"Поезд уходит без свистка" 4 рассказа

Бен напрягся.

Чечня. Он слышал о Чечне. Каждый наемник слышал. Место, где русские воевали с русскими, и победителей не было. Только трупы. Только бетонные стены Грозного, исписанные пулями.

— В девяносто пятом, — начал Темптер, — после штурма Грозного, у русских была проблема. Они взяли город, но не могли его удержать. Боевики ушли в подвалы, в подземные коммуникации, в разрушенные дома. Каждую ночь они вылезали. Стреляли из подвалов. Бросали гранаты из окон. И уходили обратно, растворялись в камне.

— Партизанская война, — сказал Бен.

— Хуже. Городская. Самая грязная. — Темптер понизил голос. — И был у русских генерал. Не буду называть фамилию. Скажу только — он командовал артиллерией. Человек умный, расчетливый, жестокий. У него была мечта — не взять город. У него была мечта — стать героем. Не просто офицером, а легендой. Тем, о ком пишут в учебниках.

— Тщеславие, — сказал Михаил.

— Гордыня, — поправил Темптер. — Первая среди смертных грехов. Самый опасный, потому что он маскируется под добродетель.

Он замолчал. За окном проплыла брошенная ферма — крыша провалилась, стены почернели, ворота сорваны с петель. На фоне темнеющего неба она выглядела как скелет.

— У генерала была артразведка, — продолжил Темптер. — Двадцать человек. Лучшие из лучших. Они ходили в тыл боевиков, засекали огневые точки, передавали координаты. Рисковали каждый день. Их работа дала генералу возможность наносить точные удары. Уничтожать боевиков сотнями.

— Так в чем проблема? — спросил Бен.

— А в том, что слава доставалась генералу. А артразведчики были просто исполнителями. Их никто не знал в лицо. Их не показывали по телевизору. Награды получал генерал. Он. Один.

Темптер взял стакан, но пить не стал. Покрутил в руках, поставил обратно.

— И вот, в один из дней, генерал узнает, что к нему едет корреспондент из Москвы. Хочет взять интервью. Показать войну с другой стороны. Генерал готовится. Пишет речь. Думает, как будет отвечать на вопросы. А потом ему докладывают: корреспондент поехал не к нему. Он поехал к артразведчикам. Хочет написать про них. Про простых солдат, которые делают всю работу.

— И генерал разозлился, — сказал Бен.

— Генерал пришел в ярость, — поправил Темптер. — Он вызвал командира артразведки. Сказал: «Отмените встречу. Корреспондент не должен с вами разговаривать». Командир ответил: «Товарищ генерал, это не мое решение. Корреспондент едет с разрешения штаба». Тогда генерал сказал: «У вас будет завтра задание. Важная цель. Все двадцать человек. Выезжаете на рассвете».

— Они поехали? — спросил Михаил.

— Они поехали. Потому что не могли отказать. Потому что генерал — начальник. Потому что война — не место для споров.

Темптер помолчал. За окном начало темнеть. Не от времени суток — тучи сгустились, стали почти черными. Поезд шел через безлюдную местность. Ни домов. Ни столбов. Ни дорог.

— Координаты, которые дал генерал, были ложными, — сказал Темптер. — Вместо позиций боевиков — минные поля. Свои же мины, установленные русскими саперами. Генерал знал. Он лично подписал карту. Он отправил своих людей на смерть, чтобы слава осталась при нем. Чтобы никто не узнал, что настоящие герои — не он, а те, кто сейчас горит в машинах.

— И они погибли? — спросил Бен.

— Все до одного. Двадцать человек. Сгорели заживо в БТРах. Подорвались на минах. Не успели даже выскочить. Генерал получил орден. Еще один. Корреспондент не приехал. Некого было интервьюировать.

— А генерал? — спросил Михаил. — Его наказали?

— Его повысили. Он дослужился до командующего округом. Умер своей смертью в две тысячи десятом. В постели. Рядом с женой. — Темптер усмехнулся. — Справедливость, знаете ли, не всегда торжествует. Иногда побеждает гордыня.

В купе было тихо.

Бен смотрел в столик. Коричневый пластик. Царапины. Сердечко. Телефон на +7. Он не видел этого. Он видел другое.

Афганистан. Две тысячи десятый год. Бен служил в частной военной компании «Тридент». Контракт на полгода — сопровождение колонн, охрана инженеров, строивших дороги. Скучная работа. Опасная, но скучная.

Командир группы — американец с итальянскими корнями, майор в отставке по фамилии Росси. Высокий, седой, с орлиным носом и голосом, который не повышал выше среднего. Росси не кричал. Он говорил тихо. И когда он говорил тихо, все затыкались.

Бену он нравился. Профессионал. Не пафосный, не жестокий. Делает свою работу.

Однажды их группу отправили на зачистку кишлака на юге провинции Гильменд. Разведка доложила: в кишлаке укрываются талибы с минометами. Задача — выбить. Росси повел группу. Двадцать человек. Два БТРа. Один «Хаммер».

Бен был стрелком на левом фланге.

Они вошли в кишлак утром. Душно, пыльно, воздух плавится. Из глинобитных дувалов пахнет кизяком и жареным луком. Ни одного выстрела. Ни одного движения.

— Тихо, — сказал Росси по рации. — Слишком тихо.

Разведка ошиблась. Талибов не было. Был мулла с семьей. Были старики, женщины, дети, которые смотрели на американских наемников с ненавистью и страхом.

— Отходим, — приказал Росси.

Но поздно.

Росси получил доклад: в двух километрах к востоку движется колонна талибов. Человек триста. С минометами. С ПЗРК. Их двадцать человек. Против трехсот.

Росси вызвал по спутниковому телефону поддержку. Авиация. Вертушки. «Апачи». Ему ответили: «Заявка принята. Ждите. Приоритет у других секторов».

— Сколько ждать? — спросил Росси.

— Два часа. Не меньше.

— У нас нет двух часов.

— Ничем не могу помочь.

Росси выключил телефон. Посмотрел на своих людей. На Бена. На других.

— Окапываемся, — сказал он. — Держим оборону до последнего.

Они закрепились на окраине кишлака. Вырыли окопы. Поставили БТРы как огневые точки. Ждали.

Талибы пришли через сорок минут.

Бой был жестоким. Два часа стрельбы, взрывов, криков. Бен убил шесть человек. Может, семь. Сбил счет. В какой-то момент его зажали с двух сторон, он отстреливался лежа, сжимаясь в комок. Пуля пробила бронежилет — застряла в пластине. Синяк размером с тарелку. Он не заметил боли.

— Подмога идет! — закричал кто-то по рации. — Десять минут!

Но Росси не дождался.

Пуля вошла в шею — между бронежилетом и шлемом. Бен видел, как Росси упал. Видел, как кровь хлещет из сонной артерии — черная, густая, как масло. Росси лежал на спине, смотрел в небо. Его рот открывался и закрывался, но слов не было. Только звук — мокрый, хриплый, похожий на кашель.

Бен подполз к нему. Зажал рану. Кровь все равно текла. Она не останавливалась. Росси смотрел на Бена. В его глазах не было страха. Было что-то другое. Обида? Нет. Ожидание. Он ждал смерти. И смерть пришла.

— Держись, — сказал Бен. — Подмога скоро.

— Не… надо, — прошептал Росси. — Скажи… сестре… что я…

Он не договорил.

Бен сидел рядом с телом Росси под огнем. Сидел и смотрел на его лицо — спокойное, почти счастливое. И думал: почему Росси умер, а он жив? Почему командир, который вел их двадцать человек против трехсот, принял неравный бой, хотя мог отвести группу в безопасное место?

— Потому что он хотел стать героем, — сказал Бену потом координатор. — Росси знал, что, если отойдет, его назовут трусом. Он предпочел смерть позору.

— Но мы отбились, — возразил Бен. — Мы выжили.

— Росси — нет. А слава досталась ему. Вы написали рапорт? Про его подвиг?

— Написали.

— Вот видишь.

Бен открыл глаза.

— Как звали твоего командира? — спросил Темптер.

— Росси. Майор Росси.

— Он погиб?

— Да. В Афганистане. В две тысячи десятом.

— Из-за гордыни?

Бен помолчал.

— Он мог увести группу. У нас был путь отхода. Дорога на юг, к базе. Там была стоянка бронетехники. Если бы мы дошли — нас бы прикрыли.

— Почему не ушел?

— Потому что боялся, что назовут трусом. — Бен усмехнулся. — Он сказал: «Мы держим позицию. Мы не отступаем. Мы американцы». И остался. И умер.

— А ты? — спросил Михаил. — Ты тоже остался?

— Я был солдатом. Я выполнял приказ. — Бен посмотрел на свои руки. — Но после боя я думал: если бы Росси отдал приказ отступать, он был бы жив. А я бы не видел, как у него течет кровь. И как он умирает с открытыми глазами.

— Гордыня, — сказал Темптер. — Второй грех. Росси хотел быть героем. Генерал хотел быть богом войны. И тот и другой поставили свое эго выше чужих жизней.

— Только Росси заплатил своей, — заметил Михаил.

— А генерал — чужими, — закончил Темптер. — И то и другое — цена гордыни.

Поезд снова замедлился. Впереди показалась станция — маленькая, с одним фонарным столбом. На перроне стоял человек. Высокий, в длинном пальто, с седой головой. Он стоял ровно, глядя на приближающийся поезд. В руках у него был портфель. Кожаный, старый, потертый.

— Смотри, — сказал Михаил.

— Вижу, — ответил Бен.

Поезд остановился. Двери открылись. Человек в пальто подошел к их вагону. Зашел в коридор. Бен слышал его шаги — тяжелые, уверенные, как у военного. Человек прошел мимо их купе. Бен увидел его профиль через матовое стекло. Седые волосы. Орлиный нос. Прямая спина.

Росси.

Нет. Не Росси. Просто похож. Очень похож. Как тот мужик с соляных отвалов был похож на Сашу. Как мужик с кейсом был похож на Дмитрия.

— Это не он, — сказал Темптер.

— Я знаю, — ответил Бен. — Росси умер. Я своими глазами видел.

— Тогда почему смотришь?

— Потому что он похож. Как будто… как будто все они здесь. Все, кого я знал. Кого убивал. Кто убивал меня.

Бен замолчал. Он понял, что сказал «кто убивал меня», хотя был жив. Сидел в поезде. Пил кипяток. Разговаривал с двумя незнакомцами.

— Ты хотел быть героем? — спросил Михаил. — Как Росси?

— Нет, — ответил Бен. — Я хотел выжить.

— И что ты для этого сделал?

Бен посмотрел в окно. Станция осталась позади. За окном снова тянулись поля. Серые, мокрые, бесконечные.

— Я подставил одного парня, — сказал Бен. — Украинца. Дмитрия.

— Ты рассказывал, — сказал Темптер.

— Не все. Я сказал, что он отжал у меня контракт. И я завидовал. Но я не сказал, как он умер.

Михаил и Темптер молчали.

— Он умер не от снайпера, — сказал Бен. — Вернее, от снайпера. Но я знал, что он пойдет на ту позицию. Я знал, что русские его засекли. Я мог его предупредить. Не успел. Не захотел. — Бен сглотнул. — Я хотел выжить. И я хотел получить свой контракт обратно. Поэтому я промолчал.

— Ты убил его молчанием, — сказал Михаил.

— Да, — сказал Бен. — Убил.

Он замолчал. В купе было тихо. Только колеса стучали: туда-туда-туда.

— Гордыня, — сказал Темптер. — Ты не хотел быть героем. Ты хотел быть правым. И ты позволил человеку умереть, чтобы доказать себе: ты не слабак.

Бен кивнул.

Поезд шел вперед. За окном темнело. Небо стало почти черным. Где-то далеко, за полями, сверкнула молния. Грома не было. Только свет — белый, холодный, как лампа в морге.

Проводник подошел к купе, тихо и бесшумно открыл дверь. Посмотрел на Бена.

— Выходим? — спросил Илья из коридора.

— Нет, — ответил Бен. — Я еще не на своей станции.

Илья молча ушел.

А поезд стучал колесами: туда-туда-туда. И Бен знал, что когда-нибудь этот стук прекратится. Он просто не знал, когда.

Глава 9. Женщина с вокзала

Поезд шел через леса.

Не такие, как раньше — мертвые, серые. На этот раз лес был живым. Сосны, высокие, прямые, с красноватыми стволами. Между ними — папоротники, еще зеленые, несмотря на позднюю осень. Где-то в глубине блеснула вода — озеро или болото. Бен не разобрал.

— Красиво, — сказал Михаил. Он сидел на своем обычном месте — на нижней полке у окна, положив руки на рюкзак. — Я такие места люблю. Глухие. Где нет людей.

— Почему? — спросил Темптер.

— Потому что там тихо. А когда тихо — можно думать.

— О чем думать?

— О том, как жить дальше.

Темптер усмехнулся, но спорить не стал.

Бен молчал. Он смотрел на сосны и чувствовал, как головная боль постепенно уходит. Не исчезает — уходит вглубь, прячется где-то за глазами, ждет своего часа. Он знал эту боль. Она приходила всегда после того, как он слишком много вспоминал.

В коридоре послышались шаги.

Не Ильи — другие. Легкие, почти неслышные. Женские. К ним примешивался другой звук — шарканье, как от маленьких ног в обуви на размер больше.

Дверь купе сдвинулась.

На пороге стояла женщина.

Лет тридцати, не больше. Худое лицо, острые скулы, глаза темные, запавшие. Волосы собраны в неаккуратный пучок на затылке, выбившиеся пряди падали на лоб. Одежда — старого покроя, но чистая: длинное пальто серого цвета, на ногах — сапоги с застежками, детские, на тонких ногах болтались. В руках она держала девочку. Маленькую, года четыре. Девочка спала, уткнувшись лицом в плечо матери. Ее рука свисала вниз, пальцы были грязными, с обкусанными ногтями.

— Извините, — сказала женщина. Голос — низкий, хриплый, как у человека, который много плакал или много курил. — Можно здесь? В других купе — мужики. Одни. Не хочу с ними.

— Садитесь, — сказал Михаил. Он подвинулся, освобождая место на своей полке.

Женщина зашла. Осторожно, как зверь, который боится капкана. Села на край полки, прижимая девочку к груди. Девочка не проснулась. Только шмыгнула носом и плотнее прижалась к матери.

— Спасибо, — сказала женщина. Она не смотрела на попутчиков. Смотрела в пол. На ржавые ножки столика. На рассохшийся пол.

— Далеко едете? — спросил Темптер.

— Недалеко, — ответила женщина. — До Вершины. Это полчаса. Или час. Я не помню.

— Ребенок ваш? — спросил Бен.

Вопрос прозвучал глупо. Девочка лежала на руках женщины, дышала ей в шею. Конечно, ее. Но Бен спросил. Потому что в глазах женщины было что-то, что не вязалось с материнством. Не жестокость. Другое. Отрешенность. Пустота.

— Моя, — сказала женщина. — Зовут Аля. Четыре года.

— Хорошее имя, — сказал Михаил.

Женщина не ответила.

Поезд качнуло. В окне сосны кончились, пошли поля, но не такие, как раньше — серые, мокрые. Эти поля были желтыми. Сжатая пшеница, скошенная, убранная. Только стерня торчала, как щетина на лице мертвеца.

— Война, — сказала женщина, глядя в окно. — Раньше здесь хлеб растили. Теперь — только мины.

— Откуда едете? — спросил Темптер.

— Из Донецка. — Женщина произнесла это так, будто сказала «из ада». — Бомбили. Месяц. Потом стихло. Но страшно. Все время страшно. Дочка не спит. Кричит по ночам. Я решила уехать.

— К родственникам? — спросил Михаил.

— К матери. Она в Воронеже. Я к ней. Только билетов нет. Денег нет. Меня посадили проводники. Сказали — езжай. Потом разберемся.

— Добрые люди, — заметил Темптер.

— Добрые, — согласилась женщина. — Или устали смотреть на таких, как я.

Она замолчала. Бен смотрел на нее. На ее руки — тонкие, синие вены, длинные пальцы. На девочку — светлые волосы, спутанные, с заколкой в виде бабочки. Бабочка была розовой, пластиковой, с отломанным крылом.

— Вы к матери, — сказал Бен. — А муж?

— Погиб, — сказала женщина. — В прошлом году. Под Мариуполем. Осталась одна. С Алей.

— Извините, — сказал Бен.

— За что извиняться? Вы не убивали.

Бен промолчал.

Она сидела, прижимая девочку, и смотрела в пол. Бен заметил, что ее пальцы — левой руки, той, что держала ребенка за спиной — что-то сжимали. Маленький предмет. Черный, с кнопкой. Бен не сразу понял. Потом понял. И сердце ухнуло вниз, в живот.

— У тебя пояс? — спросил Бен. Голос прозвучал ровно, без паники. Он научился этому за годы войны. Не показывать страх.

Женщина подняла голову. Посмотрела на Бена. В ее глазах не было удивления. Только усталость.

— Да, — сказала она. — Пояс.

Михаил замер. Темптер перестал улыбаться. В купе стало тихо. Только колеса стучали: туда-туда-туда.

— Зачем? — спросил Бен.

— Затем, — ответила женщина. Она говорила спокойно, как о погоде. — Мне обещали, что если я сделаю это, мою семью не тронут. Мать. Сестру. Племянников. Они в Воронеже. Их не тронут. Никогда.

— Кто обещал?

— Люди. Те, кто дает пояса. Они сказали: «Ты убьешь русских — мы сохраним твою семью». Я согласилась. У меня не было выбора.

— Выбор всегда есть, — сказал Михаил.

— Нет, — сказала женщина. — Не всегда. Когда у тебя дочка, и она не спит по ночам, и ты знаешь, что завтра может прилететь «Град», и ее разорвет на куски — выбора нет. Когда тебе говорят: «Твоя мать умрет, если ты не сделаешь» — выбора нет. Выбора нет. Никогда.

Она заплакала. Тихо, беззвучно. Слезы текли по щекам, падали на волосы девочки. Девочка спала. Ей было четыре года. Она не знала, что ее мать — смертница. Что они обе уже мертвы, просто еще дышат.

— Почему ты не взорвалась в поезде? — спросил Темптер. — Здесь много людей. Русских. Украинцев. Наемников. Ты могла убить всех.

— Потому что вы дали мне сесть, — сказала женщина. — Вы не прогнали. Вы дали кипяток. Вы назвали дочку по имени. Я не могу убить тех, кто был добр. Я выйду на станции. Там пусто. Никого. Только платформа.

— И взорвешься, — сказал Бен.

— Да.

— Вместе с дочкой.

Женщина посмотрела на Бена. Долго. Тяжело. В ее глазах была не злоба. Было что-то другое. Понимание.

— А ты? — спросила она. — Ты наемник. Ты убиваешь чужих детей. За деньги. Кто из нас хуже?

Бен не ответил.

Он смотрел на ее пальцы, сжимающие кнопку. На девочку, которая спала на ее плече. На розовую бабочку с отломанным крылом.

Она была права. Она убивала за семью. Он убивал за деньги. Разница была в мотивации. Но результат — один. Трупы. Сироты. Похоронки.

— Не делай этого, — сказал Бен. — Выйди. Спрячь пояс. Уезжай к матери. Начни новую жизнь.

— Новой жизни нет, — сказала женщина. — Я уже мертвая. Просто еще дышу. А Аля… Аля не заслуживает жить в этом мире. Здесь одни убийцы. Ты — убийца. Я — убийца. Все вокруг — убийцы. Лучше взорваться. Хотя бы не больно.

Она сказала это и замолчала.

Поезд замедлился. В динамике раздался скрежет, потом голос — усталый, прокуренный, тот самый, что объявлял станции:

— Следующая станция — Вершина. Стоянка две минуты.

Женщина встала.

— Моя, — сказала она. — Спасибо. За кипяток. За доброту.

Она перехватила девочку поудобнее. Девочка не проснулась — только всхлипнула во сне. Женщина вышла в коридор. Бен хотел встать. Остановить ее. Схватить за руку. Отобрать кнопку.

Михаил положил ладонь на его колено. Тяжелую, горячую.

— Не надо, — сказал Михаил. — Она выбрала.

— Это не выбор! — почти закричал Бен. — Это смерть!

— А что ты предлагаешь? — спросил Темптер. — Спасти ее? Отвезти к матери? Спрятать в своем чемодане? Она не хочет жить. Она хочет закончить. И дать закончить дочке.

— Это не по-человечески.

— Это по-человечески, — сказал Михаил. — По-человечески — хотеть, чтобы твои страдания кончились. Любой ценой.

Поезд остановился.

Бен смотрел в окно. Женщина вышла из вагона. Стояла на платформе, все так же прижимая девочку. Оглянулась. Ее глаза — темные, запавшие — смотрели прямо на Бена. Один миг. Потом она отвернулась и пошла к выходу с платформы.

Бен закрыл глаза.

Он услышал хлопок. Сухой, короткий, как выстрел из крупнокалиберной винтовки с глушителем.

Открыл глаза.

Платформа была пуста. Только пятно на бетоне. Красное. Темное. Расходящееся.

— Она сделала это, — сказал Бен.

— Да, — сказал Михаил.

Поезд дернулся. Начал набирать ход.

В купе зашел Илья. В руках — поднос. На подносе — три стакана. Один — разбитый. Трещина прошла по фарфору, по золотому ободку, разделив герб на две половины.

— Разбилось, — сказал Илья. Смотрел на стакан, а не на Бена. — Нечаянно.

Он поставил поднос на стол. Два целых стакана. Один — разбитый. Взял осколки. Один упал на пол — Илья поднял, не гнусьсь. Просто наклонился, как робот, и подобрал.

— Почему ты не остановил ее? — спросил Бен у Ильи. — Ты проводник. Ты мог.

— Останавливают только тех, кто хочет жить, — ответил Илья. — А она не хотела. Она хотела забыть. И забыла.

Он собрал осколки в тряпку, завязал узлом. Повернулся к выходу.

— Чай принесу свежий, — сказал он. — Этот разбился.

И вышел.

Бен смотрел на дверь, за которой исчез проводник. В голове стучало. Женщина с ребенком. Пояс смертника. Она вышла на Вершине. Она взорвалась.

— Зачем она это сделала? — спросил Бен. — Зачем убила себя и дочку?

— Чтобы спасти тех, кто остался, — сказал Михаил. — Мать. Сестру. Племянников. Ей сказали: взорвешься — они будут жить.

— А если не взорвешься?

— Их убьют, — сказал Темптер. — Так работают эти люди. Шантаж через родных. Самая надежная мотивация.

Бен сжал стакан так, что тот затрещал.

— Это не мотивация. Это пытка.

— Это война, — сказал Михаил. — На войне все средства хороши.

— Нет, — сказал Бен. — Не все.

Он вспомнил свой разговор с координатором в Польше. Когда Дмитрий отжал у него контракт. Когда он промолчал и позволил украинцу умереть. Он тогда думал: я спасаю себя. Я выживаю. Но сейчас, глядя на кровавое пятно на бетоне, он понял: он такой же, как те люди, которые дали женщине пояс. Он использовал чужую смерть для своей выгоды.

— Я не лучше ее, — сказал Бен.

— Никто не лучше, — ответил Темптер. — И никто не хуже. Просто каждый выбирает свой способ умереть. Она выбрала взрыв. Ты выбрал молчание.

— А ты? — спросил Бен у Темптера. — Что выбрал ты?

Темптер улыбнулся. Улыбка была грустной.

— Я выбрал смотреть. И делать выводы.

Поезд шел вперед. За окном темнело. Где-то далеко, за полями, сверкнула молния. Без грома.

Бен думал о женщине. О девочке. О розовой бабочке с отломанным крылом. О кнопке, которую она сжимала в пальцах.

Она сделала это не из ненависти. Из любви. К матери. К сестре. К племянникам. Она убила себя и дочку, чтобы они жили.

— Это безумие, — сказал Бен.

— Это война, — повторил Михаил. — На войне нет безумия. Есть только выбор.

Бен взял новый стакан, который принес Илья. Кипяток обжигал. Он пил маленькими глотками и смотрел в окно.

Женщина с Вершины осталась позади. Но ее лицо — худое, с запавшими глазами — стояло перед Беном. И вопрос, который она задала: «Ты наемник. Ты убиваешь чужих детей. За деньги. Кто из нас хуже?»

Бен не знал ответа.

Но поезд шел к его станции. И Бен знал: когда он выйдет, он должен будет ответить. Не ей. Себе.

Глава 10. Разговор о небе

За окном стемнело.

Не то чтобы наступил вечер — просто тучи сгустились до черноты, и свет за стеклом стал серым, как старая простыня. Поезд шел через равнину. Ни огней. Ни домов. Ни фар встречных поездов. Только рельсы, убегающие вперед, в никуда.

Бен сидел на своей полке, привалясь к стене, и смотрел на разбитый стакан, который Илья забыл убрать. Осколки лежали на столике, отражая тусклый свет лампы. В одном из осколков Бен увидел свое лицо — искаженное, разломанное трещиной пополам.

Он полез в карман штанов. Нащупал пачку сигарет. Не помнил, когда купил, где взял. Просто знал, что они там есть. «Мальборо», красный. Восемь штук. Смятые, но целые.

Бен достал одну. Зажигалка — дешевая, пластиковая, прозрачная, с желтой жидкостью внутри — лежала в другом кармане. Он чиркнул колесиком.

Искра была. Но огня не было.

Еще раз. Искра. Нет пламени.

Еще. Искра. Искра. Искра.

— Не горит, — сказал Бен.

— Что? — спросил Темптер.

— Зажигалка. Не работает.

— Может, кончился газ.

— Полная. Я вижу.

Бен протянул зажигалку Темптеру. Тот взял, чиркнул. Искра. Искра. Искра. Ноль.

— Действительно, — сказал Темптер. — Странно.

— Дай я, — сказал Михаил. Он спустился с верхней полки, взял зажигалку. Крупные пальцы сжали пластик. Чиркнул. Раз. Два. Три.

— Не работает, — констатировал Михаил. — Бензин есть, колесо крутится, а огня нет. Бывает.

— Не бывает, — сказал Бен. — Я такие зажигалки чинил в Ираке. Они либо работают, либо нет. А тут — искра есть, пламени нет.

— Может, это знак, — усмехнулся Темптер.

— Какой?

— Что курить вредно.

Бен не оценил шутку. Он сунул сигарету обратно в пачку, пачку — в карман. Посмотрел в окно. Там, за стеклом, по-прежнему была тьма. Ни звезд. Ни луны. Ни одного проблеска.

— Свобода воли, — сказал Михаил. — Ты веришь в нее, Бен?

— Что? — Бен не понял перехода.

— Я спрашиваю: человек сам выбирает свою судьбу? Или все предопределено? Сверху. — Михаил показал пальцем в потолок. — Или снизу. — Он показал в пол.