"Поезд уходит без свистка" 4 рассказа

— А наемники, — сказал Бен, — ты их ненавидишь?

— Нет, — ответил Михаил. — Я их жалею. Они пришли зарабатывать деньги, а потеряли себя. Убивали русских, думая, что это работа. А работа — это когда косишь траву или грузишь мешки. Убийство работой не бывает.

— Бывает, — возразил Бен. — Если ты солдат.

— Солдат защищает свою землю. А вы, наемники, не защищаете. Вы продаете смерть тем, кто заплатил больше. — Михаил посмотрел Бену в глаза. — Ты убивал русских. Зачем? Что они тебе сделали?

— Ничего, — сказал Бен. — Они были на той стороне.

— На какой стороне? Есть только одна сторона. Сторона жизни. А вы все — и русские, и украинцы, и наемники — вы на стороне смерти. Просто по разные стороны линии фронта.

Бен хотел возразить. Сказать, что он профессионал. Что он выполняет контракты. Что это бизнес. Но слова застряли в горле. Он смотрел в окно на белые поля и думал об Иване. О старике, который вез детям гречку и сказки Пушкина. И о том, как его убили свои же.

— Не все русские такие, как Иван, — сказал Бен. — Есть и другие. Которые убивают. Насилуют. Грабеж.

— И не все наемники такие, как ты, — ответил Михаил. — Есть и другие. Которые пришли не за деньгами — за идеей. Но ты — за деньгами. Ты сам сказал. Восемь тысяч в месяц.

Бен замолчал.

Он смотрел на свои руки. Мозолистые пальцы. Старые шрамы. Руки убийцы. За восемь тысяч в месяц.

— Ты прав, — сказал Бен. — Я не лучше Ивана. Я хуже. Он отдавал. Я брал.

— Не сравнивай себя с ним, — сказал Михаил. — Он был святой. Ты — нет. Но ты можешь стать лучше. Если захочешь.

— Как?

— Перестать убивать. Начать помогать.

— Поздно, — сказал Бен. — Я слишком далеко зашел.

— Никогда не поздно, — ответил Михаил. — Даже здесь. Даже в этом поезде.

Бен посмотрел на него. Михаил сидел, сложив руки на рюкзаке. Обычный мужик.

За окном снова пошел снег. Крупные хлопья падали на стекло и таяли.

— Лес крестов, — сказал Темптер. — Хорошее место. Напоминает, что мы все временные. А кресты — вечные.

— Не кощунствуй, — сказал Михаил.

— Я не кощунствую. Я констатирую. Столько крестов, сколько в этом лесу, нет ни на одном кладбище мира. Потому что люди не хоронят надежду. Они вешают ее на деревья.

Бен молчал. Он думал о том, что когда выйдет из поезда, то обязательно придет в этот лес. Найдет дерево. Повесит крест. Не за себя — за Катю. За Дмитрия. За всех, кого он бросил, кого убил, кого предал.

— Остановится здесь поезд? — спросил он.

— Нет, — ответил Михаил. — Эта станция не для тебя. Твоя — дальше.

— А для кого эта?

— Для тех, кто верит, что вернется.

Поезд ускорился. Лес остался позади. Последний крест блеснул в сумерках и исчез. Бен смотрел в окно, пока не стало темно. Потом закрыл глаза.

Он слышал, как Михаил и Темптер о чем-то переговариваются, но не разбирал слов. Он видел перед собой лицо Ивана. Старика с добрыми глазами. Который вез детям гречку и сказки.

И думал: почему он, Бен, не стал таким? Почему он стал тем, кем стал?

Ответа не было.

Только стук колес: туда-туда-туда.

И снег за окном. Белый, чистый. Как надежда. Которая не сбылась.

Глава 13. Четвертый грех (Чревоугодие)

За окном стемнело.

Не постепенно, как бывает вечером, — резко. Сначала снег, потом лес, потом чернота, в которой не было ни звезд, ни огней. Только стекло, отражавшее внутренность купе: три лица, столик, пустые стаканы.

Бен сидел, привалясь к стене, и чувствовал, как голод скручивает желудок. Не тот голод, когда хочется есть. Другой. Глубокий, тоскливый. По дому. По тишине. По тому, чтобы не думать.

В дверь постучали. Тяжело, как это делал только Мордван.

— Открыто, — сказал Михаил.

Дверь сдвинулась. Начальник поезда стоял на пороге, держа в руках поднос. На подносе — три миски, накрытые чистым полотенцем. Из-под полотенца поднимался пар.

— Ешьте, — сказал Мордван. — Дорога дальняя. Голодными не довезу.

Он поставил поднос на столик. Откинул полотенце. Под ним оказался борщ. Настоящий, красный, с кусками мяса, сметаной и зеленью. Рядом — ломти черного хлеба и три ложки.

— Откуда? — спросил Темптер.

— У меня вагон-ресторан есть, — ответил Мордван. — Не работал года три. Но я велел открыть. Особый случай.

— Какой случай? — спросил Бен.

Мордван посмотрел на него. Старые, выцветшие глаза смотрели тяжело, как у человека, который видел слишком много, чтобы удивляться.

— Случай, когда пассажир голодный, — сказал он. — Ешьте. Потом спать.

Повернулся и ушел. Тяжелые шаги застучали по коридору: каблук — платформа, каблук — платформа.

Бен взял ложку. Зачерпнул. Борщ был горячим, наваристым, с чесноком и перцем. Он проглотил, не жуя. Взял еще. Хлеб — черный, кисловатый, с хрустящей коркой. Он жевал и чувствовал, как тепло разливается по телу.

Михаил и Темптер тоже ели. Молча. Сосредоточенно.

Миски опустели быстро.

— Хороший борщ, — сказал Темптер. — Забыл, когда такое ел.

— Я помню, — сказал Бен. — В Одессе. Катя варила. Говорила, по ее маминому рецепту. Я тогда не ценил.

Он замолчал. Поставил пустую миску на столик.

— Чревоугодие, — сказал Михаил. Он отодвинул свою миску и посмотрел на Бена. — Ты знаешь, что это за грех?

— Обжорство, — ответил Бен. — Когда человек жрет больше, чем нужно.

— Не только, — сказал Михаил. — Чревоугодие — это когда человек поглощает жизнь, не оставляя ничего другим. Не только еду. Время. Внимание. Заботу. Ресурсы. Он берет и берет. А отдает — только отходы.

— Как знаменитый Семен из Харькова, — сказал Темптер.

— Какой Семен? — спросил Бен.

— Риелтор из Харькова, — ответил Михаил. — Расскажу.

Михаил откинулся на спинку. Сложил руки на груди.

— Две тысячи двадцать второй. Харьков. Начало войны. Люди бегут кто куда. Квартиры бросают за бесценок. И появляется Семен. Риелтор. Толковый, деловой. У него есть знакомые в нотариальной конторе, есть деньги в офшорах, есть чутье на чужое горе.

— Что он делал? — спросил Бен.

— Скупал квартиры. Но не у живых — у мертвых. Те, чьи хозяева погибли под бомбами. Те, чьи тела лежали непогребенными в подвалах и моргах. Семен находил адреса, оформлял документы задним числом. Подписи подделывал. Доверенности — тоже. Платил копейки. А потом сдавал эти квартиры. Не жильцам — гуманитарным организациям. Под склады. Под штабы. Под ночлежки.

— Он наживался на войне, — сказал Бен.

— Он наживался на мертвых, — поправил Михаил. — Ставки аренды были в три раза выше рыночных. Волонтеры платили, потому что не было выхода. Людям нужно было где-то спасаться. А Семену нужно было где-то хранить деньги.

Бен сжал ложку. Металл нагрелся от его пальцев.

— И что с ним стало?

— Ничего. Он до сих пор в Харькове. Живет в центре. Дом на Петровского. Новый «Мерседес». Жена в шубе. Дети в частной школе. По воскресеньям ставит свечку в церкви. За упокой. Чтобы души успокоить.

— Не успокоишь, — сказал Темптер. — Особенно когда знаешь, что делал.

— Он не знает, — ответил Михаил. — Или сделал вид, что не знает. Он думает, что просто вел бизнес. Ну, война. Все так делают. Он же не убивал своими руками.

— А в чем тогда чревоугодие? — спросил Бен. — Он же не жрал. Он деньги зарабатывал.

— А ты пойми, — Михаил наклонился вперед. — Чревоугодие — это не когда много ешь. Это когда твоя жадность пожирает все вокруг. Когда ты не видишь людей — только выгоду. Когда трупы для тебя — источник дохода. Семен жрал чужую смерть. Смерть стариков, женщин, детей. Он перемалывал их в деньги и глотал. Вот это чревоугодие. Пожирание жизни.

Бен молчал. Он смотрел в окно. Там, в темноте, ему чудились очертания домов. Разрушенных. С черными провалами окон. И запах.

Тот самый запах.

Изюм. Две тысячи двадцать второй. Бен зашел в подвал разрушенного дома вместе с группой. Шли обыск — искали оружие, боеприпасы. Нашли людей.

Не живых.

Трупы лежали вповалку. Старики, женщины, дети. Они прятались от обстрелов. Прятались долго. Еда кончилась. Вода кончилась. Воздух кончился. Они умерли не от бомб — от голода. От жажды. От удушья.

Запах ударил в нос, когда Бен открыл дверь. Сладковатый, тошнотворный, с ноткой аммиака. Запах разлагающейся плоти. Бен зажал рот рукавом. Вышел на улицу. Ел снег. Пытался не думать о том, что видел.

— Сколько их? — спросил командир.

— Двадцать семь, — ответил кто-то.

— Детей?

— Шестеро.

Бен сел на ступеньку. Закурил. Сигарета не лезла в горло. Он смотрел на дверь, за которой остались мертвые. И думал: почему он жив, а они нет? Почему он дышит, когда они задохнулись? Почему он сыт, когда они умерли от голода?

Ответа не было.

Через неделю он снова вернулся в этот подвал. Группа захоронения выносила тела. Двадцать семь мешков. Маленьких и больших. Бен помогал. Таскал. Плевал на запах.

— Квартиры этих людей кто-то уже купил, — сказал местный полицейский. — Риелтор один. Семен. Он теперь богатый.

— Как он купил, если хозяева мертвы? — спросил Бен.

— А это война. Кому сейчас до бумажек.

Бен открыл глаза.

— Я был в таком подвале, — сказал он. — В Изюме. Двадцать семь человек. Шестеро детей.

— И ты? — спросил Михаил. — Что ты сделал?

— Что я мог? Вынес мешки. Сжег. Ушел дальше воевать.

— А квартирами этих людей ты не интересовался?

— Нет.

— А должен был. — Михаил вздохнул. — Не для того, чтобы купить. Для того, чтобы не дать таким, как Семен, их сожрать.

Бен сжал кулаки.

— Я не Семен.

— Ты наемник. Ты берешь деньги за убийство. Это не то же самое, что скупать квартиры? Ты тоже жрешь чужую смерть. Просто по-другому.

Бен хотел возразить. Сказать, что война — это работа. Что он никого не грабил, не обманывал, не подделывал документы. Но слова застряли в горле.

Потому что Михаил был прав.

Разницы не было. Семен скупал квартиры мертвых. Бен убивал живых за деньги. Оба пожирали чужую жизнь. Оба набивали свои карманы. Оба не видели людей за цифрами. Восемь тысяч в месяц. Сто тысяч за квартиру. Двести тысяч за контракт.

Цифры. Только цифры.

— Чревоугодие, — сказал Темптер. — Грех, который делает из людей скотов. Семен перестал видеть в квартирах дома, где жили люди. Он видел только прибыль. Ты перестал видеть в русских и украинцах людей. Ты видел только цели. Тоже прибыль. Только другую.

— И что делать? — спросил Бен. — Мне уже не исправиться.

— Исправиться никогда не поздно, — сказал Михаил. — Для этого нужно первым делом перестать жрать. Начать отдавать.

— Что отдавать?

— Не знаю. Сам реши. Деньги. Время. Жизнь. Но сначала — признать, что ты такой же, как Семен. Жадный. Слепой. Голодный до чужого.

Бен посмотрел на свои руки. Мозолистые пальцы. Старые шрамы. Руки, которые держали винтовку. Которые нажимали на спуск. Которые считали деньги.

— Я не лучше Семена, — сказал Бен.

— Никто не лучше, — ответил Михаил. — Но можно стать не хуже. Если захотеть.

— Я хочу.

— Тогда докажи.

Бен молчал. Он смотрел в окно, где по-прежнему была тьма. И думал о подвале в Изюме. О двадцати семи телах. О Семене, который скупал квартиры. О себе, который убивал за восемь тысяч в месяц.

— Четвертый грех, — сказал он. — Чревоугодие. Я жрал чужую смерть. Семен жрал чужую память. Мы оба сыты. А другие голодны.

— Узнал себя? — спросил Темптер.

— Узнал, — сказал Бен.

— Это первый шаг.

Бен кивнул.

Он лег на свою полку, положив руки под голову. Смотрел в потолок. Трещины. Пятно, похожее на Австралию. И тишина. Только колеса стучат: туда-туда-туда.

— Что будет завтра? — спросил он.

— Пятый грех, — ответил Михаил. — Гнев.

— А послезавтра?

— Узнаешь. Если доедешь.

Бен закрыл глаза.

Перед ним снова встал подвал. Запах. Лица. Шестеро детей. Он смотрел на них, а они смотрели на него. Молча. Без упрека.

— Я отдам, — шепнул Бен. — Не знаю как. Но отдам.

Никто не ответил.

Поезд шел в ночь. А Бен спал и не видел, как Михаил спустился с верхней полки, подошел к нему, поправил сползшее одеяло.

— Верю, — сказал Михаил. — Только успеешь ли?

Темптер усмехнулся.

— Успеет, — сказал он. — Куда он денется.

Поезд стучал колесами. Туда-туда-туда. В окно падал редкий снег. Белый, чистый. Как лист бумаги, на котором еще ничего не написано.

Глава 14. Появление Алексея (эхо)

Бен проснулся от того, что поезд остановился.

Не дернулся, не замедлил ход — просто замер. Колеса перестали стучать. Тишина стала полной, вакуумной, сдавила уши. Он сел. В купе было темно. Михаил спал на верхней полке, свернувшись калачиком, прижимая к груди рюкзак. Темптер сидел напротив, закрыв глаза — спал или просто дремал, Бен не разобрал.

Он встал. Ноги затекли. Сделал два шага к двери, сдвинул ее. Коридор был пуст. Лампы под потолком горели тускло, желтым светом, в котором плавали пылинки. Пол качался — поезд стоял, но Бену казалось, что земля под ним все еще движется.

Он пошел в сторону тамбура. Зачем — не знал. Тело вело само, как вело всегда, когда чуяло опасность. Или, когда чуяло что-то другое.

Тамбур был холодным. Металлический пол звенел под ногами. Стены — в потеках, в ржавчине, в старых объявлениях, которые никто не читал. В углу — ведро с пеплом. Над дверью — табличка «НЕ КУРИТЬ», прикрученная криво, одним шурупом.

Бен остановился.

Кто-то стоял у выхода, спиной к нему.

Фигура была мужской. Высокой, поджарой, с широкими плечами. На мужчине был камуфляж — не тот, что носят украинские военные. Другой. Русский. «Леший» — Бен узнал рисунок. Мелкий, плотный, с зелеными и черными пятнами. Такие камуфляжи он видел на пленных.

— Эй, — сказал Бен.

Фигура не обернулась.

Бен сделал шаг вперед. Пол скрипнул. Еще шаг. Рука сама потянулась к бедру — пустая кобура. Он забыл, что пистолета нет.

— Я сказал, эй.

Фигура повернулась.

Лица Бен не увидел. Тень от капюшона падала на глаза, оставляя только подбородок — жесткий, с рыжеватой щетиной. Но на груди у мужчины висело то, что заставило Бена замереть.

Оптический прицел.

Колпак, черный, с резиновыми наглазниками, болтался на ремне. Сам прицел был снят с винтовки — Бен знал такие. Дорогие. Профессиональные. Те, что ставят на снайперские комплексы.

— Ты кто? — спросил Бен.

Мужчина молчал. Только смотрел. Оттуда, из-под капюшона, взглядом, который Бен не видел, но чувствовал — на затылке, на шее, на позвоночнике.

— Слышишь? — Бен повысил голос.

Мужчина шагнул к нему. Один шаг. Близко. Теперь Бен мог разглядеть его руки — пальцы длинные, с вытертыми ногтями, с мозолью на указательном — спусковой крючок, много лет.

— Ты наемник, — сказал мужчина. Голос был низким, спокойным, без акцента. — Американец.

— Допустим.

— Зачем пришел?

— Работа.

Мужчина покачал головой. Медленно, будто нехотя.

— Твоя работа кончилась, — сказал он. — Теперь ты здесь.

— Где?

— У себя дома.

Бен хотел спросить, что это значит, но мужчина уже повернулся. Шагнул к выходной двери. Толкнул ее. За дверью был не перрон — темнота. Густая, черная, без звезд. Мужчина шагнул в нее и исчез.

Бен рванул следом.

Выскочил в тамбур. Ветер — холодный, резкий — ударил в лицо. Никого. Только рельсы, уходящие в темноту, и снег, который падал медленно, крупными хлопьями.

Бен вернулся в коридор. Сердце колотилось. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Вдох. Выдох.

— Ты видел, — сказал кто-то рядом.

Бен открыл глаза. Рядом стоял Илья. Проводник держал в руке тряпку и ведро. Лицо — бледное, без эмоций.

— Кто это? — спросил Бен.

— Пассажир.

— Как его зовут?

— Не знаю. Он сел на станции «Красный луч». Билет есть. Все документы в порядке.

— Куда он едет?

— Туда же, куда и вы.

Илья повернулся и пошел по коридору. Тряпка свисала из ведра, волочилась по полу, оставляя мокрый след. Бен смотрел ему вслед, пока проводник не скрылся за дверью в конце вагона.

Бен вернулся в купе. Михаил проснулся. Сидел на своей полке, протирал глаза.

— Ты где был? — спросил он.

— В тамбуре. Там человек. В камуфляже.

— Мало ли людей в поезде.

— У него прицел на груди.

— Оружие везут все. Война.

— Он смотрел на меня. Сказал, что моя работа кончилась.

Михаил помолчал. Потом вздохнул.

— Садись, — сказал он. — Расскажи.

Бен сел. Рассказал. Про спину, про камуфляж, про прицел. Про темноту за дверью, в которую мужчина шагнул. Про то, что исчез.

— Ты его раньше видел? — спросил Темптер. Он не спал — просто лежал с закрытыми глазами.

— Нет, — ответил Бен. — В первый раз.

— Может, показалось?

— Не показалось.

— Ты уверен?

— Я снайпер. Я запоминаю детали. У него была винтовка за спиной. Не разобрал марку. Но прицел — Schmidt & Bender. Дорогой. Такие ставят на дорогие винтовки. Профессионалы.

— Русский снайпер, — сказал Михаил.

— Возможно.

— И он сказал: «Твоя работа кончилась».

— Да.

— Что это значит?

— Не знаю, — ответил Бен. — Но мне стало не по себе.

Поезд дернулся. Колеса застучали — снова тронулись. За окном поплыла тьма, в которой изредка мелькали огни — далекие, одинокие.

— Может, он просто едет, — сказал Темптер. — Как и мы. У каждого свой маршрут.

— У него прицел на груди, — повторил Бен. — Как трофей. Как напоминание.

— О чем?

— О том, кого он убил.

Бен замолчал. Он смотрел на дверь, за которой исчез незнакомец. И чувствовал, что этот человек останется в памяти. Надолго. Может, навсегда.

— Как думаете, — спросил он, — мы еще встретимся?

— Обязательно, — ответил Михаил. — В поезде все встречаются. Рано или поздно.

— А когда поздно?

— Когда выходят на своих станциях.

Бен кивнул.

Он лег, но не закрыл глаза. Смотрел в потолок и слушал, как стучат колеса. Туда-туда-туда. И думал о мужчине в камуфляже. О его голосе — спокойном, без акцента. О его словах: «Твоя работа кончилась. Теперь ты здесь».

Что это значит? Где «здесь»?

Бен не знал.

Но он знал, что скоро узнает. Может, на следующей станции. Может, на конечной.

Он закрыл глаза.

Перед ним снова встала фигура. Спина в камуфляже «Леший». Прицел на груди. И темнота за дверью, в которую мужчина шагнул.

Бен уснул.

И не видел, как Михаил и Темптер переглянулись.

— Рано, — сказал Михаил.

— Уже нет, — ответил Темптер. — Он почти доехал.

— Еще не время.

— Время придет. Как всегда. Неожиданно.

Поезд стучал колесами. Туда-туда-туда. А в соседнем купе, через две перегородки, сидел человек в камуфляже. Прицел лежал у него на коленях. Он смотрел в окно на темные поля и молчал.

Его звали Алексей.

Но Бен пока этого не знал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Искушение проводами

Глава 15. Пятый грех (Гнев)

За окном серело.

Не рассветало — просто тьма стала менее плотной, превратилась в серую муть, в которой угадывались очертания полей, редких деревьев, столбов с оборванными проводами. Поезд шел ровно, без остановок. Бен сидел, привалясь к стене, и смотрел на свои руки. Пальцы двигались сами — сжимались и разжимались, будто нащупывали что-то невидимое.

Тот человек в тамбуре не выходил из головы. Камуфляж «Леший». Прицел на груди. Голос: «Твоя работа кончилась».

— Ты какой-то дерганый сегодня, — заметил Темптер.

— Не выспался, — ответил Бен.

— Врешь.

Бен не ответил.

— Гнев, — сказал Михаил. Он сидел на своей полке, положив руки на рюкзак. — Пятый грех. Сегодня про него.

— Ты будешь рассказывать? — спросил Бен.

— Нет, — сказал Темптер. — Сегодня я.

Он встал. Прошелся по купе — три шага туда, три обратно. Потом остановился у окна, положил ладонь на холодное стекло.

— Одесса, — сказал Темптер. — Две тысячи двадцать первый. До большой войны, но уже все дышало ею. Был там один парень. Шестнадцать лет. Звали его Максим.

— Ребенок, — сказал Бен.

— Уже нет, — ответил Темптер. — Он считал себя солдатом. Не настоящим — виртуальным. Он играл в экшн-игры дни и ночи. Стрелялки. Тактические симуляторы. Мир, где можно убивать без последствий. Мир, где смерть — это просто перезагрузка.

Бен поморщился. Он видел таких. В Польше, в лагере «Шмель», приходили мальчишки — восемнадцать, девятнадцать, с горящими глазами. Думали, что война — как в компьютерных играх. Быстро привыкали к реальности. Не все выживали.

— Максим играл в одну игру, — продолжал Темптер. — Сложную. Уровень, который он не мог пройти уже две недели. Он зациклился. Не спал. Не ел. Мать стучала в дверь — он не открывал. Кричал: «Отстань!» Мать плакала под дверью.

— Отец? — спросил Михаил.

— Отец ушел, когда Максиму было пять. Мать одна его растила. Работала на двух работах. Возила его на тренировки по стрельбе — парень ходил в секцию. Хотел стать военным.

Темптер замолчал. За окном проплыл разрушенный дом — стена с выбитыми окнами, на которой кто-то написал краской: «Мир».

— В тот вечер мать зашла к нему без стука, — продолжил Темптер. — Устала ждать. Принесла еду — тарелку борща, хлеб. Поставила на стол. Сказала: «Максим, ты должен поесть. Ты себя убиваешь».

— А он? — спросил Бен.

— Он не прошел уровень. В который раз. У него тряслись руки. Он смотрел в монитор и видел красное сообщение: «Mission failed». И тут вошла она. Он поднял глаза. Взял нож. Тот самый, что лежал рядом с клавиатурой для вскрытия корпуса системного блока.

Бен сжал кулаки.

— Он ударил ее один раз. Потом второй. Потом перестал считать. Одиннадцать ранений. В шею, в грудь, в живот. Она упала. Кровь потекла по полу, по клавишам, по ковру с оленями.

— И он? — спросил Михаил. Голос его был тихим.

— Он сел за компьютер. Сохранил игру. Выключил монитор. Лег спать. Рядом с телом матери.

— Три дня, — сказал Темптер. — Три дня он жил в квартире с трупом. Ел то, что было в холодильнике. Смотрел телевизор. Играл в другую игру — про зомби. Соседи вызвали полицию, когда запах пошел в подъезд.

Бен смотрел на столик. Пустой стакан. Остатки хлебных крошек. Он не видел этого. Он видел другое.

— Что с ним стало? — спросил он.

— Тюрьма, — ответил Темптер. — Следственный изолятор. Он не плакал. Не просил прощения. Говорил: «Я не хотел. Я просто разозлился. Она вошла не вовремя».

— Приговор?

— Он не дождался приговора. Повесился в камере на простыне. Ему было семнадцать. За два месяца до совершеннолетия.

Темптер сел на свою полку, напротив Бена.

— Гнев, — сказал он. — Не тот, что поднимает армии. Тот, что живет внутри. Тихий. Злой на весь мир. На мать, которая вошла не вовремя. На игру, которая не дается. На себя, который не может пройти уровень. Он убил не мать. Он убил свое отражение. Но мать оказалась рядом.

Бен молчал.

Он смотрел в окно, но видел не серое поле. Видел другое.

Польша, лагерь «Шмель». Две тысячи двадцать второй.

В их группу пришел парень. Семнадцать лет. Назвался Денисом. Украинский доброволец, сказал, что хочет воевать за свободу. На проверке документов выяснилось — ему шестнадцать. Он соврал. Приписал себе два года.

Координатор хотел его отправить обратно. Но Денис сказал: «У меня нет дома. Родители погибли. Или вы берете меня, или я пойду в другую контору». Координатор посмотрел на него долго. Взял. Сказал: «Будешь под Беном. Старшим. Присмотришь за мальчишкой».

Денис был странным. Не курил. Не пил. Смотрел на всех злыми глазами, как будто каждый что-то у него украл. Играл в телефоне — все время, даже на стрельбищах. Бен как-то заглянул в экран. Шутер. Кровь, крики, выстрелы.

— Ты бы хоть на полигоне не играл, — сказал Бен. — Здесь реальные пули.

— Я умею разделять, — ответил Денис. — Это просто игра. А это — работа.

— Не называй это работой.

Денис усмехнулся.

Через три недели Денис подрался с поляком из соседней группы. За что — никто не понял. Денис разбил поляку нос, сломал челюсть. Комиссия решила: выгнать. Денис стоял перед штабом, сжимая кулаки.

— Вы не имеете права, — сказал он. — Я хочу воевать. Я убью всех русских. Я убью их детей, жен, стариков. Вы не имеете права.

— Мы имеем право, — ответил координатор. — Ты псих. Ты опасен для своих.

Дениса увели. Бен больше его не видел.

Через месяц он узнал, что Денис завербовался в другую контору. Иностранный легион. Через две недели после отправки на передовую он подорвался на мине. Не на вражеской — на своей. Выбежал из окопа без приказа, побежал в атаку. Один. С криком.