Постмортем

Он фальшиво рассмеялся.

– Ладно, Ромыч, давай-ка я возьму нам еще по Ермолке и расскажу уже, почему тебе круто повезло, когда ты дал мне тот диск с непроходимой игрой. Я сейчас, мигом. Поднос передай только.

Как только Ганелин отошел, я почувствовал определенные позывы и поднялся из-за стола, одновременно крутя головой в поисках туалета. Мир слегка покачнулся, я подивился илюшиной бодрости и красноречию. Впрочем, для него здешние напитки явно были привычнее, чем для меня. Стараясь ничем себя не выдавать, я твердой походкой направился в выложенный кафелем коридор с приметными указателями. Зачем все это, думал я. Ощущение нереальности и, одновременно, ненужности происходящего захлестнуло в очередной раз. В очередной раз не вовремя. Отчего я пытался выглядеть трезвее, чем есть на самом деле, и перед кем? Перед обитателями соседних столиков, некоторые из которых уже лыка не вязали? Еще я краем глаза успел заметить, что кто-то с корыстным интересом присматривался к нашим курткам, оставшимся без присмотра на стульях – однако мне было все равно. Здесь и сейчас, в грязной пивной, мне, успешному московскому журналисту в маскарадном костюме провинциального бедняка, было отчего-то до дрожи важно, что обо мне подумают местные пьянчуги, и при этом меня совершенно не волновало, что эти же пьянчуги вполне могут меня обокрасть. Будь я более трезв, вывел бы из этого превосходную теорию о самом большом страхе: страхе опозориться в глазах окружающих – и неважно, кто они. К счастью, я был достаточно пьян: без приключений нашел мужской туалет, помочился и задержался над раковиной, чтобы несколько раз умыться ледяной водой – другой в здешних кранах и не водилось. Это помогло, Ермолка немного отпустила удила, и к Ганелину я вернулся посвежевшим. В мое отсутствие он успел убрать тарелки с объедками, заменить пустые кружки на полные и завязать подмокшие рукава своей крутки, по-прежнему висевшей на стуле, в нелепый узел на спине. Наподобие смирительной рубашки.

– Ну что, Ромыч, пора подарки дарить, – торжественно произнес Илюша и положил на стол папку.

Обыкновенная папка из светло-серого картона, с белыми шнурочками. Справа от стандартного «Дело №» черным маркером выведено: «Соня Дятлова».

– Это что такое? – на большее я в тот момент был не способен.

Ганелин улыбался до ушей, явно наслаждаясь эффектом.

– Ч-что-то вроде личного дела, – в редкие минуты искренней радости он начинал немного заикаться. – Это, м-можно сказать, наследство. От Сереги Фотографа. Т-ты знал его?

Не знал я никакого Фотографа. К тому же, первые две кружки Ермолки опять пошли на приступ, нагнетая абсурдную нереальность, и эта проклятая папка явно работала с ними заодно.

– Илюха, да расскажи ты мне по-человечески: откуда у тебя это, какой-такой Фотограф, что это все значит вообще?

– Ну ладно, – Ганелин перестал улыбаться. – Подурачились – и хватит. Если не хохмить, то история грустная, конечно. Серега был моим другом. Где-то в середине двухтысячных Дятлова начала концерты в «Бонавентуре», бар такой был возле музыкального училища, вроде как цеховой, что ли. Кто-то их познакомил, и он пришел на ее первый концерт, снимать.

Он замолчал, схватил кружку и основательно к ней приложился. Я взял в руки папку – и понял, что она пуста. Бросив укоризненный взгляд на Илью, развязал шнурочки. Действительно, пусто. Только посередине на скотч приклеена флешка. Увидев, Ганелин успокаивающе помахал рукой:

– Все в цифровом виде, не волнуйся. Не в каменном веке живем.

– Рассказывай дальше.

Прозвучало резковато, но в тот момент мне казалось – не на трезвую голову, конечно – что Ганелин с этим его неизвестным Серегой Фотографом, как вороны, кружат над объектом моей новой книги, словно покушаясь на мое добро. Впрочем, Илья притворился, что не услышал резкого тона – как притворялся еще в детстве на курсах немецкого, где мы познакомились. Утолив жажду, он теперь спокойно продолжал:

– Тут и рассказывать немного. Влюбился он в Дятлову. А она его отшила. Ну, пострадал он, пострадал, а что поделать – жизнь-то на этом не кончается. Тусил в ее компании, со всеми этими поэтами, музыкантами, художниками, снимал разные там их проекты. После смерти Дятловой уехал в Канаду, ему там какой-то контракт предложили по линии национальных парков. А два года назад пропал без вести. В Канаде.

– Может, найдется? – осторожно спросил я – и сразу же, без перехода, бестактно. – А папка-то с флешкой откуда?

Ганелин вздохнул:

– Перед отъездом в Канаду он мне ее оставил. На, мол, мне она там не нужна. Сохрани. Тут весь архив Дятловой: фото, видео, концерты, презентации, да мало ли. Я не смотрел. Мне… не интересно. А когда Лилька мне сказала, что ты о Дятловой книгу писать решил – я так и подумал, судьба. Вот и забирай. Тебе нужнее.

– Спасибо, Илюха, – выдавил я. – Спасибо.

Я протянул ему руку, он вяло пожал ее, глядя куда-то в сторону, а потом с преувеличенным азартом принялся за пиво и блестящую от жира снедь на тарелках. Я аккуратно отцепил флешку, спрятал ее в карман, положил папку на колени и, вздохнув, взялся за свою кружку.

Попрощались мы с Ганелиным тепло, по-дружески. Еще раз обменялись рукопожатием на скользком ледяном пятачке тротуара у входа в пивную – и разошлись. Он отправился вдоль ограды рынка вглубь микрорайона, ловить последний трамвай, а я – в противоположную сторону, к остановке маршрутных такси на вокзальной площади. Все-таки четвертая кружка была лишней. Как, впрочем, и третья. Мучила отрыжка и немного кружилась голова. Перед глазами при каждом моргании мелькали какие-то белые искорки – отчетливо помню, что в тот вечер я окрестил их радиопомехами. Я шел не спеша и осторожно, правой рукой время от времени похлопывал по карману джинсов, проверяя, на месте ли ключи и драгоценная флешка с архивом неизвестного Сереги Фотографа. Левой я прижимал к груди пустую папку с именем Дятловой, которую забрал с собой из глупой сентиментальности.

Людей на остановке было немного: редкие пассажиры вечерних поездов и железнодорожные рабочие, у которых закончилась смена. Ухоженную площадь щедро освещали высоченные массивные фонари. Холодный белый свет отражался от снега и уходил вверх, скрывая звезды. У круглосуточного киоска пили кофе двое полицейских, немецкая овчарка на толстом поводке зевала и выжидающе посматривала на них – наверное, мерзла. Вдоль бордюра прогуливались дружинники в кубанках, совсем еще молодые, старший курс казачьего училища. Цифровое табло с расписанием оказалось абсолютно точным, нужная мне маршрутка подошла минута в минуту. Я привычным жестом провел транспортной картой по терминалу, привинченному у входной двери, и сел в конце салона. Последние два свободных места напротив меня заняли двое парней спортивного вида в одинаковых лыжных шапочках. Они тут же достали телефоны и больше ни на что не обращали внимания.

Меня стало укачивать. Попробовал смотреть в окно, но ярко освещенный проспект Маркса выглядел скучным и пустым. Обнимая папку, я сам не заметил, как уснул. Напротив меня уселся Илюша Ганелин в красно-белом свитере с узором из кленовых листьев.

– Ты как тут оказался? – спросил я. – Ты же у военного городка живешь, на трамвае проще добраться.

– Так меня здесь и нет, старичок, – грустно ответил он. – Это ты уснул в маршрутке с четырех кружек Ермолки, вот и снится всякое. Ну ничего, ехать тебе еще минут тридцать, по нынешним пустым дорогам. А то и сорок. Вот и я пришел. Рассказать, о чем испугался говорить в пивной.

– Рассказывай. Хотя так не очень честно, – заметил я. – Очевидно, сейчас я услышу не твои мысли, а свои. Это же мой сон.

Ганелин скривился и нелепо скрестил руки на груди, насколько позволяли грязноватые рукава свитера:

– Ой, да мне плевать, если честно. Я расскажу, а делить мух с котлетами ты будешь сам. Потом. Когда проспишься.

– Ладно, молчу. Давай.

Ганелин уставился в окно, где оранжевыми всполохами фонарей и черными кляксами леса проплывала Старозагородная Роща, и начал:

– Ненавижу тебя, Рома. Твоей вины тут нет, но знать это ты обязан. Приехал сюда, гражданин мира, стервятник на костях мертвых поэтов. Снизошел со своего московского Парнаса, где есть возможности, путь, развитие – к нам, в Омск, где есть только церковнославянские лозунги да вера в великое прошлое на ржавых скрепах. Барин пожаловал, радуйтеся. Забрал этот мешок старых костей на флешке – и побежал, счастья полные штаны, мастрячить чучело Дятловой инвалидам гуманитарного труда на потеху, новый свой гениальный байопик. Таксидермист ты копеечный.

Какое-то мгновение Ганелин смотрел на меня – утрусь-не утрусь – и тут же принялся снова глядеть в окно.

– У тебя сразу был прекрасный старт. МГУ, куда деваться. Профессора-редакторы, журналисты, жрецы интеллектуальной прозы, вся ваша кодла с круговой порукой, вся ваша каста, куда тебе дали бесплатный билет. Ты спокоен, дружелюбен и праведен, потому что богат. Потому что делаешь любимую работу за хорошие деньги и можешь позволить себе быть спокойным, дружелюбным и праведным. А я, Рома? Я ведь на такую жизнь тоже все права имею. Мать в библиотеке работала за семнадцать тысяч – какой там МГУ. Я и ушел от этого в игры, там хотя бы все начинают развитие в равных условиях, и можно стать первым среди равных простым упорством, без жульничества и срезанных углов. И, наконец, самое главное…

Маршрутку подбросило на «лежачем полицейском», и я проснулся, едва не пропустив свою остановку. Вышел в ночной холод, под одинокий фонарь, за мной шлейфом тянулась дурнота и тягучие, неприятные воспоминания о странном сне. Двое парней в одинаковых лыжных шапочках вышли вместе со мной. Один из них принялся завязывать шнурок, а второй обратился ко мне:

– Это, земляк, сигареткой не угостишь?

– Не курю, – промямлил я, собираясь уходить.

– А, ну прости, брат, – пробормотал он и вдруг с силой толкнул меня в грудь.

Я едва не упал, раскинув руки, чтобы сохранить равновесие.

– Эй, ты чего? – крикнул я.

В этот момент второй парень ловко выхватил папку из моей руки и бросился бежать по пустынной улице. Его подельник рванул в противоположную сторону. Ничего не понимая, я стоял в одиночестве и машинально похлопывал по правому карману, где лежал мешок сухих костей и линялых шкур, набор мечты для начинающего таксидермиста, флешка с архивом Сони Дятловой.

Соня Дятлова. 20.03.2005

– Вы напоминаете мне обезьян, которые еще недавно бесновались на Площади Независимости.

Профессор произносит это беззлобно, быть может, даже с улыбкой – с задних парт не видать. Саймон пришел сюда вслед за Соней, чтобы потом проводить ее до дома, ну а у нее нет выбора – все пиарщики должны посещать спецкурс любимого декана. Вечная лекционная аудитория филфака – большая, плоская, на сотню-полторы студентов – заполнена до отказа. Спецкурс по Ветхому Завету начинается в семь вечера, многие ждут по несколько часов после пар, только бы попасть на этот уникальный, самый халявный спецкурс во всем университете: нужно просто приходить и слушать. Гардероб закрыт, многие в верхней одежде. Болтают, ждут, когда дойдет лист посещения. Профессор не то чтобы не хочет читать лекцию: он, скорее, настроен поговорить о другом. Ударяется в воспоминания о Гончарове, потом прыгает в Веймар, окрестив Гете и Шиллера молодыми засранцами. Из Германии возвращается в Израиль, но не времен Авессалома, а времен Арафата. Оттуда – в США, в эпоху Войны Судного Дня. Саймон, конечно, не слышит. Он разглядывает Соню, та оживленно обсуждает с подругой новую порцию рисунков для первой в городе поэтической газеты, которую они задумали издавать. Соня замечает взгляд Саймона, он улыбается, некоторое время созерцает дубленую спину сидящего впереди пятикурсника, пожирающего чипсы из коробки, а затем начинает изучать синюю, с наплывами краски, исписанную парту. Искусно нарисованные черной гелевой ручкой старославянские буквы складываются в «блаженны изгнанные правды ради». Ниже подпись «Шаришь. Доцент Козлов – пес». Справа несколько строк из «Демона» Лермонтова. По центру – печатными буквами «Юля – давалка». Имя «Юля» закрашено штрихом, но поверх вновь выведено красной ручкой, сбоку приписка «вам не замазать правду!».

Сонина подруга, блеклая второкурсница с рыбьими глазами и скошенным подбородком, красивыми длинными пальцами перекладывает свои рисунки в пластиковой папке и почти постоянно молчит. Зато Соня, нацепив очки, хватает одну работу за другой, восхищенным возгласам нет конца. Она фонтанирует идеями. Кажется, первый выпуск поэтической газеты превратится в альбом одного художника.

– Но о том, какое отношение все это имеет к сыновьям царя Давида, мы поговорим в следующий раз. Свободны.

Аудитория вздыхает и приходит в движение, вначале медленно, затем все быстрее, пробиваясь к единственному открытому выходу из трех.

– Саймон, пойдем в гости? Я тут человека нашла. Хорошего. Он живет рядом, – Соня прижимает к груди папку с драгоценной графикой, невыразительное лицо подруги виднеется где-то сбоку позади.

– Почему нет, пойдем. А что за человек?

– Его зовут Артур. Он очень творческий. И еще он отлично заваривает чай. И он шизофреник. Немножко. Но он лечится. Я говорила с ним. То есть не лично, мы переписывались на форуме. Но долго, вчера и сегодня утром еще.

– Ну хорошо, – с деланным равнодушием отзывается Саймон.

Идти в берлогу к незнакомому сумасшедшему не хочется, но не отпускать же девушек одних. Втроем они крадутся по университетскому району через дворы в кромешной темноте: в округе нет ни одного исправного фонаря. Иногда приходится уходить в грязь на обочине, чтобы пропустить запоздалую, слепящую фарами машину. Наконец, добираются до места. Артур живет один на первом этаже кошмарной хрущевки в обширной сдвоенной квартире, занимающей целый угол дома. Длинный, тощий, с сальными патлами и бледным лицом, он стоит на пороге, щурясь от света:

– Ты знаешь, у меня муха умерла. С лета жила. А сегодня умерла, – вместо приветствия говорит он Соне.

– У меня тоже муха умерла. Вчера. Хочешь, мы с тобой поговорим об этом? – она, не раздеваясь, бросает рюкзак на пол, берет Артура за руку и ведет его прочь от света прихожей, вглубь темной квартиры. – Мы сейчас. Поговорим, и вернемся. Вы тут сами пока, хорошо?

– Хорошо, – озадаченно бормочет Саймон, хотя ничего хорошего в ситуации он не видит.

Он остается наедине с сониной подругой в прихожей неуютного чужого дома.

– Меня Лера зовут, – неожиданно говорит она. – У меня есть пакет пряников. Будешь?

Саймон рассеянно берет пряник, в этот момент в дверь стучат. Соня возвращается в прихожую.

– Это Фокин или Танька. Или они оба. Или кто-то из их друзей. Я здесь всех наших собрала.

Не глядя в глазок и не спрашивая, она распахивает дверь, и в квартиру вваливается толстый бородатый Фокин с парой бутылок вина в руке. Вслед за ним, смущенно улыбаясь, протискивается Таня, сестра-близнец Леры: те же рыбьи глаза, тот же скошенный подбородок.

– А, ты уже тут, гигантский уродливый младенец? – пищит Таня, обнимая Соню, но обращаясь к сестре.

– Ну конечно, бледная моль. Художники не опаздывают, – наставительно замечает Лера, чуть оживившись.

– Так, ну все, все, хорош, задрали, дайте воздуха! – громыхает Фокин. – Сонька, иди сюда, дай поздороваемся, сто лет тебя не видел!

Соня нежно обнимает его за шею, Саймон чувствует себя идиотом. Платонически похлопав ее по спине, Фокин освобождается от объятий и протягивает руку:

– Фокин Виктор, поэт-неомодернист. Хочу похоронить постмодерн. А вы?

– Семен, – неожиданно для себя произносит Саймон. – Рад познакомиться.

Соня громко смеется, переходя в режим поэтической тусовки, берет Саймона под руку и прижимается к нему:

– Витька, это Саймон. Не обращай внимания, он вообще Палаником зачитывается.

Бросив на них быстрый тревожный взгляд, Фокин шумно сопит и бормочет что-то вроде:

– Ну, Паланик – это еще куда ни шло…

Танька подает ему пальто, он театрально причитает о служебной функции неомодернистов, отдает Соне вино, та, на ходу расхваливая грузинский алфавит на этикетке, несется на кухню. Саймон следует за ней и расставляет руки в узком коридоре, преграждая дорогу:

– Зачем ты так?

Соня непонимающе глядит на него.

– Не надо говорить обо мне, как о дурачке каком-то. Не поэт я, не прочитал тыщу книг, ну и что?

– Расслабься. Я же тебя люблю, – беспечно отвечает Соня и ловко пробирается на кухню, нырнув под его рукой.

– Не держите дверь, пожалуйста, – раздается из туалета низкий голос Артура.

Саймон поспешно убирает руку с белой двери и подается в сторону, чтобы пропустить хозяина квартиры. Артур идет на кухню, но затем оборачивается и произносит:

– Из туалета я слышал, что это девушка призналась вам в любви. Я бы на вашем месте немедленно стал самым счастливым человеком на свете.

В дверь звонят, Саймон с покорным видом идет открывать. На кухне Соня с ожесточением ввинчивает штопор в разочаровывающе-податливую пробковую плоть.

Роман Елисеев. 24.02.2022

Утром было плохо. Я лежал на матрасе и крутил в руке флешку. К счастью, Ганелин мне больше не являлся: я будто провалился в черную бездну с вертолетами умеренной грузоподъемности – ни снов, ни мыслей. Мысли приходили теперь, с рассветом, с воркованием голубей на чердаке, с сиренами несущихся где-то неподалеку скорых. Не ко мне. К другому.

Попробовал проанализировать вчерашний случай на остановке. Зачем отбирать у человека на улице картонную папку? Что, в теории, в ней могло быть ценного? Деньги? Чепуха. Важные документы, диплом о высшем образовании, налоговое свидетельство, ксерокопии квитанций о квартплате? Судебные бумаги – очень вероятно. Результаты медицинских анализов. Рентгеновские снимки. Милые сердцу фотографии большого формата. Зачем это грабителям?

Поставив себя на место книжного детектива, я начал строить версии. С похмелья процесс шел туго. Например, в моей папке – с точки зрения тех двоих – могла оказаться нотариально заверенная ксерокопия паспорта. Или, чем черт не шутит, даже сам паспорт. Вроде бы, быстрый заем можно получить в будке даже по ксерокопии, я понятия не имел. По оригиналу паспорта – точно. Если фотография похожа. Как выглядели вчерашние грабители? Был ли кто-то из них моим злым близнецом? Я закрыл глаза и попытался вспомнить, но в черноте закрытых век опять пошла белая рябь от мощных винтов вертолета. Ощутив острый приступ дурноты, я поспешно открыл глаза. С трудом поднялся, пошел на кухню, сел за стол и налил стакан воды

Незаметно подкралось и другое объяснение. Скажем, те двое были агентами спецслужб – неважно, российских или иностранных. Они получили приказ изъять у меня архив Дятловой, содержавший сведения государственной важности. Опасная информация не должна была попасть ко мне в руки. Выследили растяпу Ганелина, который, уж конечно, всю дорогу из дома нес папку с именем поэтессы в руках, но напасть на него не решались, ведь в окрестностях вокзала немало полиции и казачьих патрулей. Дождались, когда Илюша передаст папку мне, сели со мной в одну маршрутку – и уже здесь, в Нефтяниках, где полиции не в пример меньше, сделали все четко и аккуратно, без свидетелей. Я представил, как этих двоих распекает какой-нибудь генерал с золотыми погонами. Изъяли пустую папку, предупреждение обоим, о неполном служебном! Рассмеявшись, я пришел в хорошее настроение, даже голова болеть перестала. Приоткрыл окно в гостиной, чтобы выветрилось все, что я выдохнул за ночь, и временно перебрался с ноутбуком на кухню.

Вставляя флешку в разъем, я подумал: а ведь если дальше придерживаться моей версии, то эти спецслужбы от меня не отстанут. Чем им могла насолить Соня Дятлова? Быть может, она участвовала в несанкционированных митингах, транслировала экстремистские идеи, была террористкой? Эта сторона ее жизни была мне совершенно неизвестна. Казалось, я прочитал все ее стихи, найденные в сети – ни одного с явным политическим подтекстом. С равнодушием настоящего таланта Дятлова будто парила над переменчивым морем волнений дня сегодняшнего.

Это моя третья книга о сибирском поэте. Первая, опубликованная четыре года назад, была посвящена Игорю Знаменщикову, новому Вийону из Красноярска. Казалось бы, обыкновенный уголовник, шесть раз судим за воровство, завсегдатай местных СИЗО и тюрем, умер от туберкулеза в безвестности в конце две тысячи восьмого. Но его стихи, стихи этого вздорного, совершенно не приспособленного к труду человека, просто поражали воображение. Сам старик Литвинов, главный редактор нашего книжного гиганта, «Авангард Паблишинг», говорил: «Мне плевать, урка он или нет. Будь он жив, я бы сам к нему в колонию приехал, договор заключать. И расходились бы его книжки как пирожки, ты верь моему чутью, Ромка. Я в этой профессии тридцать лет». Потом у Литвинова был инсульт, и про Знаменщикова совсем забыли. Я два месяца торчал в Красноярском крае, обнюхал все пенитенциарные учреждения, опросил с полсотни друзей и подельников Знаменщикова, сидел у его могилы с черным камнем «Игорьку – от пацанов», потом еще полгода, вернувшись в Москву, пил какие-то бесконечные таблетки для профилактики туберкулеза. На обложке готовой книги крупными буквами было написано «Я знаю». Во-первых, так называется лучшее, на мой взгляд, стихотворение Знаменщикова, а во-вторых, намек на знаменитую «Балладу примет» Вийона, отрывок из которой я взял эпиграфом.

Вторая книга, «И малых сих», рассказывала о Полине Лебедевой, удивительной поэтессе, всю жизнь проработавшей врачом на севере Западной Сибири. Она оказывала неотложную помощь хантам, манси, эвенкам, чьи поселения находились в сотнях километров от настоящих крупных больниц. За долгие годы она сроднилась, срослась с этими людьми и их крошечным, но, в то же время, огромным миром, в совершенстве знала их обычаи, мифологию, их спокойствие и их страсти. Лебедева оставила после себя богатейший корпус текстов, она стала, своего рода, Лонгфелло малых народов Сибири. «Песнь о Гайавате» известна во всем мире, и я убежден, что поэмы Лебедевой заслуживают, как минимум, не меньшего внимания. Здесь и «Менквенг-торум», повествующая об эпохе плотоядных великанов, существовавших задолго до людей, и цикл стихов «Сорни-эква», рассказ о знаменитой «золотой бабе», верховной богине-матери. Европейцы, узнав о ней, восприняли такое имя буквально: они охотно поверили в существование настоящего идола из чистого золота, и немало крови было пролито во время столетий поисков.

И вот теперь я пишу о Софии Дятловой, городском цветке на растресканном омском асфальте. Вечно молодая, вечно тридцатилетняя поэтесса, погибшая в автокатастрофе на трассе где-то на севере области. Она не поведала миру о тюремной философии, она не спела легенды древних племен – она жила, как живут миллионы девушек в любом городе мира. Много пила, часто меняла мужчин, влюблялась и разочаровывалась, билась об заклад и проигрывала, а порой с торжествующим визгом одерживала верх, получала по носу и давала сдачи, наслаждалась юностью и свободой от любых обязательств. Кто знает, быть может, каждая девушка заслуживает собственной книги, собственного биографа – но феномен Дятловой состоял в том, что она непрерывно делилась своими чувствами с миром, облекая их в поразительные формы. Многие ее стихи накрепко врезались в память после первого же прочтения, до нее ни один поэт в Омске не собирал концертных залов – и уж точно, ни один поэт не относился к своей славе с таким беспечным равнодушием. Один ее концерт задержался на три часа просто потому, что она остановилась поговорить с уличным музыкантом и повела его в кафе, напрочь позабыв о паре сотен зрителей. Никто не ушел, ее ждали – и ее дождались. Сказать, что Дятлову не критиковали – значит ничего не сказать. Завистники, моралисты и просто «порядочные люди» всех мастей, включая коллег по цеху, не давали ей спуску, обсуждая каждый ее шаг, особенно в последние несколько лет жизни поэтессы. Ей же было все равно. В одном интервью, которое и сейчас можно легко найти в интернете, она заявила: «Если хотят послушать – дождутся и послушают. Мне не нужен зал, поставьте микрофон на площади, я буду читать на площади».

Так почему же папку с именем Сони Дятловой у меня вырывают из рук двое неизвестных? Мысли мои сделали круг и вернулись к нелепым теориям заговора. В доме было тихо, даже собака не лаяла этажом ниже, не топали соседские дети, закончил скрести метлой дворник. Я услышал шаги на лестнице. Тяжелые мужские зимние сапоги по погоде, или даже армейская обувь. Кто-то подошел к двери моей квартиры.

Повинуясь странному инстинкту, я выдернул флешку и сунул ее в карман. Встал из-за стола и зачем-то взял в руки кухонный нож. Кто-то вставил ключ в замок моей двери и аккуратно открывал его. Два поворота, готово. Находясь на кухне, я теперь явственно слышал, как другой ключ мягко вошел в скважину второго замка. Два поворота. Звук открывающейся двери, тяжелые шаги. Мне стало страшно. Я хотел было вызвать полицию, но телефон остался в кармане пуховика, который висел в прихожей. Когда я прикидывал, спасет ли меня дверь кухни от профессиональных агентов секретных служб, в коридоре передо мной показалась молодая светловолосая женщина в армейских ботинках и немаркой бежевой куртке. Увидев помятого небритого мужика с ножом в руке, она вздрогнула.