"Поезд уходит без свистка" 4 рассказа

— Как он это объяснил? — спросил Темптер.

— Сказал: «Дмитрий местный. Он нужен живым для работы с местным населением. Ты — замена. Если что — найдем другого». — Бен сжал подстаканник так, что мельхиор хрустнул. — Я вышел из штаба. Закурил. Стоял под дождем и смотрел на лес. Думал.

— О чем? — тихо спросил Михаил.

— О том, как зайду в казарму, возьму Дмитрия за горло и спрошу: «Зачем?» — Бен покачал головой. — Но не зашел. Собрал вещи. Пересел в другую палатку. Стал вторым номером.

— Ты не убил его, — сказал Темптер. — Это важно.

— Я не убил, — согласился Бен. — Но я хотел. Каждую ночь, когда он храпел через три палатки от меня, я представлял, как давлю ему на кадык. Представлял, как его жена в Киеве получает похоронку. И мне становилось легче.

Он замолчал.

Поезд качнуло. За окном снова пошел дождь — мелкий, косой, как сквозь сито.

— Что случилось дальше? — спросил Михаил.

— Через месяц Дмитрий попал в засаду. Под Бахмутом. Их группу накрыли минометами. Он выжил. Но через неделю его снял снайпер. Русский. Парень по имени Алексей.

При имени «Алексей» Бен вздрогнул. Сам не понял почему. Имя как имя.

— И ты? — спросил Темптер.

— Меня снова сделали снайпером. Вернули восемь тысяч. Я занял его место.

— Обрадовался? — спросил Темптер.

Бен долго молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не обрадовался. Я выпил в тот вечер. Один. Сидел в пустом ангаре, пил дешевый виски из горла. И думал: если бы я не завидовал, если бы не злился, если бы просто принял… может, я успел бы его предупредить. Может, он был бы жив.

— Ты не виноват в его смерти, — сказал Михаил.

— Я виноват в том, что обрадовался, когда он умер. — Бен посмотрел на Михаила в упор. — Вот она, зависть. Она не в том, что ты отнимаешь чужое. Она в том, что ты празднуешь чужую беду. Потому что теперь ты на его месте. Ты получил его контракт. Его винтовку. Его смерть.

В купе было тихо. Только колеса стучали: туда-туда-туда.

Темптер посмотрел на Михаила. Михаил — на Темптера.

— Зависть, — сказал Темптер. — Первый грех. Не самый громкий, но самый липкий. Он не орет. Он шепчет. «Посмотри, у него есть то, чего нет у тебя. Отними. Уничтожь. Стань на его место».

— И что делать? — спросил Бен. Голос его сел.

— Ничего, — ответил Михаил. — Помнить. И жить дальше. Если сможешь.

За дверью купе послышались шаги. Не Ильи — другие. Тяжелые, уверенные. Мордван. Старик в синей форме прошел по коридору, не заглядывая. Но Бену показалось, что за матовым стеклом мелькнуло его лицо. Старое, морщинистое, с глазами, которые видели слишком много.

Поезд сбавил ход. Впереди показалась станция. Маленькая, с одним фонарным столбом и скамейкой, на которой сидел человек. Бен присмотрелся: мужчина, средних лет, в пятнистой куртке. В руках — кейс. Металлический, серый.

Человек поднялся. Подошел к краю платформы. Встал ровно, глядя на приближающийся поезд.

— Смотри, — сказал Темптер.

— Вижу, — ответил Бен.

Поезд остановился. Двери открылись. Человек с кейсом зашел в вагон — не в их, в соседний. Через секунду дверь купе снова сдвинулась, и Бен увидел его профиль. Мельком, через матовое стекло.

Профиль был похож на Дмитрия. Кривые зубы, жилистая шея.

Бен замер.

Поезд дернулся. Платформа поплыла назад. Человек с кейсом исчез в глубине вагона.

— Ты видел? — спросил Темптер.

— Да, — сказал Бен. — Я видел.

Он не знал, что это было. Призрак. Галлюцинация. Совпадение. Но внутри, под ребрами, заворочалось что-то холодное, тяжелое. Зависть? Нет. Страх. Страх перед тем, что Дмитрий — живой или мертвый — все еще здесь. В этом поезде. В этом вагоне.

И он помнит.

Бен поднял стакан. Кипяток давно остыл. Он выпил его залпом. Вода была безвкусной, как память.

— Еще рассказывать? — спросил Темптер.

— Да, — сказал Бен. — Рассказывай.

Он хотел забыть лицо Дмитрия. Но знал, что не забудет. Ни в этом поезде. Ни в следующем.

За окном снова пошли поля. И Бен подумал: сколько еще остановок? Сколько еще историй? И когда наконец он выйдет на своей станции.

Он не знал, что его станция — последняя.

Но колеса знали. Они стучали: туда-туда-туда. Без вариантов. Без возврата.

Глава 6. Станция Соль

Поезд стал сбавлять ход.

Бен почувствовал это раньше, чем услышал лязг тормозов. Тело привыкло к ритму — мерному, убаюкивающему, как пульс спящего зверя. Когда ритм сбился, Бен открыл глаза. Он не заметил, когда закрыл их.

— Приехали, — сказал Михаил.

Он сидел все там же — наверху, свесив ноги в дешевых кроссовках. В руках — рюкзак, который он не выпускал уже несколько часов. Заштопанная лямка, туго затянутый клапан. Бен заметил, что Михаил положил ладонь на рюкзак. Не держит — просто положил. Как на спящего ребенка.

— Станция? — спросил Бен, растирая лицо.

— Соль, — ответил Темптер. Он сидел напротив, вытянув ноги в дорогих туфлях, и листал что-то в телефоне. — Я слышал, как объявляли.

— Я не слышал.

— Ты спал. — Темптер пожал плечами. — И храпел. Кстати.

Бен не ответил. Он повернулся к окну.

За стеклом медленно, как в замедленной съемке, проплывала платформа. Бетонная, старая, с трещинами, в которых засохла грязь. Скамейки без спинок. Фонарный столб, склоненный под углом, будто его кто-то пытался вырвать с корнем. Над платформой — щит из ржавого железа с выцветшими буквами: «СОЛЬ». Буква «Л» была перечеркнута красной краской — кто-то пытался исправить на «СОН».

Бен присмотрелся. На перроне кто-то был.

Один.

Мужчина стоял у края платформы, в двух шагах от желтой полосы. На вид — лет пятьдесят. Широкий, приземистый, с квадратной, будто вырубленной из известняка челюстью. Одет в старый ватник — телогрейка советского образца, с тремя пуговицами вместо пяти, застиранная, в масляных пятнах. На голове — кепка-восьмиклинка, заломленная набок. На ногах — кирзачи, облепленные белой пылью.

В руках мужчина волок ящик.

Деревянный, оббитый жестью, с ржавой ручкой. Ящик был тяжелым — мужчина перехватывал его, переваливаясь с ноги на ногу. При каждом шаге из ящика доносился металлический звон. Глухой, плотный. Патроны. Много патронов.

Бен узнал этот звук. Как свой пульс.

Поезд остановился. Вагон качнуло, сцепка лязгнула, и в ту же секунду на платформу из соседнего вагона выпрыгнул Илья. Проводник появился будто из воздуха — секунду назад его не было, и вот он уже стоит на бетоне, держит в руке флажок и свисток. Бен не слышал свистка. Только увидел, как Илья взмахнул рукой.

Мужчина с ящиком подошел к их вагону. Не к дверям — к окну. Остановился. Посмотрел внутрь.

У него было лицо, которое Бен уже видел. Не в этой жизни — в истории, которую рассказывал Михаил. Саша. Тот самый, с лицензией на цветмет. Только старше. Только тяжелее. Только с глазами, которые смотрели сквозь стекло, сквозь Бена, сквозь стены.

— Коля? — прошептал Бен.

— Что? — переспросил Темптер.

— Ничего.

Мужчина отвернулся. Перехватил ящик поудобнее — ручка врезалась в ладонь, пальцы побелели. И пошел. Не к поезду. Вдоль платформы, в сторону хвоста состава. Ящик волочился за ним, оставляя на бетоне тонкую белую полосу. Соль? Пыль? Или то, что остается, когда долго тащишь тяжелое прошлое.

— Смотри, — сказал Михаил.

Он не смотрел на мужчину. Он смотрел в другую сторону — туда, за платформу, где за ржавым забором начинались отвалы.

Бен перевел взгляд.

Поле. Нет — не поле. Пустошь. Белая, сыпучая, под низким серым небом. Горы соли. Не сугробы — терриконы, как в Донбассе, только вместо угля — галит. Соль слежалась в каменные глыбы, сползала осыпями, блестела на срезах как стекло. Кое-где из соли торчали ржавые трубы — бывшая насосная станция, заброшенная, с выбитыми окнами. На одной из труб сидело воронье. Черное на белом. Как буквы на странице.

— Соляные шахты, — сказал Михаил. — Раньше здесь добывали. Говорят, тоннели под землей на сотни километров. Соль, как лед. Гладкая, скользкая. Если спуститься — не выберешься.

— Красиво, — сказал Темптер. — Пустынно. Как на другой планете.

— Марс, — согласился Бен. — Марсианские пустоши. Только не красные. Белые.

Он смотрел на отвалы и не мог оторваться. Что-то в этой белизне было неправильным. Слишком чисто. Слишком пусто. Ни травы, ни кустов, ни пятен грязи. Соль пожирает все. Даже время.

Мужчина с ящиком скрылся за хвостом состава. Поезд стоял. Тишина была плотной, как вата. Бен слышал, как где-то далеко, за отвалами, лает собака. Один раз. И замолкает.

— Он не сел, — сказал Бен. — Мужик. Он не сел в поезд.

— Он вышел, — сказал Темптер. — Может, он здесь живет. Или здесь его работа.

— С ящиком патронов?

— А что здесь еще таскать? — усмехнулся Темптер. — Не соль ведь.

Бен не ответил. Он смотрел на перрон. Пустой. Только белый налет на бетоне — соль, смешанная с пеплом. И след от ящика — тонкая полоса, уходящая к горизонту.

Поезд дернулся. Раз, другой. Сцепка лязгнула. Вагон качнуло, и платформа начала медленно уплывать назад. Столб с надписью «СОЛЬ», перечеркнутой в «СОН», сжался до точки и исчез. Отвалы поплыли следом — белые горы, осыпи, трубы, воронье.

— Кто он? — спросил Бен у Михаила.

— Кто? — не понял Михаил.

— Мужик. Который вышел. Я его видел. Он похож на… — Бен запнулся.

— На Сашу? — закончил за него Темптер.

Бен посмотрел на Темптера. Тот смотрел в ответ спокойно, без насмешки.

— Да, — сказал Бен. — На Сашу из твоей истории, Михаил.

Михаил помолчал. Потом сказал:

— Мало ли похожих людей. Война всех делает одинаковыми. Опухшие лица, тяжелые челюсти, глаза без блеска.

— У него был ящик с патронами, — сказал Бен.

— У многих ящики с патронами. Ты сам таскал такие. — Михаил свесился с полки, глядя Бену в лицо. — Это не Саша. Саша умер. В девяносто пятом. От ножа в шею. Ты сам слышал историю.

— Я слышал, — сказал Бен. — Но я его видел.

— Значит, показалось, — отрезал Михаил. — Здесь много чего кажется.

Он замолчал. Откинулся на подушку — ту, что лежала на полке, серую, в подтеках. Бен понял, что Михаил не хочет продолжать. Что в этой теме для него самого есть что-то личное, что-то, что он не готов обсуждать.

Темптер кашлянул.

— Соль, — сказал он. — Интересное место. Библия, помните? Жена Лота обернулась и стала соляным столпом. Оглянулась на город, который горел. Не смогла удержаться. Захотела посмотреть.

— И что? — спросил Бен.

— А то, что соль — это память. То, что остается, когда все сгорело. — Темптер указал на окно. — Посмотри. Соляные пустоши. Ничего живого. Только соль. И те, кто таскает ящики.

— Символизм, — сказал Бен с усмешкой.

— А ты против символизма? — Темптер прищурился. — Ты, наемник, который едет в поезде без билета, со жетоном в кармане и провалом в памяти. Ты против того, чтобы искать смысл?

Бен не ответил.

Он снова смотрел в окно. Отвалы кончились, пошли поля — но теперь другие. Белые. Соль покрыла землю тонкой коркой. Трава пробивалась сквозь нее редкими пучками — желтая, чахлая, похожая на волосы на голове мертвеца.

— Он тащил ящик, — тихо сказал Бен. — Ящик с патронами. Я понял, какой калибр. 7.62х39. Советский. Для АК. Ящик был наполовину полный. Он вез его на себе. Не в поезде — из поезда. Куда? Зачем?

— Может, он продает, — предположил Михаил.

— Кому? Здесь нет никого.

— Ты видел воронье. Кому-то же надо есть.

Бен посмотрел на Михаила. Впервые за все время он не понял — шутит тот или говорит серьезно. Лицо Михаила было спокойным, как у человека, который знает ответ, но не хочет его озвучивать.

Поезд ускорился. Белые поля кончились, пошли обычные — серые, мокрые, с воронками и редкими деревьями.

— Еще чаю? — спросил Илья из коридора.

Бен не слышал, как он подошел. Проводник стоял в дверях, держа в руках поднос со стаканами. В его глазах — ни удивления, ни вопроса.

— Давай, — сказал Темптер.

Илья зашел. Поставил стаканы. Кипяток на этот раз был горячим — пар поднимался до потолка. Проводник повернулся и вышел. Бен заметил, что на спине у Ильи, на синей форме, было пятно. Соль? Или пот. Он не разобрал.

— Станция Соль, — сказал Михаил, беря стакан. — Я здесь никогда не выходил. Но слышал про нее.

— Что слышал? — спросил Бен.

— Что те, кто выходит здесь, уже не садятся обратно. — Михаил отхлебнул кипяток. — Не потому, что не хотят. Потому что поезд не останавливается для них дважды.

Бен поднес стакан к губам. Кипяток обжег. Он не отдернул руку. Сделал глоток. Боль была настоящей. Значит, он все еще жив. Значит, у него еще есть шанс.

Шанс на что — он не знал.

Поезд шел вперед. Белое поле осталось позади. Бен смотрел на убегающие рельсы и думал о мужчине с квадратной челюстью. О ящике, который он тащил. О соли, которая покрывает все, до чего дотрагивается.

"Не оглядывайся", — подумал Бен. — "Если оглянешься — станешь солью".

Он оглянулся.

За окном была только тьма.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: Круги личные (Главы 7–14)

Глава 7. Воспоминание: Лагерь «Шмель»

Соль осталась позади.

За окном снова тянулись леса — низкие, корявые, с редкой хвоей, которая казалась седой в пасмурном свете. Поезд шел тихо, почти бесшумно, только колеса иногда всхлипывали на стыках. Бен смотрел в окно, но не видел леса. Он видел другое.

Воспоминание пришло не резко — оно выползло, как дым из-под двери. Сначала запах. Потом звук. Потом картинка.

Запах был знакомым до боли: мазут, хлорка, пот, дешевый табак и сырая земля. Запах лагеря наемников. Не военной базы — базы чистые, там пахнет дезинфекцией и полированной сталью. Лагерь наемников пахнет так, как пахнут люди, которые знают, что могут умереть завтра. Они не моют ноги. Не меняют носки. Они экономят воду, время, силы. На гигиену сил нет. Есть только работа.

— Лагерь «Шмель», — сказал Бен вслух.

— Что? — спросил Темптер.

— Я вспомнил. Польша. Две тысячи двадцать второй. Лагерь «Шмель» под Жешувом.

Он произнес это и понял, что не может остановиться. Воспоминание текло само, как вода из прорванной трубы. Бен закрыл глаза и провалился.

Лагерь «Шмель» был старым польским военным городком, брошенным еще в девяностых. Польша отдала его наемникам за деньги — формально в аренду, на самом деле просто закрыла глаза. Три ангара, два барака, полосатый столб с облезлым флагом. Грязь. Много грязи. Октябрьская слякоть, когда небо плачет сутками, а земля превращается в жидкое тесто, в котором тонут ботинки.

Бен прибыл туда на третьей неделе набора. Его группа — двенадцать человек. Американцы, канадцы, один финн, два грузина, трое украинцев. Инструктор — поляк по кличке Жнец. Бывший «Гром», спецназ, уволенный за жестокость. Жнецу было под пятьдесят, но выглядел он на шестьдесят. Лицо в шрамах — не боевых, таких, какие оставляют разбитые бутылки. Глаза — пустые, как у человека, который видел детей в трубе, но не хочет об этом говорить.

— Вы — мясо, — сказал Жнец в первый день. — Мясо, которое учится убивать. Если кто-то из вас думает, что он герой, выметайтесь сейчас. Герои не ездят в наемники. Герои гниют на родине.

Никто не вышел.

Тренировки были жесткими. Бег по грязи с полной выкладкой. Стрельбы в условиях плохой видимости. Ночные выходы в лес, где в качестве мишеней висели манекены, наряженные в гражданскую одежду. Жнец учил их одному: не думать. «Ваша задача — стрелять. Мозги оставьте для перекуров. На позиции мозги мешают».

Бену он нравился. Нравился своей откровенностью. Без душевности. Без «брат». Просто работа.

Спали в ангаре — на матах, вповалку. Маты были тонкими, пол — бетонным, холодным. По ночам кто-то плакал во сне. Кто-то молился. Бен не плакал и не молился. Он лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, где трещины складывались в карту Ирака, Афганистана, Сомали. Всех мест, где он уже побывал.

Бен открыл глаза.

— Ты где? — спросил Михаил.

— Там, — ответил Бен. — В двадцать втором. Я вспоминаю тренировки.

— Расскажи, — сказал Темптер. Он отложил телефон и смотрел на Бена с живым интересом. — Я люблю истории про обучение. В них видно человека.

Бен снова закрыл глаза.

Инцидент случился на четвертую ночь.

Караулы выставляли по двое — два часа на посту, четыре отдыха. Один из грузин, Леван, здоровый парень с бычьей шеей и золотым зубом, спал на посту. Бен заступил после него. Когда он пришел на позицию — бочку с песком у въезда — Леван сидел, прислонившись к мешкам с землей, и храпел. Автомат лежал на коленях, стволом в грязь. Наглазник ночного видения болтался на шлеме как сопля.

Бен его не разбудил. Сделал свое дело. На утро — доложил.

Жнец собрал всех в ангаре.

— Кто спал на посту? — спросил он.

Никто не ответил.

Жнец подошел к строю. Бен стоял во второй шеренге. Жнец прошел вдоль лиц, остановился напротив Левана.

— Ты.

— Я не спал, — сказал Леван. Акцент — густой, кавказский. — Это клевета.

— Кто видел? — спросил Жнец.

Бен поднял руку.

— Я.

Леван посмотрел на Бена. Глаза — черные, масляные, без страха. Скорее — интерес. Как у кота, который решил, что мышь достаточно набегалась.

— Ты врешь, американец, — сказал Леван.

— Не вру, — ответил Бен.

Жнец отошел в сторону.

— Разбирайтесь сами, — сказал он. — Оставлю вас вдвоем в ангаре. Когда решите вопрос — позовете.

Он вышел. Остальные — тоже. Ворота ангара закрылись, оставив Бена и Левана в полутьме. Внутри пахло мазутом и старой кровью. Где-то капала вода.

— Я не хочу драться, — сказал Бен.

— А я хочу, — ответил Леван.

Он был на голову выше Бена и килограмм на двадцать тяжелее. Шея — как бревно. Руки — как лопаты. Он пошел вперед, широко расставив ноги, как борец. Бен отступил на шаг, потом на другой.

— Ты подставил меня перед всеми, — сказал Леван. — Теперь твое лицо будет подушкой для моих кулаков.

— Ты спал, — повторил Бен. — Если бы я проспал, нас бы всех зарезали во сне.

— Но не зарезали же.

Леван ударил.

Бен ушел в сторону — не полностью, край перчатки задел скулу. Боль была острой, но знакомой. Он ответил — коротким хуком в корпус. Леван даже не охнул. Схватил Бена за футболку, приподнял, швырнул на бетон.

Бен упал на спину. В голове зазвенело. Леван навис над ним, улыбаясь. Золотой зуб блеснул в сумраке.

— Маленький американский петушок, — сказал он. — Сейчас я выключу тебя.

Он наклонился.

Бен ударил снизу — не в челюсть, в нос. Открытой ладонью, ребром, как учили в рукопашке. Удар пришелся в переносицу. Леван дернулся, но не упал. Кровь хлынула из носа — черная в полутьме, блестящая, как масло. Леван зарычал. Схватился за лицо. Бен вскочил, схватил Левана за голову и дважды ударил коленом в живот.

Грузин осел на колени. Бен отступил на два шага. Дышал тяжело. Правый кулак саднил — сбил костяшки.

— Хватит, — сказал Бен.

Леван посмотрел на него снизу вверх. Нос был сломан — хрящ сместился в сторону, кровь текла на губы, на подбородок, на грудь. Леван дышал ртом, хрипло, как загнанная лошадь.

— Ты сломал мне нос, — сказал он.

— Да, — сказал Бен. — В следующий раз будешь спать в кровати. А не на посту.

Он повернулся и постучал в ворота.

Жнец открыл. Посмотрел на Бена, потом на Левана, сидящего в луже крови. На лице инструктора не было ни одобрения, ни осуждения. Только удовлетворение.

— Вопрос решили? — спросил он.

— Да, — ответил Бен.

— Тогда завтра тренировка в шесть утра. Не опаздывать.

Бен открыл глаза.

В купе было тихо. Михаил смотрел на него. Темптер — тоже.

— Он сильно пострадал? — спросил Михаил.

— Нос сломан. Кровь, боль. Через две недели он уехал из лагеря. Сказал, что не хочет работать с американцами. — Бен усмехнулся. — На самом деле, боялся, что его убьют во сне. Не я. Другие. В наемниках слабых не любят.

— А ты? — спросил Темптер. — Ты его пожалел?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. — Бен посмотрел на свои руки. Костяшки — старые шрамы, белые полоски на загорелой коже. — Он заслужил. Если ты засыпаешь на посту, ты подставляешь всех. Я не жалею, что сломал ему нос. Я жалею, что не сломал ему руку. Чтобы запомнил навсегда.

— Жестоко, — сказал Михаил.

— Это война, — ответил Бен. — Тут нет места жалости.

— На войне нет, — согласился Михаил. — А в жизни?

Бен не ответил.

Поезд качнуло. За окном снова пошли поля. Зеленые? Нет. Скорее серые с желтизной — предзимье. Октябрь или ноябрь. Бен потерял счет времени. Он знал только одно: 2022 год. Польша. Лагерь «Шмель». Грузин Леван, который спал на посту и получил сломанный нос.

И Жнец. Инструктор с пустыми глазами.

— Как его звали? — спросил Темптер, будто прочитав мысли. — Инструктора.

— Жнец, — ответил Бен. — Никто не знал настоящего имени.

— Жнец, — повторил Темптер. — Хорошая кличка. То, что приходит за каждым.

— Он приходит за всеми, — тихо добавил Михаил.

Бен посмотрел на него. Михаил смотрел в окно, на серое поле, на редкие деревья, на низкое небо. Он не уточнял, кто именно приходит. Но Бен понял.

В дверь купе постучали. Не вошли — именно постучали. Три раза.

— Чай? — спросил Илья из коридора.

— Да, — ответил Бен.

Он вдруг почувствовал, что его мучает жажда. Не та, что утоляется водой. Другая. Жажда забыть лицо Левана. Забыть хруст его носа. Забыть, как кровь текла по его груди, черная в сумраке ангара.

Илья зашел. Поставил стаканы. И вышел.

Бен взял стакан. Кипяток был горячим. Он пил маленькими глотками и смотрел в окно. Поля кончились. Начался лес. Темный, еловый, с редкими прогалинами. На одной из прогалин стояла фигура. Человек. Высокий, в камуфляже, с винтовкой за спиной.

Он стоял и смотрел на поезд.

Бен моргнул.

Фигура исчезла.

— Ты видел? — спросил Бен у Михаила.

— Что?

— Там. Человек.

Михаил посмотрел в окно. Покачал головой.

— Никого нет.

Бен сжал стакан. Он знал, что не показалось. Кто-то стоял в лесу. Кто-то с винтовкой. Кто-то, кто не садится в поезд, но провожает его взглядом.

Бен подумал: может, это Леван. Пришел за ним. Через два года. Через три. Сломанный нос, золотой зуб, черные глаза.

— Ты боишься? — спросил Темптер.

— Нет, — ответил Бен. — Я просто вспоминаю.

— Это одно и то же, — сказал Темптер. — Вспоминать и бояться.

Бен не стал спорить.

Он отхлебнул кипяток, закрыл глаза и снова провалился в воспоминание. Лагерь «Шмель». Грязь по щиколотку. Жнец, который учил их не думать. И Леван, который спал на посту.

Бен сломал ему нос. И ни разу не пожалел.

Но сейчас, спустя два года, в поезде, который идет неизвестно куда, ему показалось, что он сломал что-то еще. Что-то внутри себя. То, что не срастается.

Поезд стучал колесами: туда-туда-туда.

А Бен пил кипяток и ждал следующей остановки. Там, на станции, может быть, выйдет Леван. Или Жнец. Или кто-то еще, кого Бен когда-то ударил, и этот удар не забылся.

Он не знал, что все они уже здесь. В поезде. В соседних купе.

Просто ждут своей очереди.

Глава 8. Второй грех (Гордыня)

Лес кончился. За окном снова потянулись поля — серые, бесконечные, с редкими стогами сена, которые почернели от дождей. Низкое небо висело так низко, что казалось — можно достать рукой. Бен допил кипяток, поставил стакан на столик и откинулся на стенку.

— Теперь ты, — сказал он, глядя на Темптера.

— Что я?

— Рассказывай. Михаил рассказал. Я рассказал. Теперь твоя очередь.

Темптер усмехнулся. Он сидел напротив, положив ногу на ногу, и рассматривал свои туфли. Дорогая кожа блестела даже в тусклом свете вагонной лампы.

— Я не любитель историй, — сказал он. — Я любитель фактов.

— Тогда расскажи факт, — предложил Михаил сверху. Он все еще сидел на верхней полке, положив руки на рюкзак. — У тебя наверняка есть что рассказать. У таких, как ты, всегда есть.

— Что значит «таких, как я»?

— Таких, кто ездит в дорогих пальто по поездам, которые идут через зону боевых действий. — Михаил зевнул. — Просто расскажи. Для компании.

Темптер помолчал. Потом достал сигареты, покрутил пачку в руках, сунул обратно в карман.

— Ладно, — сказал он. — Будет вам история. Про одного генерала. Чечня, девяностые.