Перемены вне времени

Нет. Вслух я сказал другое.

Такой-Растакой поворачивается к Богдану Давыдовичу.

Такой-Растакой:

- Ах, Богдан Давыдович, я так и предполагал, что занимаетесь Вы раскапыванием архивов не ради светлой памяти и чистоты совести.

Такой-Растакой поворачивает лицо к Ирине Аркадиевне.

Такой-Растакой:

- Нет. Вслух я сказал другое.

Такой-Растакой поворачивается к Богдану Давыдовичу.

Такой-Растакой:

- Ах, Богдан Давыдович, и чем же я могу помочь Вам, славному труженику бывшего советского института, а ныне славному работнику крупнохолдингового объединения? Я, бедный журналюга, который перебивается с заметки о праздничной демонстрации в областном центре, на заметку о родах сторожевой суки на местной стройке?

Богдан Давыдович протягивает руку, прикасается пальцами к руке Такого-Растакого.

Богдан Давыдович:

- Вы, Такой-Растакой, думаете так, как меня устраивает и, как я уже упоминал, пишите в нужном стиле. У Вас есть талант, есть опыт, хватка и корочки профессионального журналиста.

Богдан Давыдович расстёгивает молнию на своей куртке.

Богдан Давыдович:

- Деньги не проблема.

Богдан Давыдович лезет во внутренней карман своей куртки, достаёт пачку долларов, отсчитывает несколько бумажек, оставшиеся бумажки засовывает во внутренний карман куртки.

Богдан Давыдович протягивает Такому-Растакому бумажки.

Богдан-Давыдович:

- Аванс.

Такой-Растакой, выдержав паузу, неспеша протягивает руку, берёт бумажки.

Такой-Растакой пальцами раздвигает бумажки, подсчитывает количество бумажек.

Такой-Растакой поверх бумажек смотрит в глаза Богдану Давидовичу.

Богдан Давыдович:

- Запишите мне Ваш имайл. Я пришлю Вам мою просьбу.

Такой-Растакой протягивает руку к столу Ирины Аркадиевны, берёт из пачки листок, кладёт перед собой на поручень, перехватывает бумажки в другую руку, достаёт ручку, записывает свой имайл.

Такой-Растакой:

- Ах, Богдан Давыдович, приятно встретить человека, доверяющего людям.

Богдан Давыдович помолчал, смотрит на Такого-Растакого, хлопает глазами.

Богдан Давыдович берёт бумажку с записанным имайлом, суёт во внутренний карман куртки, застёгивает молнию, поворачивается к Ирине Аркадиевне.

Богдан Давыдович:

- Спасибо, душенька, давайте.

Ирина Аркадиевна держит телефон двумя руками, выпучив глаза, приоткрыв рот.

Ирина Аркадиевна Секретарша поднимает руки, в которых держит побелевшими наманикюренными пальчиками дорогой телефон.

Богдан Давыдович вынимает телефон из рук Ирины Аркадиевны, быстро просматривает запись, улыбается.

Богдан Давыдович:

- Ах, Такой-Растакой. Спасибо Вам за Ваше согласие поработать ради памяти моего прадедушки.

Богдан Давыдович берёт с поручня шапку, приподнимает шапку, обводит взглядом Ирину Аркадиевну и Такого-Растакого, кланяется.

Богдан Давыдович:

- До свидания, господа. Спасибо за тёплый приём.

Богдан Давыдович надевает шапку, выходит из редакции.

Ирина Аркадиевна смотрит вслед Богдану Давыдовичу выпученными глазами, приоткрыв рот.

Ирина Аркадиевна:

- До свидания, Богдан Давыдович.

Лампы в советской пятирожковой люстре заливают редакцию жёлтым светом, в оконном стекле отражается помещение редакции.

Жёлтые искры окон проезжающей электрички сверкают между заснеженными ветвями деревьев.

Ирина Аркадиевна сидит нога на ногу, раскачивает ногой, положила подбородок на сплетённые пальцы.

Такой-Растакой засовывает деньги в карман джинсов, тянется через поручень, осторожно и нежно берёт руку Ирины Аркадиевны за тонкие, розовые пальцы, тянет к себе.

Ирина Аркадиевна расплетает пальцы.

Такой-Растакой:

- Всё закончилось.

Такой-Растакой смотрит в глаза Ирины Аркадиевны поверх её руки.

Такой-Растакой:

- Мир наполнен тайнами. Это банальность. Поэтому таким, как Вы, ласточка, …

Такой-Растакой целует палец Ирины Аркадиевны в наманикюренный ноготок.

Такой-Растакой:

- … приходится бороться или погибнуть, перелетая через безконечный океан молчаливых тайн.

Такой-Растакой целует второй палец Ирины Аркадиевны в наманикюренный ноготок.

Такой-Растакой:

- Поэтому и прощаем мы Вам некоторые слабости и капризы.

Ирина Аркадиевна краснеет, опускает повлажневшие глаза, вынимает свои пальцы из руки Такого-Растакого.

Ирина Аркадиевна крутит на груди в пальцах пуговичку блузки.

Ирина Аркадиевна произносит тихим, томным голосом:

- Мне назначено.

Такой-Растакой кивает в сторону стола Баса.

Ирина Аркадиевна:

- Вы его не знаете.

Такой-Растакой встаёт перед балюстрадой, втыкает в поручень кулаки.

Искры окон электрически несутся вдали, мелькают сквозь заснеженные ветви деревьев.

Такой-Растакой:

- Как Вы нежно безпощадны в своей наивной безопасности! Но, когда-нибудь, я обязательно вдохну запах Вашей закалённой кожи.

Ирина Аркадиевна не поднимает глаз, краснеет до самой груди, раскачивает ногой, шевелит мышкой, выключает компьютер.

Такой-Растакой застёгивает куртку.

Такой-Растакой:

- Он придёт в редакцию?

Ирина Аркадиевна сверкает влажными глазами:

- Нет. Мы идём в кафе.

Такой-Растакой:

- Тогда одевайтесь. Я провожу Вас до автобусной остановки.

Тёмно-фиолетовое, бездонное, чистое ночное небо над Долгопрудным сверкает звездами.

Огромные сугробы навалены перед подъездом пятиэтажного дома.

Огромные снежные шапки лежат на ветвях деревьев и на крышах автомобилей.

Детишки вопят на детской площадке.

Дворник тюкает ломом по утоптанному снегу около соседнего подъезда.

Тук, тук, тук.

Снег рассыпает искрами свет уличных фонарей.

Древняя, деревянная дверь подъезда, покрашенная десяток раз толстым слоем разноцветных масленых красок, потерявшая решётку от верхнего стекла и стекло за решёткой нижней части, плавно распахнулась.

Ирина Аркадиевна и Такой-Растакой выходят из подъезда дома.

Ирина Аркадиевна прижимается к Такому-Растакому, держит Такого-Растакого под руку.

Ирина Аркадиевна и Такой-Растакой идут по тротуару по двору пятиэтажного дома.

Бездонное, чистое, звёздное, тёмно-фиолетовое небо, удерживаемое одним голым светом уличных фонарей, неслышно, неосязаемо прижимается к парку культуры и отдыха, расположенному на противоположной стороне улицы.

Ирина Аркадиевна и Такой-Растакой, открытые всем ветрам и звёздным светам, открытые свету фар автомобилей, проезжающих мимо автобусной остановки.

Такой-Растакой обнимает Ирину Аркадиевну, прижимает её к себе.

Ирина Аркадиевна прижимается грудью к Такому-Растакому, аккуратно положила руки в перчатках на бока Такого-Растакого, смотрит снизу-вверх в лицо Такого-Растакого.

Ирина Аркадиевна о чём-то рассказывает.

Такой-Растакой смотрит в глаза Ирины Аркадиевны, внимательно слушает её рассказ.

Это зима. Конечно, это всё из-за зимы.

Расстояние от остановки к дому Такого Растакого не изменяется и одинаково в любое время года.

Но зимой это расстояние удивительным образом увеличивается, летом сокращается.

Чистое, ледяное, безконечное небо, не остановленное тёплым воздухом, прижимается к голой земле, к голым ветвям и растворённым в себе звёздным светом продлевает вдох всех, прогуливающихся по парку культуры и отдыха.

О, Благородный Заруен!

Это зима. Конечно, зима.

Дворник тюкает ломом по утоптанному снегу. Силуэт дворника стоит посреди тротуара между вторым и третьим подъездом.

Тук, тук, тук.

Это зима.

Зимой по Каналу гоняют на снегокатах даже поздними вечерами. На Канале нет освещения. Только чистое, ледяное, бездонное, звёздное небо.

Только Дикий Афал Ваир.

Только Быстрый Друен.

Жёлтый свет уличных фонарей растворяет в темноте ветви деревьев, оставляет снеговые шапки.

Тени от фигур Ирины Аркадиевны и Такого-Растакого четверятся.

Дворник толкает снег лопатой перед собой.

Жз, жз, жз.

Ирина Аркадиевна прижимается к Такому-Растакому, держит его под руку.

Дворник бросает снег на сугроб.

Шшшссц.

Ирина Аркадиевна и Такой-Растакой проходят мимо дворника.

Дворник тюкает ломом по утоптанному снегу.

Тук, тук, тук.

Ирина Аркадиевна и Такой-Растакой входят в подъезд девятиэтажного дома, в котором живёт Такой-Растакой.

Голая электрическая стоваттная лапочка над подъездной дверью.

Дворник убирает снег во дворе дома.

Тук, тук, тук. Жз, жз, жз. Шшшссц. Тук, тук, тук.

Это зима.

Оттепель среди зимы отдаляет небо от земли, оставляет лёгкое чувство преждевременной радости.

Чистые капли, падающие с крыши производственного корпуса быстрой очередью, вспыхивают белыми звёздами в лучах ясного, белого, зимнего Солнца.

Густая жижа из грязи и снега шлёпает под ногами, меняет следы со скоростью ног, наступающих на грязную жижу.

Солнечные блики вспыхивают яркими пятнами на сгибах упаковочной плёнки.

Столяра выносят из цеха упакованные детали прихожей и детали лестницы, складывают детали в кузов «Газели», стоящей перед распахнутыми воротами производственного цеха.

Такой-Растакой выносит детали вместе со столярами.

На втором этаже производственного здания, в жестяночном цеху, жестянщик бьёт молотком по детали, словно по металлической плите.

Тук, тук, тук.

Столбы стоят вдоль шоссе, не сходя с места наезжают из далека, увеличивая собственную скорость, мелькнут в окне автомобильной дверцы, и летят вдаль, уменьшаются до полного исчезновения в зеркале заднего обзора.

И ничего не меняется, ни столбы, не зеркало заднего обзора.

Солнце в небе, слева, греет плечо водителя «Газели».

Николай, напарник Такого-Растакого, мужчина лет пятидесяти, щуплый, среднего роста, белобрысый, с большой, лысой головой на тонкой шее, сидит между Таким-Растаким и водителем, курит, стряхивает пепел в кулёк из бумаги.

Табачный дым клубиться, исчезает в тенях, сияет сизыми разводами в солнечных лучах, пыль сияет искрами в глубине сизых волн.

Чёрная сумка на коленях Такого-Растакого.

Чёрная сумка на коленях Николая.

Так просто. Дотронуться до Солнца ладонью, погладить его бархатный бок, бухнуться в Солнечную сердцевину, а потом улететь, куда глаза глядят, упрямым фотоном. То ли навстречу со звёздами, то ли от них. Удариться в неосязаемый предел безконечной Вселенной.

Процессы, обезпечивающие статичное состояние разных Вселенских постоянных, одни и те же.

Разные процессы обезпечивают одни и те же Вселенские постоянные.

Спортсмены во время тренировки работают с пространством потенциальной энергии, создают в пространстве потенциальной энергии осмысленное, направленное движение, выводящее объект из зоны комфорта, из квантовой ямы.

Во время отдыха, пространство потенциальной энергии возвращает спортсмену созданные смыслы, окружая спортсмена квантовой ямой, то есть, зоной комфорта, наполненную обертонами, некоторыми образами, квантовую яму, недоступную для внешнего воздействия.

Когда мы употребляем алкоголь, то есть воздействуем на зону комфорта, на личную квантовую яму направленным импульсом, исключающим смыслы, обертона и излишние образы, на следующий день мы получаем от пространства потенциальной энергии ответку, лишённую всякого смысла.

То есть, употребление алкоголя безсмысленно изначально.

Но так приятно.

Бушь? Водовка горькая, но такая сладкая…

Николай держал перед Таким-Растаким складной стаканчик, налитый до краёв.

Такой-Растакой:

- Завтра статью сдавать.

Николай:

- Как хошь. Безымянное отвергает пространства, наполненные смыслом. Водилов, для тебя в магазине.

Водитель:

- Возвращаться будем, тормозну у магазина.

Николай:

- Чтобы у нас всё было, а нам за это ничего не было.

Воздух вокруг Планеты один и тот же, но такой разный.

В городе воздух один, за городом воздух другой.

Николай вдыхает все грудью, тащит из кузова деталь лестницы, обёрнутую упаковочной плёнкой, сверкающей в солнечных лучах.

Такой-Растакой аккуратно вытаскивает из кузова деталь лестницы, кладёт на плечо, поднимается по ступеням ко входным дверям загородного особняка.

Водитель «Газели» стоит в кузове, подаёт детали.

Звук глухих, коротких ударов доносится из дома.

Тук, тук, тук.

Такой-Растакой идёт по прихожей пригородного особняка, деталь от деревянной лестницы в руках Такого-Растакого.

Звук коротких, глухих ударов слышен в доме.

Тук, тук, тук.

Такой-Растакой бережно кладёт деталь на штабель из деталей, проходит за угол прихожей.

Плиточник сидит на корточках в туалете, бьёт по стене молотком.

Тук, тук, тук.

Такой-Растакой:

- Братан, удобства, где здесь?

Плиточник оглядывается, неопределённо тычет пальцем в стену.

Плиточник:

- Там. Синяя кабинка.

Такой-Растакой идёт по прихожей, выходит из прихожей на улицу.

Такой-Растакой спускается с крыльца дома, идёт вдоль фасада, поворачивает за угол дома.

Глухие, короткие удары слышны во дворе пригородного особняка.

Тук, тук, тук.

Николай у кузова «Газели», привязывает к кузову угол тента, бросает концы верёвки.

Николай кричит:

- Водилов! Проснись! Поехали!

Николай идёт к кабине «Газели», садится в кабину.

Глухие, короткие удары слышны во дворе пригородного особняка.

Тук, тук, тук.

Водитель, Николай, Такой-Растакой в кабине «Газели».

Чёрная сумка на коленях Такого-Растакого.

Чёрная сумка на коленях Николая.

Такой-Растакой смотрит в окно.

Загородный особняк удаляется в зеркале заднего обзора.

Зима. Зима. Мороз при приближении весны ослабевает. Звук при удалении источника звука, затихает. Особняк при удалении от особняка уменьшается в размерах. Что изменяется внутри предмета при удалении наблюдателя от предмета.

Зеркало заднего обзора то же. Солнце то же. Воздух тот же. Размеры особняка уменьшились, следовательно, плотность внутри особняка должна увеличиваться.

Если плотность объекта остаётся постоянной, что изменяется в пространстве между наблюдателем и объектом.

Возможно, что в процессах, поддерживающих вселенские постоянные в статичном состоянии, отсутствует время. Внутри постоянных процессов отсутствует время. Но процессы существуют, как последовательность действий.

Любой из нас может составить список постоянных действий, производимых внутри обычных, бытовых процессов каждым и нас.

Зима. Конечно зима. Но чем тогда объяснить, что на древней Русской равнине, все рода и племена, весь народ поголовно, все были вегетарианцами и падали в обморок от запаха вареного и жареного мяса?

Зима, конечно. Зима освобождает пространство от причин, зима замораживает стремления, останавливает мысли, делает пространство невидимым.

Поэтому праздники заключают в пространства без окон, без надежды, под высокую, чистую снаружи, тёмно-коричневую изнутри лобную кость, в пространство, из которого придётся выбираться ценой страданий и молитвенных песнопений, маскирующих досаду от очередной потери.

Придорожные столбы беззвучно проносятся навстречу, мимо «Газели».

Встречные автомобили пролетают в гулким, шелестящим воем.

Гугугжужужуушшшщщщссс.

Попутные автомобили подвывают.

Гууугууугууужьжьжьщьщь.

Николай курит, стряхивает пепел в бумажный кулёк.

Табачный дым пластами висит в кабине, разлетается клубами при любом движении.

Пыль искрами вспыхивает в солнечных лучах.

«Газель» проезжает мимо поворота на Долгопрудненское шоссе.

Такой-Растакой:

- Останови, я здесь выйду.

Водитель останавливает автомобиль.

Такой-Растакой жмёт руку Водителю.

Такой-Растакой жмёт руку Николаю.

Такой-Растакой:

- Пока. Всем добра.

Дом, в котором живёт Такой-Растакой, появляется в пространстве по-разному, если подходит к нему по разным дорогам.

Если подходить по Спортивной, дом появляется из-за девятиэтажек сразу всем северным фасадом, заросшим деревьями.

Апельсиновое небо отражалось в окнах северного фасада.

Если подходить к дому по Новому проспекту, дом робко проклёвывается углом западного торца, робко тыкается углом крыши в небо, постепенно расталкивает окружающие новостройки обветренным, пыльным, выгоревшим западным торцом.

Детские крики звенят во дворе.

Тарахтение снегокатов доносится с Канала.

Над Шереметьево крохотный краешек закатывающегося Солнца.

Воробьи орут во всю глотку, прыгают внутри густой, голой кроны древней вишни, растущей в палисаднике.

Пчсс, пчсс, пчсс.

Такой-Растакой поворачивает за угол дома, идёт по двору своего дома. На плече Такого-Растакого висит сумка.

Во дворе дома, рядом с подъездом Такого-Растакого, сосед Такого-Растакого, накачивает ножным насосом колесо «Газ-31».

Пчсс, пчсс, пчсс.

Такой-Растакой:

- Здорово, Серёга.

Серёга жмёт руку, не переставая накачивать колесо.

Пчсс, пчсс, пчсс.

Серёга:

- Здорово, Такой-Растакой.

Такой-Растакой:

- Как твой проходимец?

Серёга кладёт руку на крышу автомобиля.

Серёга:

- Я ему пролудил днище. Он теперь вечный.

Серёга нажимает ногой на педаль насоса.

Пчсс, пчсс, пчсс.

Такой-Растакой:

- Передавай привет родным.

Серёга:

- Давай.

Такой-Растакой входит в подъезд.

Пчсс, пчсс, пчсс.

Серёга накачивает колесо автомобиля, давит ногой на рычаг насоса.

Пчсс, пчсс, пчсс.

Такой-Растакой распахнул двери квартиры, включил электрический свет.

Голая лампа вспыхнула над входной дверью.

Такой-Растакой бросил сумку на галошницу, куртку повесил на вешалку, ботинки скинул в углу.

Такой-Растакой свитер повесил на спинку одного стула, джинсы и майку повесил на свитер.

Такой-Растакой снял со второго стула домашние джинсы, надел, снял домашнюю рубашку, надел.

Голый балконный поручень в окне.

Голые фасады новостроек в окне.

Голое, темнеющее небо в окне.

Такой-Растакой свет в комнате не включил и уличный воздух не отбрасывал в квартиру то, что наполнено людским смыслом.

Свет в комнате Такой-Растакой включил значительно позже, когда над верхушками деревьев за Каналом исчезла белесая полоса.

Такой-Растакой, поливающий пальму отразился в оконном стекле.

Такой-Растакой, поливающий ростки деревьев отразился в оконном стекле.

Такой-Растакой, сидящий за письменным столом, за включённым компьютером, отразился в оконном стекле.

Такой-Растакой отправил Басу статью.

Перед Таким-Растаким лист бумаги.

Такс на листе бумаги:

«Хомин Аввакум Богданович. «Подмосковный Отшельник». Издание типографии Мытищинской мануфактуры. Тысяча девятьсот двенадцатый год».

Такой-Растакой смотрит в лист бумаги, «забивает» в поисковик имя автора брошюры.

По имени автора поисковик выдал данные по фамилии Хомин, но не одного Аввакума Богдановича.

Такой-Растакой «забивает» в поисковик название брошюры.

Поисковик выдаёт всякую ерунду.

Такой-Растакой сидящий за кухонным столом, ужинавший кашей с творогом отразился в оконном стекле.

Такой-Растакой прислушивается.

Бамбуковые ветра громким стуком приветствуют ночной, ледяной ветер.

Такой-Растакой встаёт, подходит к кухонному окну.

Сквозь отражение в оконном стекле Такого-Растакого виден двор дома.

Деревья раскачиваются под ветром, гремят заледеневшими ветвями, словно бусами.

Зима... Конечно… Зима…

Зима, вдруг, отворачивается от людей, пропуская несколько тёплых дней, чтобы ожили божьи коровки, спрятавшиеся между подоконником и рамой. Зима уходит за моря, оставляет клочья своего мяса на вершинах гор. Зима возвращается, засыпает подоконник мёртвыми плодовыми мушками, между которыми ползают ожившими раковинами обманувшиеся, безтолковые божьи коровки.

Летом здесь, на подоконнике, стояла пальма. Три острых длинных листа.

А теперь Друен. А теперь Заруен. А теперь Афал Ваир.

Не обещать ничего, как пальма, которая не выбирала, но осталась свободной. Не обещать ничего тем, кто не знает свободной земли, не обещать ничего тем, кто в свободной земле.

Зимой ветер сбрасывает кожу, трётся о голые ветви деревьев, о стены домов. Сухие чешуи облаков прижимаются к земле, стараются сохранить остатки отданного ветру тепла.

Водные растворы солей кристаллизуются с разной скоростью. Отделяясь друг от друга, растворы анатомируют раствор. Промежуток времени между началом кристаллизации можно замерить с помощью специального прибора.

Сквозь городские дворы, словно сквозь сад искусственных камней, проталкиваются скользкой пеленой душные тени.

Тени превращаются в чёрные фигуры неизвестных существ.

Вдруг, Синий луч, словно плётка, бьёт по предметам, мечется по ночной комнате.

Письменный стол. На столешнице письменного стола горшок с пальмой, компьютер.

Книжный шкаф, кровать.

Такой-Растакой лежит на кровати, спит, руки лежат поверх одеяла.

Синий луч мечется по комнате, шарит по книжному шкафу, по стене над кроватью.

Синий луч находит Такого-Растакого, ощупывает одеяло.

Синий луч утыкается в лоб Такого-Растакого.

Такой-Растакой распрямляется в кровати, словно у него свело все мышцы.

Такой-Растакой раскрывает рот, закрывает рот, изо всей силы сжимает челюсти.

Изумрудная сеть проявляется сквозь одеяло, проявляет фигуру Такого-Растакого, покрывает голову, руки Такого-Растакого.

Чёрные фигуры столпились вокруг кровати, тянут то, что считается руками к одеялу, скребут по одеялу тем, что считается когтями, тянут к себе мерцающую изумрудом, густую сеть, ярко-зелёный, искрящейся абрис тела.

Тени шепчут непонятно.

Чёрные фигуры вынимают изумрудную сеть из одеяла, несут к окну изумрудную сеть, повторяющую форму тела Такого-Растакого.

Сеть сжимается в изумрудный клубок.

Тени сливаются в руку с чёрными, узловатыми пальцами с длинными ногтями.

Чёрная рука с длинными ногтями на узловатых пальцах медленно сжимает тёплый изумрудный комок, окутанный изумрудной дымкой.

Отвратительный голос:

- Ха-ха-ха!

Сквозь отвратительный смех, невнятный, непонятный шёпот, сквозь шорох, пробивается звук звонких ударов по металлическому листу.

Пчсс, пчсс, пчсс.

Шшшссц.

Пчсс, пчсс, пчсс.

Шшшссц.

Голос африканской девушки взывает, заглушаемый отвратительным смехом, шепотами, шорохом, звуками ударов.

Голос африканской девушки:

- О, Быстрый Друен! О, Благородный Заруен! О, Дикий Афал Ваир!

Фигура Колдуна проявляется сквозь мглу.

Фигура Колдуна заполняет всю комнату.

Фигура Колдуна уменьшается.

Фигура Колдуна уменьшается до высоты окна.

Африканские джунгли отражаются в оконном стекле.

Фигура Колдуна отражается в оконном стекле.

Сквозь отражения в оконном стекле виден ночной двор.