова белая равнина.

Бен стоял на снегу, дрожа от холода. Слезы замерзали на щеках.

— Я видел тебя, — сказал Бен. — Ты выиграл.

Он поднял голову.

Вдалеке, на горизонте, стояла фигура. Алексей. В камуфляже «Леший». Он смотрел на Бена. Без злобы. Без страха. Просто смотрел.

— Я иду к тебе, — сказал Бен. — Не для того, чтобы просить прощения. Просто чтобы сказать: ты был прав. Ты — настоящий солдат. Я — просто пуля, которая нашла своего хозяина.

Фигура на горизонте качнулась.

Бен пошел к ней.

По снегу. По белому, чистому снегу. Впервые в жизни он знал, куда идет.

И не боялся.

Глава 26. Тот самый Алексей

Бен бежал.

Снег под ногами хрустел, ломался, проваливался. Он не знал, куда бежит, но знал — должен. Должен увидеть. Должен понять.

Белая равнина снова дрогнула, пошла трещинами, как старая амбарная дверь, и Бен провалился в темноту.

Когда он открыл глаза, он стоял в коридоре поезда.

Того самого. Старого, с зелёным плюшем на стенах, с тусклыми лампами под потолком, с запахом махорки и мазута. Коридор был пуст. Никакого движения. Только колёса стучали, но глухо, будто из-под воды.

Бен перевёл дыхание. Сердце колотилось, но он не чувствовал боли. Только холод. И внутри — пульсирующее, острое желание.