
Полная версия:
Как ставить девушек. Записки сутенера
— Григорий участковыми не занимается, — сказала Катя, когда я как-то спросил ее об этом между делом. — У Григория свои люди, повыше. А квартира ваша, значит, и участковый у нее ваш.
Я кивнул, как кивают на инструктаже по технике безопасности, и благополучно забыл.
В конце ноября Женя позвонила мне среди дня и сказала, что у «Профсоюзной» участковый. Сказала она это тем же ровным голосом, каким отказывала пьяным, и я не сразу понял, что случилось, а когда понял, схватил куртку. Потом вспомнил Катино «без нужды не ездите» и повесил куртку обратно. Подробности я узнал вечером от Оксаны.
Участковый был новый. Старый, по словам бабушек у подъезда, показывался раз в год, перед выборами, а в ноябре ушел на пенсию. Этому было лет двадцать с небольшим: новенькая форма, красные от мороза уши и черная папка из кожзаменителя, которую он держал перед собой обеими руками, как щит. Пришел он по жалобе соседки за стенкой, той самой, про которую Оксана в первый же день сказала мне, что главное, чтобы она не стучала по батарее. Соседка не стучала, она написала заявление. В нем она жаловалась на шум в квартире и постоянный стук кровати. «Сексодром» в квартире в самом деле был старый и раздолбанный, но менять я его не собирался: расходы на мебель не входили в мою ведомость.
Клиент, к счастью, ушел минут за десять до этого. Дверь открыла Оксана, в халате и, по ее собственным словам, «как теща». Стас, как и полагалось по схеме, зашел к подругам попить чаю и все время, пока участковый был в квартире, простоял в ванной, где Ира мыла голову, будто караулил. Участковый попросил документы. Ирин паспорт с подмосковной пропиской он пролистал и вернул, а над Оксаниным, украинским, сидел долго, потом так же долго изучал ее регистрацию, которую Гришины люди, как выяснилось, покупали в переходе, и все переписывал в блокнот. В комнату он заглянул один раз, увидел мой торшер, зеркало напротив дивана и стопку свежих полотенец, покраснел и больше туда не смотрел.
— Зеркало твое ему понравилось, — сказала Оксана. — Уши аж бордовые стали.
Уходя, он произнес фразу, которую Оксана передала мне дословно, потому что, по ее словам, он ее явно репетировал перед подъездом:
— На моей территории борделей не будет. Даю вам неделю.
Внизу он еще задержался у лавочки, и бабушки, как потом рассказала Оксана, встали за нее стеной. Оксаночка каждое утро спрашивает про давление, муж у нее в командировках, к ней подруга приезжает, а соседка за стенкой пишет на всех подряд, на прошлых жильцов тоже писала, будто они музыку крутят, а теперь пишет, будто мужики ходят. Так у меня появилось алиби, о котором я не просил: самая вежливая девушка в доме. Стас на мой вопрос, как все прошло, ответил «нормально», и я понял, что для него это значит одно: никого не забрали.
С Катей мы встретились на следующий день в кофейне на Ленинском. Она заказала чай и, пока я рассказывал, ни разу к нему не притронулась.
— Не съезжайте, — сказала она. — Съехать всегда успеете, а залог пропадет. Новенькие все так начинают.
— Он дал неделю.
— Он сказал то, чему его учили. Первую неделю он честный, вторую думает, а на третью придет сам. Денег ему ни в коем случае не предлагайте. Предложите честному, и он вас оформит, просто чтобы доказать самому себе, что он честный. Дайте ему побыть честным две недели, это недорого.
— А потом?
— А потом он назовет сумму. Десять-пятнадцать в месяц, больше не давайте, а то решит, что у вас там лаборатория. Оксане сделаем новую регистрацию, настоящую. Дурак платит дважды.
— Это за Гришин счет?
Катя посмотрела на меня так, как, наверное, смотрела когда-то на клиентов, которые просили скидку за то, что они «девственники».
— Регистрация за его счет, девушка его. А участковый ваш. Доля Григория от этого не меняется.
Неделю я прожил как на вокзале. Женя отправляла к Оксане и Ире только тех, кого знала по голосу, выручка у «Профсоюзной» упала вдвое, и Оксана по телефону жаловалась, что так она скоро разучится работать. Ночами я не спал и думал не о Грише и не о статье, а почему-то о том, что участковый всего на несколько лет старше Димы. Я представлял, как Дима, пойди он не на мехмат, а в школу милиции, стоял бы в чужой прихожей с красными ушами и переписывал паспорт девушки в халате, и мне становилось его жалко, как жалко было бы сына. Жалость эта мне ничего не стоила, а беспокоило меня на самом деле другое: сколько он попросит.
Неделя прошла, а участковый не пришел. Пришел он на тринадцатый день, проверил паспорта, на этот раз быстро, и, уже стоя в дверях, попросил Оксану передать «старшему», чтобы тот ему позвонил. Номер он оставил на листке, вырванном из того же блокнота. Старшим меня до этого не называл никто, даже в стройбате.
Позвонил я из таксофона у дома, по карточке, чувствуя себя героем того же шпионского детектива, что и в баре у Гриши, только без пива. Участковый говорил отрывисто и деловито, как человек, который заранее написал разговор на бумажке, и предложил встретиться в «Макдоналдсе» недалеко от его опорного пункта. «В „Макдоналдсе“ за котлеты не сажают», — вспомнил я и решил, что это хороший знак.
Пришел он в штатском, в куртке не по сезону, и уши у него были такие же красные, как в Оксанином рассказе. Чизбургер и колу он купил себе сам и, когда я предложил заплатить, отказался так поспешно, будто я предлагал ему что-то совсем другое.
— Рябцев, — представился он. — Антон.
Он был из Ельца, после армии окончил школу милиции, жил в общежитии и, как я понял из пары оговорок, посылал часть зарплаты матери. Минут десять он рассказывал мне, что пошел в милицию не за этим, что на участке у него восемь тысяч человек и что опергруппу он может привести хоть завтра. Я кивал и молчал. В девяностые я договаривался с людьми пострашнее и научился у них одному: когда человек долго объясняет, почему он не возьмет, надо дать ему договорить.
— Жалоба — это когда пишут, — сказал он наконец, глядя не на меня, а в стакан с колой. — А если не пишут, то и жалобы нет. Соседке что нужно? Чтобы мужики на лестнице не курили, в двери не путались и ночью было тихо. Сделаете?
— Сделаем.
— И мне надо раз в месяц проверять квартиру. Паспортный режим. — Он опять покраснел, и я понял, что о сумме он думал дольше, чем о фразе про бордели. — Пятнадцать.
— Десять, — сказал я, как учила Катя.
Он посмотрел на меня почти с обидой, будто я торговался не за его услуги, а за его честность.
— Двенадцать. И проверять буду сам.
Что он имел в виду под этим «сам», я понял позже.
Он подвинул ко мне свою папку и раскрыл ее, не глядя. Я положил конверт между бланками объяснений и чьим-то заявлением, может быть, как раз соседкиным. Деньги не из рук, учила Катя, и я соблюл ее правило в точности, только теперь в обратную сторону.
Прошло ровно две недели, как Катя и обещала. Честный молодой человек, который репетировал перед подъездом «борделей не будет», за две недели стал своим и, по-моему, сам так и не заметил, в какой день это случилось.
Уже прощаясь, он вдруг спросил, правда ли я фотограф: Оксана, видимо, проболталась. Мать в Ельце давно просила у него фотографию в форме, а у него была только одна, три на четыре, из личного дела, «как в розыске». Я сказал, чтобы приходил в субботу.
В субботу он пришел ко мне на Новый Арбат в парадной форме, и консьержка, которая давно перестала здороваться и со мной, и с моими девушками, впервые за много лет поздоровалась с нами обоими. В студии он огляделся: свет, штатив, кровать под белыми простынями, на которой месяц назад сидели все мои кандидатки.
— А кто у вас тут обычно снимается?
— Невесты, — сказал я. — Выпускники. Теперь вот милиция.
Стоял он перед камерой как на плацу, и первые кадры вышли такими, какие вешают на доску почета. Тогда я попросил его представить, как мать в Ельце достает из почтового ящика конверт и открывает его прямо на лестнице, потому что не может дотерпеть до квартиры. Он улыбнулся, и это был кадр. Я напечатал ему большой портрет, тридцать на сорок, и несколько маленьких, чтобы носить в бумажнике.
Он долго смотрел на большой, держа его за края, чтобы не оставить пальцев.
— Сколько я вам должен?
— Нисколько.
Он нахмурился, как в «Макдоналдсе», когда я торговался.
— Тогда я вам должен, — сказал он серьезно, так, как говорят люди, которые потом помнят.
Я пропустил это мимо ушей, как пропускал тогда многое. Зачем я это сделал, я и сейчас не знаю точно. Может быть, мне хотелось хоть кому-то сделать хорошую фотографию бесплатно, как в старые времена. А может быть, я уже понимал, что своего человека в погонах надо кормить не только деньгами. Женя сказала бы, что это одно и то же.
Через три дня он пришел к Оксане проверять паспортный режим. Пришел в форме, проверял ровно час, ушел, вежливо попрощался с бабушками у подъезда и, разумеется, не заплатил. Оксана позвонила мне в тот же вечер.
— Он не прибегал, Саша, — сказала она, когда я спросил, что случилось. — Он пришел спокойно, по графику. Проверил режим, подробно. А мне за час кто заплатит, власть или ты?
Платить пришлось мне. Свою половину часа Оксана получила из кучки «на квартиры и рекламу», и так «сам» превратилось в статью расходов. Потом я узнал, что участковые обычно берут деньгами, а не натурой, и что мой в этом смысле был редким случаем.
Тут три мои кучки на кухонном столе и перестали справляться. Гришина доля шла каждую неделю, как договорились, а Женины пять процентов — с выручки, за квартиры платили раз в месяц, за рекламу как придется, а долги девушек я до сих пор записывал на обороте квитанций за свет и терял половину квитанций. Теперь к этому прибавились двенадцать тысяч в месяц и Оксанин час, и в голове все это уже не помещалось. На другой день я купил в киоске у метро общую тетрадь в клетку, девяносто шесть листов, в синей клеенчатой обложке, точно такую, в какой когда-то писал конспекты в медицинском, и вечером разлиновал ее, как бухгалтер.
Конспирацию я придумал не хуже, чем с листками. Гриша у меня назывался «арендой», потому что вывеска все-таки была его. Женя стала «связью», квартиры — буквами «П» и «К», девушки — первыми буквами имен, а участковый — «коммуналкой», как свет и газ: платишь каждый месяц и не думаешь, за что. Первая запись в тетради выглядела так: «Декабрь. Коммуналка — 12 000. О. — 1300 (коммуналка)». Я смотрел на нее и был собой доволен.
Паспортные данные девушек я сжег, потому что так велела Катя, а тетрадь завел сам, без чьих-либо советов, и гордился ею: в ней был порядок, а порядок я любил еще со времен обналички, когда без него можно было остаться не только без денег. Кате я про тетрадь не рассказывал, а она не спрашивала.
Глава 8. Любимка
— Девушка, почему ваши услуги на ночь стоят так дешево? — Храплю.
Слово «любимка» я впервые услышал от Жени и сначала решил, что так девушки называют любимых клиентов.
— Любимый клиент — это пост, — поправила меня Женя. — Он платит. А любимка — это тот, кому платит она.
В первой книге я писал, что проститутки, зарабатывая неплохо, вечно сидят без денег, потому что непременно заведут себе любимку, который тянет из них деньги лучше породистого пса. Писал я это со стороны и посмеиваясь. Теперь любимка завелся и у нас, точнее, не у меня, а у Алины, но платить за него в итоге пришлось мне.
Сначала у нас влюблялись клиенты. В Жениной тетрадке с котятами для них со временем появилась отдельная пометка, сердечко, и к декабрю сердечек набралось около десятка. Влюбленные звонили не для того, чтобы приехать, а чтобы поговорить, спрашивали, как «она» себя чувствует, просили передать привет и обижались, если «она» была занята. Один каждый раз, приезжая к Оксане, звал ее замуж, а уходя, просил скидку как будущему родственнику. Другой, ходок со стажем, написал на сексболталке отчет об Ангелине, поставил ей все пятерки и в конце попросил остальных к ней не ездить, потому что она теперь его. Ходоки поняли это по-своему, и неделю Ангелине звонили так, что Женя не успевала записывать.
— Влюбленный клиент — хороший клиент, — объяснила мне Женя. — Пока влюблен, ездит. Плохо, когда влюбляется девочка.
Алина изменилась в конце ноября, и первой это заметила Таня, а не я. Алина начала улыбаться без причины, носить телефон с собой даже в ванную, хотя во время работы брать его было нельзя, и однажды попросила у меня аванс: у мамы в поселке что-то с сердцем, нужны лекарства. Я дал двенадцать тысяч и записал их, как всегда, на обороте квитанции за свет. Через неделю она попросила еще восемь, на этот раз на брата, и я опять дал, потому что прощать долги было моим третьим принципом, а давать в долг подразумевалось само собой.
— Мама у нее здорова, — сказала мне Таня по телефону. — У нее любимка завелся.
Знала Таня, как всегда, больше всех. Звали его Денис, было ему лет двадцать пять, и в первый раз он пришел в ноябре, как все, на фотографию «подружек», то есть к тем самым веселым, и попал на Алину. Через неделю пришел опять, уже к ней, потом еще раз, а на четвертый пришел с розами и без денег. Он продавал кондиционеры, которые в декабре кризисного года никому были не нужны, и его как раз сократили.
В паспорте Алина была Марией, а Алиной ее назвали еще на точке, где Маш было слишком много. Паспорт я видел, но имя из него забыл в тот же вечер, потому что для меня, как и для клиентов, она была Алиной из анкеты. Денис спросил, как ее зовут на самом деле, и она сказала. Больше никто никогда не спрашивал.
— За деньги ни в кого не влюбишься, — сказала Таня. — А один раз бесплатно, и все, влипла. У нас на точке так половина девчонок пропало.
Я вспомнил Аллу и деньги, которые оставлял у нее под сахарницей, и подумал, что только поэтому между нами ничего и не завелось. Я гордился, что даю деньги не за секс, а за то, чтобы после секса спокойно уйти.
Деньги у Алины Денис брал сначала на еду, потом на долги, потом просто так. Потом стал приходить в квартиру днем, когда девушки отдыхали, сидел на кухне, пил с охранником пиво и смотрел на каждого клиента в прихожей так, что двое развернулись прямо на пороге. Охранник, тот самый Гришин парень, который спал на кухне сидя, имел к нему одну-единственную претензию: Денис храпел, когда оставался на ночь, а оставался он все чаще. Я велел Тане передать, что посторонним в квартире быть нельзя, Таня передала, и Денис стал ждать Алину на лестнице, а это было еще хуже.
Тогда я позвал Алину к себе и поговорил с ней так же, как когда-то с Ангелиной, спокойно и по-отцовски. Я объяснил ей, что мужчина, который берет у женщины деньги, заработанные таким способом, ее не любит, что кризис кончится, а привычка брать останется, и что она молодая и еще найдет себе нормального человека. Алина слушала, смотрела в пол и кивала, а когда я закончил, сказала, что ему сейчас просто трудно, и спросила, нельзя ли взять еще пять тысяч до конца недели. Я дал. Отцом я, как выяснилось, был ничуть не строже, чем работодателем.
Однажды ночью я, как обычно, забрал конверт из щитка у «Профсоюзной» и приехал на «Калужскую». В подъезде на подоконнике между первым и вторым этажом сидел молодой человек в легкой куртке и курил, а рядом с ним лежали розы, завернутые в газету. В два часа ночи это выглядело так странно, что я спросил, к кому он.
— К Маше, — сказал он и посмотрел на меня с вызовом.
Никакой Маши в подъезде я не знал, решил, что это чей-то поссорившийся жених, и прошел мимо. Мой почтовый ящик оказался пуст. Я постоял, посветил зажигалкой, проверил зачем-то соседние ящики, а когда спустился, подоконник был уже пустой, и я поехал домой с одним конвертом. Утром Женя сказала, что по ее записям в ящике должно было лежать одиннадцать тысяч семьсот. Алина клялась Тане, что положила, и ей я почему-то поверил сразу. Где у нас лежит конверт, знали девушки, охранник и, как выяснилось, тот самый жених с подоконника. Любимку, сидевшего у меня на дороге, я не узнал, потому что настоящее имя Алины видел один раз, в паспорте, и тут же забыл.
Гришина доля от этого не уменьшилась, и я доложил ее из своей кучки. Это был мой первый минус за все время, и записывать его мне почему-то не хотелось.
Выгнала его Алина сама. Таня пересказывала мне эту сцену три раза и каждый раз смеялась, хотя смешного там было немного. Денис пришел вечером пьяный, когда у Алины был клиент, стал звонить в дверь, а когда ему не открыли, начал бить в нее ногой. Клиент оделся за минуту, проскочил мимо него на лестницу и, по-моему, не остановился до самого метро. Тогда Алина взяла в ванной ведро, в котором мыли пол, вышла на площадку в одном полотенце и отходила Дениса тряпкой по лицу так, что он бежал от нее до первого этажа.
— Я его гнала ссаными тряпками, — сказала она потом Жене, и Женя пересказала мне это с уважением, как пересказывают удачную сделку.
Я тоже порадовался. Мне казалось, что история на этом кончилась, как кончается всякая любовь, где один платит, а другой берет.
Денис решил напоследок нагадить. На следующий вечер он вернулся, трезвый и аккуратно одетый, и начал обходить подъезд с последнего этажа, звоня во все квартиры подряд. В семь вечера в декабре дома сидит весь подъезд, открывали ему все, как он и рассчитывал, и всем он вежливо задавал один и тот же вопрос:
— Добрый вечер, не подскажете, где тут Маша дает?
Охранник, который вышел на лестницу покурить и застал конец обхода, рассказывал, что отвечали ему по-разному. Кто-то хлопал дверью, кто-то крыл матом, кто-то обещал вызвать милицию, а старик с четвертого этажа долго думал и честно ответил, что Маша есть, только этажом выше, и ей восемьдесят лет. На втором этаже Денис позвонил в нашу дверь, ему не открыли, и он, уходя, сообщил на весь подъезд, что Маша здесь, только стесняется.
Женя позвонила Кате раньше, чем мне, и правильно сделала. Катя перезвонила мне через пять минут.
— Съезжайте сегодня, — сказала она. — Сейчас. Девушек по другим квартирам, вещи в такси, ключи в почтовый ящик. Хозяйке Ася позвонит сама.
— А залог? Договор же на год.
— Залог пропал. Он, кстати, на вас, Александр, а не на Григории. — Она помолчала. — Любимок надо выгонять на первом букете. Я знаю, о чем говорю.
Переезжали мы в одиннадцать вечера, и, хотя Катя велела мне не появляться, я поехал, потому что таскать сумки было больше некому. Девушки собрались за двадцать минут, как солдаты по тревоге: у кого вся жизнь в двух сумках, тот всегда готов. Таня молча сворачивала мои новые простыни, Ангелина спорила, брать ли тапочки для клиентов, и в итоге взяла, а Алина, ни на кого не глядя, сняла со стены над кроватью ту самую фотографию у окна, без лица, и положила ее в сумку между свитерами. Охранник вынес сумки к такси, а когда мы прощались, протянул мне руку и впервые за месяц заговорил:
— Коля. Меня, кстати, Коля зовут.
Так я узнал, как зовут охранника, в ту самую ночь, когда квартира перестала существовать.
Таню и Ангелину я отвез на «Профсоюзную», где теперь на кухне вместо одной свободной девушки сидели три, а Стасу пришлось переселиться на табуретку в прихожую. Рябцев, пришедший через несколько дней со своей первой проверкой, пересчитал девушек на кухне, вздохнул, попросил, чтобы к Новому году их снова стало две, и пошел проверять паспортный режим у Оксаны. Алина попросилась к Жене, и та, к моему удивлению, ее взяла. Хозяйке «Калужской» Ася сказала, что мужа срочно переводят обратно в Сибирь, и хозяйка так ей посочувствовала, что обещала вернуть залог, если до весны найдет новых жильцов. Не вернула, но Асю это, по-моему, не удивило. Новую квартиру Ася нашла через неделю, у «Университета», и обещала к Новому году еще одну. В двух остановках от новой квартиры, в главном здании МГУ, учился Дима, но я сказал себе, что это совпадение, и больше об этом не думал.
Перед Новым годом Алина приехала ко мне домой и положила на стол три тысячи.
— Это в счет долга. Остальное отдам после праздников.
Долга у нее, если сложить аванс на маму, на брата и пропавший конверт, набиралось больше тридцати тысяч. Я знал, что после праздников она не отдаст, и она тоже это знала. Я сказал, что долга нет и не было, и подвинул деньги обратно. Она их не взяла, но и спорить не стала, а посидела молча, держа сумку на коленях обеими руками, как в первый день.
— Он меня Машей звал, — сказала она вдруг. — Больше никто не зовет.
Я мог назвать ее Машей прямо тогда, но не назвал. Она ушла, а три тысячи так и остались лежать на столе.
В тетради, куда я к тому времени переписал все квитанции, я вычеркнул ее долг одной аккуратной линией и почувствовал себя благодетелем. Вечером я рассказал всю историю Жене, рассчитывая, что она посмеется над тряпками.
— Дура, — сказала Женя без всякой злости. — Я с клиентами никогда отношений не завожу. Клиент — он и есть клиент, сколько бы роз ни принес.
Глава 9. Охранник и девушка
Если женщина ничего не умеет, она идет работать проституткой. Если мужчина ничего не умеет, он идет работать охранником.
Охранников в моих квартирах я долгое время считал чем-то вроде мебели. Гриша присылал их вместе с девушками, платил им я, из кучки «на квартиры и рекламу», а в мои дела они не лезли, как не лезет в дела хозяина холодильник. Охранник сидел на кухне, смотрел телевизор без звука, открывал дверь, если в нее начинали ломиться, вселял уверенность в девушек, если у них с клиентом что-то пошло не так, а при проверке превращался в соседа, который зашел к подругам попить чаю. От него требовалось одно: быть за стеной. Каково это, двенадцать часов сидеть за стеной, за которой постоянно трахаются, я не думал ни разу.
Стас был из этой мебели самой тихой. Со мной он разговаривал словами «понял» и «нормально», двигался по квартире так, будто боялся что-нибудь задеть, и я ценил его именно за это. То, что с Ирой он говорил целыми предложениями, я заметил еще в ноябре, а в конце ноября узнал от Оксаны, как он караулил дверь ванной, пока участковый листал паспорта. Обе эти вещи я честно положил на полку с надписью «нормально» и больше к ним не возвращался.
Первой забеспокоилась Женя, и не из-за любви, а из-за выручки.
— Ира отказывается, — сказала она. — Третий раз за неделю. То голова болит, то критические дни, а по моим записям критические у нее были две недели назад. И отказывается она только вечером.
— А вечером что?
— А вечером смена у Стаса.
Потом начали жаловаться клиенты. Один, вернувшись домой, позвонил Жене и обиженно сообщил, что у Иры его выставили через сорок минут, причем выставлял не Ира, а мрачный парень с кухни, который постучал в дверь и сказал «время». Другой написал на сексболталке, что девушка милая, но будто бы не здесь, и поставил тройку. Оксана, у которой глаз был наметан лучше, чем у Жени и у меня, вместе взятых, рассказала, что Стас, когда у Иры клиент, выходит на лестницу и выкуривает там по полпачки, а когда клиент уходит, первым идет менять полотенца, хотя раньше этого за ним не водилось.
— Влюбились они, Саша, — сказала Оксана. — Ты один не видишь.
Увидел я в ту же ночь. Около двух я забрал конверт из щитка и, выходя из подъезда, заметил, что на лавочке, где днем сидели бабушки, кто-то сидит. Это были Стас и Ира, в одной куртке на двоих, его, накинутой ей на плечи поверх халата. Они не разговаривали и не целовались, а просто сидели и смотрели на пустой двор, где под фонарем шел мелкий снег. Я стоял и смотрел на них дольше, чем следовало. Они меня не заметили. Я обошел дом с другой стороны, чтобы не идти мимо них, и только в такси сообразил, что в квартире в это время не было ни охранника, ни свободной девушки, а Оксана работала одна.
Сказала она это не только мне. Через два дня позвонила Катя и попросила приехать в кофейню на Ленинском, и по тому, как она поздоровалась, я понял, откуда она все знает. Гришины девушки, оказывается, рассказывали Кате все, и Оксана, самая вежливая девушка в доме, была в том числе и самой информированной.
Катя опять заказала чай и опять его не пила.
— Охранника надо уволить, — сказала она. — Сегодня. Иру переведите на другую квартиру или тоже отпустите, это уже ваше дело.
— Он хороший охранник.
— Он
был
хорошим охранником. Влюбленный охранник — это не охрана, а ревнивый муж за стенкой. Сначала он выставляет клиентов через сорок минут, потом бьет того, кто ей не понравился, потом увозит ее, а когда она от него уйдет, а она уйдет, он пойдет в милицию. Он знает про конверт, про Женю и про вас. Больше, чем кто-либо, кроме меня.
— Вы так говорите, будто это уже было.
— Было, — сказала Катя и посмотрела в окно, на Ленинский, где в пробке стояли машины с шашечками и без. — Я про охранников, Александр. Не про себя.
Я не стал спорить. Про Петра я помнил: Гриша рассказывал мне эту историю за пивом как анекдот. Охранник Петр пришел к нему и сказал, что не может больше возить Катю на заказы, потому что у них любовь, а она не может работать, когда он сидит за стенкой на кухне. Гриша дал им денег и благословил. Денег хватило на месяц, потом Петр занялся делами, за которые его не стали бы вытаскивать даже свои. Катя начала пилить его за квартиру, ребенка и нормальную работу. Все кончилось тем, что она вернулась, а Гриша определил ее в другое место, «чтобы бывший не обламывал». Теперь бывшая Катя сидела напротив меня в темно-зеленом костюме и требовала, чтобы я не повторял Гришиной ошибки.

