
Полная версия:
Как ставить девушек. Записки сутенера
— Первым надо давать тихого, — объяснила она. — Если ей сразу попадется козел, она сбежит в тот же вечер, и мы ее больше не увидим. А с тихим привыкнет.
Я не понял, что это: забота или расчет. Потом понял, что для Жени это одно и то же, и через полгода перестал различать сам.
Оксана тем временем учила Иру на кухне всему, что знала сама: деньги вперед, презерватив всегда, телефон из комнаты убрать, на вопросы о себе отвечать ласково и неправду, а если клиент начинает рассказывать про жену, слушать, кивать и смотреть на часы, но так, чтобы он не заметил. Про выпивку у нее было отдельное правило: если клиент принес бутылку, наливать ему, а не себе: что у пьяной женщины на уме, то у пьяного мужчины никогда не получится, а час он все равно оплатил. Ира слушала, как первокурсница на лекции, и даже что-то записывала.
Вечером после бухгалтера она позвонила не Жене, а мне.
— Александр, я все сделала правильно? — спросила она так, будто сдала экзамен и ждет оценку.
Я сказал, что правильно и что она молодец, и долго потом не мог понять, почему мне от этого разговора стало не по себе. Девушки, особенно те, кто вырос без отца, быстро начинают видеть в том, кто их нанял, кого-то вроде отца, и это давало мне над ними больше власти, чем любые Гришины правила.
С двумя квартирами у меня появился ночной маршрут. Около двух часов ночи я выезжал из дома, забирал конверт из щитка на площадке у «Профсоюзной», потом из почтового ящика у «Калужской» и возвращался домой по пустому Ленинскому. Дома я раскладывал деньги на кухонном столе на три кучки: Грише, на квартиры и рекламу, себе. Гришину кучку раз в неделю забирал тот же курьер в шлеме. Моя кучка была пока самой маленькой, но впервые за полгода она росла, а не таяла, и это ощущение оказалось сильнее любых сомнений.
Женя оказалась не только хорошим диспетчером, но и очень любопытным. Она спрашивала обо всем: сколько стоит квартира, сколько реклама на досуге, почему одна анкета работает, а другая нет, какую долю я отдаю Грише и что будет, если не отдать. Я отвечал охотно и подробно, мне нравилось, что кто-то слушает, а главное, мне казалось, что я наконец во всем этом разбираюсь. Иногда она записывала что-то в тетрадку с котятами на обложке.
— Зачем тебе это? — спросил я однажды.
— Интересно, — сказала Женя. — Валера мне ничего не рассказывал. Говорил, что не моего ума дело.
Я тогда подумал, что так вопросы задает только сын, если ему действительно интересно, чем занимается отец. Мой сын таких вопросов не задавал никогда, и, наверное, это было к лучшему.
В тот же вечер, когда я вернулся от Жени домой, позвонил Дима.
— Пап, ты занят? Я тебе весь день звоню, а у тебя то занято, то не отвечаешь.
— Работаю, — сказал я.
— Съемка?
— Съемка, — сказал я и удивился, как легко это вышло.
Дима рассказал, что у них на мехмате завалили половину курса на первой же контрольной по матанализу, а он написал на пятерку, и преподаватель вызвал его к доске объяснять решение остальным. Я сказал, что горжусь им, и это была правда. Потом он спросил, не хочу ли я в выходные сходить с ним в кино, и я ответил, что в выходные у меня как раз много работы. Это тоже была правда, только не та, о которой он подумал.
Повесив трубку, я пошел на кухню поставить чайник и по дороге поймал себя на том, что прикидываю, сколько сейчас клиентов в квартире у «Профсоюзной» и сколько у «Калужской».
Глава 5. Реклама
— Где тут у вас район ста баксов? — Чево?! — Мне сказали, что все красивые девушки у вас в районе ста баксов…
Из всего, чем я занимался в те три года, с удовольствием я вспоминаю только рекламу. Плохое со временем выветривается, а это осталось целиком: студия, свет, девушки, которые сначала зажимаются, а потом начинают смеяться, и ощущение, что ты наконец делаешь то, что умеешь лучше всех.
Гришиным девушкам я и раньше делал анкеты, но за гонорар, а для своих впервые снимал для себя, и это оказалось совсем другое дело. Раньше девушка платила мне за съемку и уезжала, а что она делала с фотографиями дальше, меня не касалось. Теперь от каждой фотографии зависело, позвонит клиент или нет, и я сидел над снимками до утра.
Первой я снимал Иру, которая стеснялась так, что за первый час мы не сделали ни одного приличного кадра, и тогда я дал ей в руки плюшевого медведя. Она прижала его к себе, засмеялась, и дальше все пошло само. Кадр с медведем я в анкету не поставил, но оставил себе.
Тут у меня начались мучения. Клиенты на форумах в один голос требовали фото «один к одному», чтобы приехать и увидеть ту же девушку, что в анкете. Те же клиенты, как я знал по опыту, звонили только на красивые фото, а честную фотографию живой девушки с прыщиком на подбородке пролистывали не глядя. Как сказал мне когда-то один ходок: он знает, что принцесс там не будет, но едет на мечту, а если сразу видит урода в анкете, то даже не звонит.
Если отретушировать девушку до принцессы, звонков будет много, но половина клиентов развернется на пороге, увидев живого человека вместо картинки. Если не ретушировать вовсе, развернуться будет некому, потому что никто не позвонит. Вадим, который заехал ко мне в студию как раз в разгар этих мучений, решил вопрос за минуту.
— Ретушируй до упора, — сказал он, разглядывая Иру на мониторе и отхлебывая из своей фляжки. — Пусть разворачиваются. Реклама уже оплачена, звонок ты получил, а что он там увидел на пороге, это уже его личная драма.
— Он напишет на форуме, что фото не соответствует, и больше никто не позвонит.
— И пусть, — согласился Вадим. — А ты тогда смени ей имя и поставь новые фото. Девка та же, анкета новая, и форум чистый. Думаешь, они там честно все излагают? Им важнее друг перед другом похвастаться, кто же пишет, что у него не получилось?
Тогда я счел это циничным, а через полгода делал именно так. Но в ноябре я выбрал середину: ретушь как косметика, кожу почистить, синяки от колготок убрать, грудь и бедра не трогать. Ира на фотографиях выходила такой, какой бывает в свой лучший день, хорошо выспавшись, и клиенты, кажется, это ценили.
С досугом, главным сайтом того времени, у меня и раньше были отношения непростые. Раф и его жена Лена давно воевали с ретушью, и мне, как старому клиенту, они делали исключения. Я отправил анкету Иры, ее не пропустили, и я написал Рафу в аську, как писал много раз.
«Саша, ты теперь не фотограф, ты рекламодатель, — ответил Раф. — А рекламодателям исключений не делаем, Лена не разрешает».
Как он узнал, что я теперь рекламодатель, я так и не выяснил. Видимо, тесен был мир московской рекламы, и Гриша, Катя и Раф жили в нем на соседних улицах. Ретушь пришлось убавить до того, что Ира на фотографии выглядела, по ее собственным словам, как после ночной смены на кассе. Но анкету поставили, и она заработала.
Оплату досуг принимал только в вебманях. Катины деньги приходили в конверте, я вез их в обменник в офисе на набережной. Там молодой человек за небольшой процент менял рубли на карточки вебмани, с которых нужно было стирать номер, как на лотерее. Анкета на досуге стоила столько же, сколько один-два часа работы девушки, то есть окупалась первым же клиентом, и Вадим называл это лучшим вложением после водки.
С Алиной было сложнее. Она сразу сказала, что лицо показывать не будет: у нее в поселке под Курском мама, младший брат и тетка, которая целыми днями сидит в интернете, и, если тетка ее увидит, домой можно не возвращаться. Таких у меня и раньше было много, и обычно вопрос решали просто, замазывая лицо в фотошопе серым пятном или мозаикой. Анкета с пятном вместо лица работает, но выглядит как фотография из милицейской сводки.
Я снимал Алину почти два часа. Волосы на лицо, спина к камере, отражение в запотевшем зеркале, профиль против окна, когда вместо лица виден только контур, рука, закрывающая глаза, как будто от солнца. Лица на снимках не было ни на одном, а девушка была, живая и узнаваемая для того, кто ее увидит на пороге, но не для тетки под Курском. Алина пересмотрела все кадры на мониторе, долго молчала, а потом спросила, можно ли ей взять одну фотографию себе. Я напечатал ей ту, что у окна, и она увезла ее в квартиру у «Калужской», где, как мне потом сказала Женя, повесила над кроватью, на которой работала.
Цену Катя велела ставить одну для всех: сто долларов, то есть две шестьсот за час. Это была граница, которую в Москве держали, кажется, все, от ее салонов до индивидуалок на окраинах. Пятьдесят долларов считалось дешево, это была цена точки и квартир, где девушки не говорят по-русски, а все, что дороже ста, уже начинало соревноваться с элитой и с досуговскими моделями. Когда Таня с Алиной вышли у меня на фотографиях лучше, чем в жизни, я предложил поднять им цену до ста пятидесяти.
— Фото его обманет один раз, — сказала Катя. — Клиент, который платит сто пятьдесят, едет к модели, а приедет к девочке с Ленинского. Деньги он отдаст, но второй раз не приедет. У нас бюджет, Александр, у нас клиент должен возвращаться.
Я спорить не стал, хотя мне было обидно за фотографии.
На досуге был раздел «подружки», где за цену одной анкеты можно было поставить до трех девушек, если они работают вместе. Гриша этим пользовался и привозил мне на съемку девушек парами, чтобы снимать «лесби»: девушки обнимаются, целуются и делают вид, что им очень нравится. Я решил сэкономить так же и позвал в студию Таню с Алиной.
Ничего у нас не вышло: девушки пять минут честно изображали страсть, потом Таня посмотрела на Алину, та на подругу, и обе захохотали так, что свалились с дивана. Смеялись они так заразительно, что я тоже не удержался и продолжал снимать. Через полчаса мы сдались, а дома я пересмотрел кадры и понял, что лучших у меня нет: две девушки в одних простынях хохочут, уткнувшись друг в друга, так что лица Алины почти не видно. Выглядит не как реклама, а как фотографии двух подруг, которых застали врасплох.
Эту фотографию я и поставил в «подружки». На нее звонили больше, чем на все остальные анкеты вместе. Клиенты говорили Жене, что хотят «тех, веселых». Я потом много раз пытался повторить этот кадр с другими девушками и ни разу не смог: смех на заказ не снимешь.
На пабликхаус.ру реклама стоила дешевле, платить за нее можно было наличными курьеру, но и клиенты оттуда звонили соответствующие: торговались, спрашивали, нет ли скидки за то, что они в первый раз, и пропадали после вопроса о домашнем номере. Женя называла их «халявщиками» и через месяц предложила этот сайт бросить. Я не бросил, потому что из десяти халявщиков один все-таки приезжал, а реклама стоила дешево.
Эсэмэс-рассылку придумала Женя, у которой за месяц в тетрадке с котятами накопилось несколько сотен номеров тех, кто звонил, приезжал и остался доволен. Она предложила разослать им сообщение о новых девушках, и я, вспомнив, как когда-то сам получал такие эсэмэски от салона на Смоленке, согласился.
Рассылка сработала, правда, не совсем так, как мы рассчитывали. Вечером на Женин телефон позвонила женщина и долго, обстоятельно, с хорошей дикцией объясняла, кто мы такие, что с нами надо сделать и где она видела наших новых девушек. Телефон мужа, как выяснилось, лежал на тумбочке, а эсэмэска пришла, когда он был в душе. Женя выслушала все до конца, вежливо сказала: «Извините, ошиблись номером», — и положила трубку. После этого мы рассылали только по тем номерам, которые Женя пометила в тетрадке галочкой «можно», и таких оказалось очень мало. А главное, такие номера не работали через месяц-другой. Их покупали специально для таких звонков и зачастую сразу выкидывали. Симку тогда можно было купить за сто рублей где угодно без паспорта.
Интимсити тогда был слабым сайтом, звонков давал мало, и я держал там анкеты скорее для порядка. Зато у него была одна вещь, которой не было ни у кого: девушки, которые там рекламировались, получали доступ к пробивке. Это была закрытая база клиентов, которую вели сами девушки, отмечая каждый телефон: зеленым — приехал, заплатил, все нормально, красным — проблемный, белым — звонил, но не приехал.
Когда Женя получила код доступа на анкету Иры, у нее было такое лицо, будто ей вручили ключи от банковского сейфа. Наша МГТС-овская база показывала, кто живет по домашнему номеру, а эта рассказывала, кто как себя ведет, и к тому же работала по мобильным. Женя сидела в пробивке ночами, сверяла номера, ставила отметки и, по-моему, получала от этого больше удовольствия, чем от денег.
— Смотрите, — показывала она мне экран. — Этот звонил вчера Ире. Пять красных. «Лезет без гандона», «не доплатил», «пьяный, порвал колготки». Хорошо, что я его не пустила.
— Ты его не пустила, потому что он кавказец, — заметил я.
— Он не кавказец, он Сергей из Химок. Я его не пустила, потому что голос противный. А тут видите, я права.
Спорить я не стал: пробивка, по ее словам, для того и существует, чтобы противный голос подтверждался документально.
Анкеты на интимсити к тому же привязывали к отчетам на сексталке, или «сексболталке», как ее называли сами ходоки, а девушки за глаза называли «толчком». Первый отчет об Ире я прочитал с волнением. Ходок поставил ей четверку, написал, что девушка вежливая и чистая, но зажатая, квартира нормальная, а на кухне кто-то хихикал. Про фотографию он написал, что она соответствует, и это была лучшая рецензия на мою работу за много лет.
У Гали, девушки с арбузами, это было реальное имя, и в этом была проблема. Анкета с именем Галя за сто долларов не звонила совсем. Мне казалось, что дело в фотографиях, я переснял ее дважды, но звонков не прибавилось.
— Имя у нее для рынка, а не для досуга, — сказала Женя. — За сто долларов никто не поедет к Гале. Галя стоит пятьдесят.
Мы переснимали ее в третий раз, уже с прической, в черном белье и при свечах, и назвали Ангелиной. Цену оставили прежнюю, и Ангелине звонили так, что Женя едва успевала записывать, а сама Галя первое время не откликалась на новое имя, и клиентам приходилось звать ее дважды. Через месяц она привыкла, а через два, когда я случайно назвал ее Галей, обиделась.
Эту историю я потом часто рассказывал как анекдот про маркетинг, и все смеялись. Только сейчас, когда пишу, я вспомнил, что Галя приехала ко мне в той же куртке, в которой стояла за прилавком с арбузами, и что имя ее я тогда даже не спросил.
Глава 6. Человеческое лицо
Вы же не думаете, когда разделываете курицу, как это противно. Так и мы.
К декабрю у меня сложились принципы, и я ими гордился, как гордятся первой зарплатой. Их было четыре: с работницами не сплю, никого не бью, не штрафую и прощаю долги. Я вывел их не из книг и не из чужого опыта, а из простого соображения, что мир и так достаточно гадок и мне незачем делать его гаже. Сутенеры, которых я знал, били девушек, отбирали паспорта, штрафовали за опоздание на пять минут, и я был уверен, что можно иначе. Бизнес с человеческим лицом, как я сказал Алле, а она засмеялась.
Первый принцип был самым трудным. Теперь девушки жили в квартирах, за которые платил я, и любая из них, наверное, не отказала бы, но я понимал, что после этого стану для нее не менеджером, а клиентом, только бесплатным. Держался я, впрочем, не из благородства, а потому, что видел, чем это кончается у Вадима с его моделями. Сам Вадим, узнав про мой первый принцип, сказал, что разврат — это секс, в котором ты не участвуешь, и что я теперь, выходит, развратник на полной ставке.
Остальные три принципа давались легко и стоили мне, как скоро выяснилось, очень дорого. Два из них, «не штрафую» и «прощаю долги», прожили примерно столько же, сколько мои ПИФы, и только «не бью» дотянул до самого конца.
Правила в квартирах у нас были те же, что у Кати, только без штрафов. Курить по очереди и только на кухне, чтобы в комнате не пахло, как в пивной. Духами не пользоваться совсем, даже гель для душа брать без запаха: клиент вернется домой к жене, а от него пахнет чужими духами, и больше он к нам не приедет, потому что не сможет. Долю класть в конверт, а конверт в условленное место. Телефон во время работы брать, только если звонит Женя.
Больше всего сил я потратил на то, что ходоки на форумах называли «первыми пятью секундами». Клиент решает, остаться ему или уйти, пока стоит в прихожей: какой там свет, чем пахнет, кто ему открыл и с каким лицом. Для меня это было все равно что обложка журнала, на которую смотрят секунду, прежде чем купить или пройти мимо. В прихожей я повесил мягкий свет, поставил новые тапочки, в ванной положил свежие полотенца и мирамистин вместо дешевого хлоргексидина, на кухне всегда был чай. Девушка должна была открывать дверь уже одетой, причесанной и улыбающейся, а не в халате и с сигаретой.
Вышло, как и с принципами, наполовину. Тапочки клиенты хвалили, мирамистин замечали, чай пили. А дверь в половине случаев открывала Оксана в халате, потому что прошлый клиент ушел пять минут назад и она не успела привести себя в порядок, а из кухни доносился смех и звон стаканов, потому что Ира и охранник Стас смотрели по телевизору «Камеди клаб». Стас, который со мной разговаривал только словами «понял» и «нормально», с Ирой, как я заметил, говорил целыми предложениями, но тогда я не придал этому значения.
Пили в квартирах постоянно, как и предупреждал Гриша. Клиенты приходили с бутылкой и хотели выпить с девушкой, но пьяную девушку не хотел никто. Я долго думал, как это совместить, и придумал, как мне казалось, гениальный ход: девушка наливает себе не водку, а воду, а вместо вина пьет вишневый сок из того же бокала, и клиент не замечает разницы.
— А если он сам наливает? — спросила Оксана.
— Тогда надо отвлечь.
— Чем? — удивилась она. — Я и так голая.
Гениальный ход прожил три дня, а потом Таня сказала мне, что вишневый сок с водкой не перепутает даже самый пьяный клиент, а после третьего клиента ей уже все равно, что пить, лишь бы не трезвой. Я спросил ее, как она вообще это выдерживает, по пять-шесть человек в день.
— Не думаю, и все, — сказала Таня. — Эти пятнадцать минут думаешь о своем: что маникюр надо сделать, что жидкость для снятия лака кончилась, что маме денег послать. А потом он уходит, и ты идешь в душ.
Она сказала это так спокойно, как говорят о работе на конвейере, и я тогда записал эту фразу себе в блокнот как хорошую реплику для рассказа.
Без штрафов правила у нас соблюдались так же, как в хорошей семье: все про них знали, и никто их не выполнял. Курили в комнате, в том числе охранник. Ангелина брызгалась духами, потому что, по ее словам, «без запаха я себя не чувствую». Ира опаздывала с конвертом, потому что забывала, а Таня клала в конверт меньше, чем Женя насчитывала по телефону, и объясняла, что клиент не доплатил. Проверить это было нельзя, потому что денег из рук я не брал, а Женя в квартире не жила.
Долги я прощал, как и обещал себе. Ангелина взяла у меня аванс на сапоги, потому что в старых в декабре ходить было невозможно, и через две недели сказала, что вернуть пока не может, у нее мама заболела. Ира взяла на зубного, потом на подарок брату, потом снова на зубного. Я давал, записывал и прощал, а девушки, видя, что я прощаю, брали все чаще и смелее. Через месяц я сообразил, что у меня в квартирах не персонал, а большая семья, где я работаю папой, которого любят за то, что у него всегда можно занять.
Однажды Женя позвонила мне поздно вечером и сказала, что клиент ушел от Ангелины через десять минут и потребовал деньги назад. Ангелина встретила его с сигаретой, на вопрос, можно ли в душ, ответила, что «можно, если найдешь», а когда он попросил чаю, сказала, что она не официантка. Деньги Женя вернула, клиента пометила в пробивке зеленым, а Ангелину предложила оштрафовать на стоимость часа.
— У Кати за такое штрафуют, — сказала она. — И правильно делают, а то она так всех клиентов распугает.
Я поехал в квартиру сам, хотя Катя велела без нужды там не появляться. Усадил Ангелину на кухне и долго, спокойно, как отец дочери, объяснял ей, что клиент — тоже человек, что он устал после работы и заплатил деньги, а она своим хамством подводит не меня, а всех девушек. Ангелина слушала, кивала, а потом расплакалась и рассказала, что у нее третий день болит зуб, а денег на врача нет. Я дал ей денег на врача, она поклялась, что больше никогда, и я уехал, довольный собой. Через два дня Женя позвонила снова, и все повторилось слово в слово, только клиент на этот раз был другой.
В конце ноября Таня от имени всех пришла ко мне с претензией. Говорила она вежливо, но по существу: половина выручки — это мало.
— Вы сами посчитайте, — сказала она и разложила передо мной листок, исписанный цифрами. — Маникюр раз в две недели, эпиляция, стрижка. Белье, потому что клиенты его рвут, и колготки, потому что тоже рвут. Гинеколог и анализы раз в месяц. Презервативы, мирамистин, салфетки. Такси, если выезд. И косметика, без которой на пороге ты не девушка, а уборщица. Вычтите все это из нашей половины, и останется треть, а то и меньше.
Я посмотрел на листок и понял, что она права: от товарного вида здесь зависело все, а товарный вид стоил денег. Поднять долю я не мог, потому что Гришина часть была неизменна, а квартиры и реклама дешевле не становились. Но презервативы, мирамистин и салфетки с тех пор покупал я из своей кучки, и девушки поблагодарили меня так тепло, что я почувствовал себя благодетелем.
Катя, узнав об этом, только покачала головой:
— Вы им еще отпуск оплатите. Они вам за это потом спасибо скажут, только не вам, а следователю.
Я решил, что она просто черствая, потому что сама прошла через все это и давно разучилась жалеть.
Как работают мои квартиры на самом деле, я решил узнать от клиента и позвал на помощь Георгия.
С Георгием мы были знакомы еще с кооператива в девяностые: я греб деньги с асфальта лопатой, а он, молодой программист, писал нам бухгалтерию, которую никакая налоговая не могла прочитать. Потом он ушел в банк, женился, завел двоих детей и стал тем, что называется солидным человеком: костюм, ипотека, дача по Новорижскому. О том, что солидный человек раз в неделю «задерживается на работе из-за аврала», знали, кажется, все, кроме его жены. На сексболталке он писал отчеты под ником «Момент», и, когда я спросил, что это значит, он засмеялся и объяснил, что все делает в момент: быстро и много.
— А зачем тебе это вообще? — спросил я. — У тебя же жена красивая.
— Для разнообразия, — ответил Георгий так легко, будто речь шла о новом ресторане.
Я предложил ему простую сделку: он ходит по моим квартирам как обычный клиент, оценивает все, от прихожей до девушек, и пишет мне отчет, а я даю ему скидку на услуги девушек. Георгий согласился с таким удовольствием, что мне стало немного не по себе.
Отчет он прислал на почту через неделю, оформленный, как отчеты на форуме, с оценками по пятибалльной системе. Девушкам он поставил в основном пятерки и четверки, отдельно похвалил Ангелину за «огонь» и Таню за «душевность». Отношению к клиенту он поставил пять, соответствию фото — четыре, «чуть лучше, чем в жизни, но в пределах приличия». А квартире у «Профсоюзной» он поставил тройку и подробно объяснил почему: на кухне хохочут, в прихожей пахнет духами, в ванной одно полотенце на двоих, а девушка, открывшая дверь, была в халате и с мокрой головой, «как будто я пришел не к фее, а к теще».
Отчет с тройкой за квартиру я распечатал и повесил на холодильник в обеих квартирах, рассчитывая, что девушкам станет стыдно. Девушки прочитали, долго хохотали над тещей, а Ангелина дописала снизу ручкой: «Сам ты теща». Сам Георгий позвонил мне в тот же вечер, когда прислал отчет, и голос у него был такой, будто он вернулся из удачной командировки.
— Слушай, а у тебя новенькие еще будут? — спросил он. — Я тут прикинул: если ходить раз в неделю, а девушки у тебя меняются, то за год можно… ну, ты понимаешь.
Я понимал. Для разнообразия он сходил ко мне два раза, а на третий у него уже была таблица в экселе, где он учитывал всех, с кем был, с датами и оценками, как учитывают в банке кредиты. Тогда это показалось мне смешным, и я рассказал об этом Вадиму, который тоже посмеялся, а потом сказал, что у него такая таблица давно и намного длиннее.
Листок провисел на холодильнике всю зиму, и за это время в квартире не изменилось ровным счетом ничего.
Глава 7. Участковый
— Вы прибегали когда-либо к услугам проститутки? — Что значит «прибегал»? Приходил спокойно.
Про милицию в первой книге я писал много, но все больше с чужих слов: девушки рассказывали, как их «хлопнули» на выезде, как держали до утра и как в протоколе всех записали индивидуалками. Сам я по этой части с милицией не встречался ни разу и был уверен, что так будет и дальше. Квартиры сняты на приличных людей, пробивка работает, деньги не из рук, а если кто-то в погонах и получает свое, то это Гришины заботы, а не мои.

