Постмортем

– А что это вы такое наливаете?

– Ничего не наливаю, – неожиданно грубо отрезала она.

Помолчав немного, добавила, спокойнее и тише:

– Вы приезжий, наверное. Я не поняла сразу, вы простите меня. День сегодня какой-то… Это спирт бавленный. Из Казахстана. Канистрами покупаем, копейки стоит. У нас в Омской области, как нацпроект ввели, официально пьянству бой. Ну и это самое… Вот никто и не бухает по-черному, ну в запой чтоб. Потому что если запьешь, сразу участковый с казаками придет – и готово дело. Свои же соседи и настучат. А по чуть-чуть выпивают все. Каждый день человек сто-сто пятьдесят, я их уже выучила, все эти морды. Каждый день по полтиннику – и жить проще. Мы все из-под прилавка, не наглеем, дружинники нас не трогают, сами пьют бесплатно. Семь тысяч в день лишних, кому плохо?

– И правда. Кому плохо, – я задумался. – Почему вы мне так легко все рассказали? Это же, вроде как, незаконная торговля спиртным.

Продавщица усмехнулась:

– А мне что? Я последний день работаю. В Казань уезжаю, к дочери. Хоть там поживу по-человечески.

Повинуясь инстинкту, я достал из кармана пятьдесят рублей и положил на блюдце. Продавщица посмотрела на меня с плохо скрываемым презрением и налила треть стакана.

От мерзкого запаха сивухи у меня перехватило дыхание. Едва не подавившись, я проглотил огненный комок и теперь буквально чувствовал, как он падает вниз по пищеводу. В желудке стало припекать.

– Причастился, – севшим голосом проговорил я и вышел из ларька.

Вдоль Проспекта Мира выстроились вперемешку офисы банков, салоны сотовой связи, пивные магазины – и аптеки. Утром я принял последнюю таблетку, потому теперь поднялся на высокое крыльцо под жизнерадостным красным крестом. Взявшись за ручку, я вспомнил, что рецепт на лекарство остался в Москве. Командировку я себе, к счастью, запланировал недельную, никак не дольше. «Проживу неделю без таблеток, – решил я. – Все равно я тут пью чуть ли не каждый день. Еще не хватало с алкоголем мешать».

Соня Дятлова. 25.03.2003

На улице Андрианова есть Школа. За Школой – Тихий Пьяный Двор, где живет Валерка-наркоман. Дальше – Дикий Пьяный Двор, где барагозит Анвар с дружками. За ним – Универ, куда нужно поступить, чтобы мама наконец-то замолчала. Рядом – ПТУ, куда после девятого ушел Росляков. А между Универом и ПТУ есть дорожка, ведущая в Гаражи. На одном из Гаражей, на теплом от весеннего солнца рубероиде, сидит, ножки свесив, Сонечка Дятлова. Справа от нее початая бутылка колы, слева – жуком елозит по черной крыше телефон в беззвучном режиме: мама звонит в третий раз. Или в двадцатый – все равно. Сегодня утром маме следовало выбирать выражения. После очередной пустячной ссоры Сонечка ушла из дому, прихватив смену одежды и палку колбасы.

Она вынимает из рюкзака блокнот и пишет «Образовательное». Немедленно под заглавием появляется первая строчка:

Я – твое незаконченное среднее

Сонечка привычным жестом сует конец карандаша в рот, прикусывая ластик. Немного погодя она записывает еще одну:

Ты – мое высшее специальное

Счастливо улыбнувшись, она ложится на спину, раскидывает руки, широко открытыми глазами глядит на светло-серое небо. Вокруг ни души, она наедине с теплой ранней весной. Одноклассники корпят над контрольной по алгебре, птушники спят на лекции выжившего из ума отставного лейтенанта, студенты тянут руки на семинаре, город погружен в работу, три часа дня. А Сонечка свободна – просто потому, что так решила.

Заливаются птицы. В воздухе разлит аромат, не поддающийся определению. Будто огурец только что разрезали – и вдыхаешь эту чуть горчащую свежесть. Пара мгновений – и нет ее, улетучилась без следа, остается обычный огуречный запах. Снега растаяло уже довольно – повсюду глубокие серые лужи, университетское футбольное поле превратилось в болото, но пахнет все это чистой весенней водой – ни сырости, ни прели.

Потянуло дегтярным дымком: в одном из гаражей неподалеку затопили буржуйку. Даже этот дым теперь кажется Сонечке приятным. Она снова садится и пишет, объятая весной.

Ночует у Катьки, чьи родители уехали в отпуск на две недели. В три часа ночи просыпается. В пять вызывает скорую. А в шесть утра звонит маме:

– Привет. Я в больнице. У меня, кажется, острый цистит. Привези мой полис… пожалуйста.

– Вот и вся цена твоему бунту, дурочка.

В мамином голосе звучат усталость и любовь.

Соня Дятлова. 27.03.2003

Говорят, Есенин в больнице читал пациентам стихи, собирал целые палаты слушателей. Сонечка вспоминает об этом, глядя на слипшиеся холодные макароны в тарелке. Химически-розовый кисель в граненом стакане, наоборот, обжигающе-горячий. Закон подлости. Она со вздохом пристраивает еду на белую прикроватную тумбу и прислушивается, не пойдет ли сестра обратно, тарелки собирать. Нет, зацепилась языком где-то в районе пятьсот первой палаты в конце коридора, знакомую встретила с ночной смены. Сонечка лезет под подушку и разворачивает пакет с ошметками сырной косички, соленой и строго запрещенной. Вчера приходила Вика, пришлось надеть два свитера и спуститься на первый этаж, где подруги минут десять переминались с ноги на ногу в холодном вестибюле у вахты, обсуждая последние события, а под конец Вика передала пакет с книгами, фруктами, сигаретами и запрещенным сыром-косичкой. Разумеется, курить тоже нельзя, но на это дежурный врач смотрит сквозь пальцы, если вредная привычка не покидает специальной комнатки слева от туалета с вечно открытой форточкой. А сестрам и вовсе плевать.

Курение осуждает только соседка по палате, сонина ровесница – не в меру любопытная баптистка. Закончив читать Евангелие, она выбирается «в мир», рыскает по палатам, собирает сплетни о других пациентах. В первый день она с гордостью делилась своей неприглядной добычей с Сонечкой, но короткий вечерний разговор положил конец любому их общению. Выходя из туалета, соседка учуяла запах сигарет и заглянула в левую комнатку, где Сонечка задумчиво курила, водя пальцем по черному застекленному небу за окном.

– Ты что, куришь? – взвизгнула соседка, так что Сонечка вздрогнула и отшатнулась. – А рожать ты как будешь?

– Нам по пятнадцать, вообще-то, – холодно заметила Сонечка. – Или ты уже собралась? Кто отец?

Соседка всплеснула руками в жесте немого негодования и ретировалась. Нет худа без добра: теперь вместо ее курносой физиономии Сонечка, возвращаясь в палату, всегда видит «Евангелие Господа нашего Иисуса Христа», которым соседка закрывается, чтобы не встречаться взглядом с павшей грешницей, не помышляющей о здоровье и благополучии своего потомства.

Сонечка медленно отрывает лоскуты соленого сыра, отправляет их в рот, жует без энтузиазма, осторожно пьет горячий сладкий кисель. Весеннее солнце за окном закрыли тучи, и в этом сумеречном освещении макароны будто подернуло плесенью. Заслышав приближающийся голос медсестры, она прячет пакет с сыром под подушку и делает вид, будто ковыряет гнутой алюминиевой вилкой законный больничный завтрак. Потом тарелку и пустой стакан забирают, потом по урологическому отделению скоротечной бурей проносится дежурный врач Аркадий Сергеевич, веселый и всегда чем-то довольный без малейших на то причин. Потом Сонечке ставят очередную капельницу. На сгибе руки у нее чернилами расплылся наркоманский синяк.

Лежа под капельницей, она засыпает. Ей снится Боря Пастернак, стройный и элегантный, с большими умными глазами. Они гуляют в больничном сквере, держась за руки, он читает свои стихи, лучше которых не создал еще человек.

– Рожать или нет – ваше дело, София, и только ваше, – говорит он. – Никто не имеет права ступать на лед вашего личного пространства: провалится, захлебнется, околеет. Только, ей-ей, Сонька, не сиди больше на холоде – жопа одна, а прекрасных весен тебе отпущено еще целых одиннадцать.

– Почему одиннадцать? – спрашивает Сонечка и просыпается от того, что соседка молится в голос.

Соня Дятлова. 21.09.2004

– Ну что ж, переходим к новому участнику нашего лито… Софья Дятлова, верно?

Сонечке шестнадцать лет, она впервые выносит стихи на суд настоящих поэтов. Ведущая – известная в Омске поэтесса Татьяна Борисовна Вознесенская – какая-то там институтская подруга школьной русички, так что волноваться не о чем. Ха, попробовали бы вы не волноваться, ожидая вердикта состоявшихся взрослых авторов! Сонечке вообще-то робость совершенно не свойственна, но ведь любого человека можно застать врасплох. Даже если он знает, куда и к кому идет.

– Верно, – сипит от смущения Сонечка, бросив робкий взгляд на величавую властную даму.

– Расскажите нам о себе, мы с удовольствием с вами познакомимся.

«Мы» – это довольно пестрая компания, собравшаяся за столом в детской библиотеке пятничным вечером. Светловолосая юная татарка с гордо поджатыми губами, расплывшаяся старуха с одышкой и перепачканным дешевой помадой носовым платком, чуть дальше – длинноволосый парень с глазами навыкат и божественно красивыми тонкими пальцами. Еще на пододвинутом диване разместились две смешливые близняшки с одинаковыми блокнотами и волковатого вида битюг в камуфляжной куртке поверх черной рокерской футболки. «Неужели они все поэты?» – думает Сонечка, но пора отвечать.

– Я учусь на филологическом факультете, на пиарщика. На первом курсе. Стихи пишу давно, с детства. Уже очень много написала.

Ведущая благосклонно кивает, милосердно не глядя на смущенную девушку.

– Хорошо, а в каких-нибудь литературных объединениях вы участвовали?

«Никогда не говори в одном лито о другом лито, ты поняла? Они ужасно ревнивы!» – так наставляла ее русичка.

– Нет, – снова сипит Сонечка, отчего-то краснея.

– Хорошо, – довольным голосом повторяет ведущая. – Спасибо, Соня. Я могу называть вас «Соня»? Ну и славно. Прочтите нам что-нибудь, пожалуйста.

– А… что именно? – в горле пересохло, ну что ж такое, теперь только стихи читать.

Ведущая сменила теплую улыбку на снисходительную:

– Например, ваше самое любимое.

«Спасибо, что не лучшее попросила. Тут я под пол провалилась бы».

Сонечке тяжело. Она не глядит по сторонам, но шестым чувством ловит на себе их взгляды. Поэты или нет – сейчас будут слушать и судить. Сонечка с трудом поднимается. С книжной полки на нее смотрит взъерошенный Уитмен. «Помоги мне, добрый дедушка Уолт!» Она читает. Читает свое любимое, месяц назад написанное. Была прохладная ночь в конце августа, и Леха, ее первый мужчина, который на выпускном клялся в вечной любви, оказался изменщиком и лживым ничтожеством. Он думал, что все можно исправить, он звонил, телефон в беззвучном режиме противно ерзал по тумбочке у кровати. Сонечка, не отвечая, вышла на балкон в чем мать родила и с пятого этажа разглядела Леху. Прижимая свой телефон к уху, он стоял во дворе у парковки, жадно вглядывался и просиял, увидев ее. Сонечка в последний раз посмотрела на вибрирующий телефон, Лехин подарок, и швырнула его с балкона, едва не попав бывшему по голове. С громким треском телефон разлетелся на куски. Медленно и сладострастно показав Лехе средний палец, Сонечка ушла к себе.

Она читает. Читает свое любимое, кровью сердца написанное. Улыбаясь старому Уитмену, единственному настоящему поэту в этой комнате, смакует последние строки:

…детских рук аппликации

Выше моей эзотерики.

Пара секунд тишины, кажется, длятся целую вечность.

– Хорошо, – в третий раз произносит ведущая. – Ну, а теперь давайте разберем это стихотворение. Кто хотел бы высказаться? По ритмике, по образности, по рифме… да вообще по художественной гармонии.

Гордая татарка по-школьному вздергивает руку:

– Можно, я? Вообще, конечно, прикольное стихотворение, и звучит классно. Но я не поняла конец. Там про аппликации и эзотерику. На обществознании нам объясняли, что эзотерика – это знания, полученные волшебным путем. Какая связь? Причем тут аппликации, тем более детские? Я не поняла.

Ведущая снова одобрительно кивает.

– Да-да, мы то же хотели сказать, – энергично подтвердили близняшки, на миг оторвавшись от блокнотов.

– А по-моему, это настоящая поэзия, – пробасил битюг в камуфляже.

– Никита у нас новенький, – опять снисходительность. – Пришел в прошлую пятницу. Соня, сейчас мы и обсудим, где поэзия, а где нужно доработать.

Они обсуждают. Ведущая подводит итог. Дорабатывать нужно везде, а еще лучше переписать все с самого начала. Сонечка с непроницаемым видом слушает, делая вид, будто что-то записывает в тетрадь. Сославшись на неотложное дело, обещает заглядывать каждую пятницу и уходит. Нервными движениями натягивая куртку в фойе библиотеки, всхлипывает. Выйдя под дождь, рыдает в голос. «Это любимое. Это я сама. Как вы можете? Вы же ничего не поняли. Вы же серые слепые мыши. Вы мыши!»

Скрипит дверная пружина, Сонечка резко оборачивается. Никита смотрит спокойно, без улыбки. Дождь стучит по широким плечам, обтянутым камуфляжной курткой.

– Не слушай их, – уверенно говорит он. – Они просто маленькие. Кто-то еще маленький, а кто-то вообще не вырастет. Не дорастет, в смысле. Ты написала прекрасное стихотворение.

Сонечка шмыгает носом, несмело улыбается. Никита глядит по сторонам, будто размышляет, что бы еще сказать. Наконец, находит:

– Меня Никита зовут. Ты шаурму любишь?

Соня Дятлова. 10.10.2004

Воскресным утром Сонечка и Никита идут по улице Тимофея Белозерова. Точнее, Сонечка спешит на остановку, чтобы уехать домой, а Никита ее провожает. Молчат. Это то самое утро после первого секса, когда вначале смотрели кино, что-то пили для храбрости, потом неловкие объятия, поцелуи – и вот, свершилось, звонят колокола, белый дым над Ватиканом. И – моментальная потеря интереса. Денег на такси нет, лежат и разговаривают до семи, в половине восьмого Сонечка засобиралась домой. Теперь Никита тащится рядом, отставая на полкорпуса, и с раздражающим энтузиазмом рассказывает об убогих достопримечательностях спального района вокруг.

Обширный строительный рынок заволокло туманом, у подножья шиферных громад без толку суетятся хмельные грузчики. Водитель фуры, высунувшись из кабины, с ожесточением что-то кричит им, бесхитростный мат тонет в дымке. Стая косматых собак перебегает дорогу, последняя приземистая дворняга едва не попадает под колеса, визг тормозов, испуганная девушка за рулем сигналит, что есть сил. У киоска с мороженым безуспешно пытается подняться с грязного тротуара старый пьяница с торчащим вихром серых волос.

– Мне на БСМП надо, на БСМП! – время от времени восклицает он хриплым наглым голосом, когда поблизости останавливается очередная маршрутка.

Редкие прохожие огибают пьяницу по широкой дуге, опасаясь его порывистых дерганых движений. Сонечка, не выспавшаяся и голодная, раз за разом прокручивает в голове череду одних и тех же мыслей: как теперь с ним общаться – зачем вообще повелась – надеюсь, не залетела – презервативы надо всегда иметь свои – есть хочется – у него в холодильнике были мамины беляши – как теперь с ним общаться.

– В тысяча девятьсот шестьдесят втором году Тимофея Максимовича Белозерова приняли в Союз писателей СССР.

Эта фраза, такая же ненужная и блеклая, как и весь Никитин монолог, отчего-то вырывает Сонечку из круга мрачных утренних мыслей.

– А, ну да, – отзывается она, без особого, впрочем, энтузиазма. – Улица великого омского поэта. Слушай, а отчего в честь Белозерова назвали такой медвежий угол?

Никита ответил на ее вопросительный взгляд укором:

– Ну конечно, центровая девочка из хорошей семьи. Для кого медвежий угол, а я тут живу, например.

Они поравнялись с похожей на надгробие бетонной стелой, где зеленой краской нарисован портрет Белозерова, а чуть ниже – краткий рассказ о знаменитом омиче. Сонечка останавливается, разглядывает памятник.

– Мне на БСМП надо, на БСМП! – раздается каркающий вопль со стороны остановки.

В ответ ему лают дворняги на строительном рынке. Сонечка ежится, но не сходит с места. Никита покорно стоит рядом, с беспокойством глядя то на нее, то на нарисованного поэта.

– Знаешь, – задумчиво говорит она, ни к кому персонально не обращаясь. – Была у меня одна история. Тут где-то неподалеку есть школа, очень средняя такая школа. И меня туда отправили – классе, наверное, в седьмом – участвовать в конкурсе патриотической поэзии. К девятому мая, ясен пень. Я херню всякую тогда писала, а уж стихи про День Победы, да еще из-под палки, да еще за три дня – сам понимаешь, какие вышли. Неважно это. Важно то, что на конкурсе я познакомилась с одной девушкой, Даша ее звали. Года на два меня старше. Она публиковалась в каких-то сборниках, не то что у нас в Омске – даже в самом Новосибирске, представляешь? Готовилась переезжать с родителями в Москву и ходить в лито уже там. И вся она была какая-то… столичная, что ли. Целеустремленная, отрезанный ломоть. В том смысле, что с этими улицами – а мы с ней с конкурса до остановки этой же дорогой шли – с этими домами, шифером, фурами, алкашами в БСМП, с этим городом у нее уже не было ничего общего. И с тобой, Тимофей Максимович, тоже.

Никита хмурится. Отчасти потому, что чувствует себя лишним. Отчасти потому, что не понимает, причем тут Белозеров. Сонечка поворачивается к парню, тепло улыбаясь.

– На самом деле, все классно, Никита. Классно, что я к тебе приехала. Классно, что мы потрахались. И уже совсем круто, что я из-за этого снова оказалась здесь, на улице имени местного поэта, которому статус и сотни тысяч тиражей не проложили дорогу прочь из Омска. Эти декорации, эта улица – они очень полезны. Они напомнили мне о том, чего я должна бежать. Прямым путем глагольной рифмы или по лесенке из строк. Ха, звучит, как начало чего-то нового. Прощай, Никита. Будь счастлив.

Она крепко обнимает парня, положив подбородок ему на плечо и тем похоронив любые шансы на прощальный поцелуй. Подъезжает автобус. Сонечка прыгает внутрь, не глядя на номер. Маршрут неважен. Главное – подальше отсюда.

Соня Дятлова. 01.03.2005

Сонечка пришла пересдавать психологию, которую безбожно завалила на первой же сессии. Экзамен проходит в третьем корпусе университета, мрачном пятиэтажном здании, со стороны напоминающем обыкновенную хрущевку. Собственно, когда-то здесь находилось общежитие. Узкие лестницы, маленькие конурки аудиторий со старыми партами, крашеными жирной эмалевой краской – все навевает тоску и желание отчитаться, получить законный трояк, накинуть пальто и, пулей пролетев мимо старухи на вахте и старика в камуфляже, никогда больше сюда не возвращаться.

Преподавательница психологии, замученная жизнью интеллигентная дама, оценивающе смотрит на нерадивую студентку, которая зимой так и не справилась с бихевиоризмом:

– Ну что, душа моя, – нехотя цедит она сквозь зубы. – Талантливая, но ленивая. Тяните ваш счастливый билет.

Сонечке достается Юнг и его влияние на развитие науки в целом. Про Юнга она знает только, что с немецкого эта фамилия переводится «молодой», а еще где-то на периферии маячит изумительно красивое слово «юнгианство». Звучит, как изощренно-декадентское занятие для литературных гостиных любимого Серебряного Века. Интересно, занимался ли Гумилев юнгианством с курсистками.

– У вас двадцать минут на подготовку, потом я вернусь и послушаю, что вы вспомнили, – с этими словами преподавательница уходит, небрежно прикрыв дверь.

Шаги удаляются по коридору, Сонечка прислушивается и достает из сумки конспекты одногруппницы, не пропустившей ни одной лекции. Все всё понимают: за пересдачи преподавателям не платят ни копейки, поэтому двоечница получает законное время, чтобы списать хотя бы на удовлетворительную оценку.

Внезапно дверь открывается, на пороге стоит невысокий, спортивного вида парень лет двадцати пяти в берцах, черных джинсах и черной рубашке с закатанными до локтя рукавами. В руке – общая для всех предметов тетрадь, свернутая в трубку по моде неуспевающих студентов, в глазах – озорной огонек любопытства.

– Привет, – говорит он красивым хрипловатым голосом. – А что ты тут делаешь?

– Психологию сдаю. У тебя тут пара?

– У меня пересдача матанализа, – с этими словами парень садится за соседнюю парту. – Как тебя зовут?

– София.

– Ага. Меня – Саймон. Ты с филфака, правильно? Я тебя там вижу иногда, на втором этаже, когда прихожу машины чинить. В ваш компьютерный класс.

Сонечка с интересом разглядывает Саймона.

– У тебя костяшки сбиты. Почему?

Саймон машинально посмотрел на свои кулаки и чуть покраснел:

– «Бойцовский клуб» читала?

– Конечно. И что?

– И все. Умному достаточно.

Повисло неловкое молчание. Сонечка вспоминает о пересдаче и шуршит страницами конспекта. Саймон – она чувствует – тоже смотрит на нее. Ей это приятно.

В аудиторию возвращается преподавательница с кружкой чая. Увидев Саймона, приподнимает брови:

– Ты откуда здесь взялся?

– Так матанализ же. Игнатьев велел ждать.

– Ладно, это ваши с ним дела. Ну что, София, она же Мудрость, как насчет поведать мне о Юнге? – она садится за стол и выжидательно глядит на студентку, изредка поднося к губам кружку; желтоватый палец с хищным когтем придерживает чайную ложечку.

Сонечка вздыхает и принимается монотонно и довольно поверхностно пересказывать то, что успела списать. Боковым зрением она замечает, что Саймона ее рассказ отчего-то очень веселит. Преподавательница, кажется, ее совершенно не слушает, а лишь укоризненно смотрит на парня. Задохнувшись от стыда и вконец сбившись к концу рассказа, Сонечка выдавливает:

– Вот, в общем, как-то так.

– Да уж, – подводит ожидаемо-печальный итог преподавательница. – Думаю, вы и сами понимаете, что подготовились так же плохо, как и в первый раз.

– Да поставь ты ей тройку, что страдать-то? – внезапно подает голос Саймон.

– Сема, я тебе что говорила? – морщинки на лице преподавательницы собираются в маску строгости.

– Мам, продолжение этого фарса не нужно ни тебе, ни ей. Ну серьезно.

Сонечка изумленно наблюдает за этой семейной сценкой. В зачетке появляется слово «удовл.» и витиеватая подпись, похожая на арабскую вязь. Смущенно поблагодарив, Сонечка хватает в охапку не по сезону легкое пальто и уходит. В коридоре ее догоняет Саймон-Сема:

– Погоди. Можно тебя спросить?

– Нельзя, – Сонечка не останавливается, не смотрит на него. – Я твоей помощи не просила.

– Какие мы гордые, – звучит ей вслед. – Ладно, я тебя найду.

Не отвечает Сонечка, бежит вниз по лестнице, прыгая через ступеньки. Сердце бьется часто. Этого Сему с его еврейской мамой, застиранной черной рубашкой и пошлым Палаником в голове она терпеть не может. А еще он ей очень понравился.

Соня Дятлова. 05.03.2005

Соня и Саймон только что пообедали в университетской столовой и теперь с наслаждением прогуливают остаток дня. Советский парк спускается к реке, здесь безлюдно и очень тихо: ни машин, ни голосов. Разве что звуки стройки долетают иногда – чуть дальше, у общежитий, возводят новый жилой микрорайон.

Соня идет молча, ей с самого утра не дает покоя покалывание в правом боку и строчка нового стихотворения, пришедшая во сне. Саймон увлеченно рассказывает о тренировках по ножевому бою, которые он проводит с друзьями в Парке Победы. Он красивый, Саймон, живой и весь будто пропитанный какой-то юношеской придурковатой удалью. Он все делает с наслаждением и полной отдачей: ест, рассказывает, поет, спорит, чинит компьютеры, вешает лапшу легковерной матери. Возможно, Соня хотела бы знать, как он трахается, но она пока не уверена в этом. Сейчас вполне достаточно славной прогулки к весенней реке.

– Летом думаю на стрельбище ходить, – сообщает Саймон. – Нож никогда не лишний, но порой, знаешь, как бывает? Его недостаточно.

– Зачем тебе пистолет? – рассеянно спрашивает Соня, только чтобы поддержать разговор.

– Ну как же. Стрелять. То есть, защищать. Себя и близких. Пожила бы ты в моем районе.

Соня пожимает плечами:

– Мне и своего хватает.

– Напрасно ты так. Все проблемы из-за такого вот равнодушия масс, – заводится Саймон. – Народ у нас очень долго терпит. И там еще в конце должно быть «да больно бьет», только вот это мы делать как раз и разучились. И получается, что те, кто наверху, давно уже поверили в свою безнаказанность. Но это ничего. Ничего. Пусть теряют бдительность. Скоро все увидят, что в России есть люди, которым не плевать. И таких людей много.

– У тебя сейчас лицо глупое очень, – сдержанно замечает Соня. – Почему такие, как ты, всегда выбирают насилие?

– Потому что на удар отвечают ударом, – мрачно отвечает Саймон. – Не согласна?

Он ревниво, с вызовом, смотрит на Соню. Та не отвечает, молча проходит вперед, беззвучно шевелит губами.

– Ну, что молчишь?

– Придет вода, – говорит Соня, оборачиваясь.

– Что?..

– Чего б не жить дypакам, чего б жалеть по утрам.

– Это твои стихи?