
Полная версия:
Как ставить девушек. Записки сутенера
— Спрос у вас слишком специфический, — сказал я. — У меня под него нет ни рекламы, ни клиентов.
— Я так и думала, — спокойно ответила Анжелика. — Спасибо, что хоть дослушали, другие кладут трубку на «здравствуйте».
Это был единственный кандидат за всю неделю, которому я отказал не за внешность.
Женя пришла последней, в пятницу вечером, когда я уже собирался выключать телефон. С виду я бы ее не взял: невысокая, худая, в дешевой куртке с рынка, лицо усталое и незапоминающееся, как у продавщицы в киоске, мимо которой проходишь каждый день и не можешь потом вспомнить, какая она. На вид ей было чуть за двадцать.
Она осмотрела студию, задержалась взглядом на софтбоксах, на кровати с белыми простынями, на штативе и спросила:
— Вы фотограф или менеджер?
— А есть разница?
— Есть. Фотографы платят за съемку, а менеджеры берут с выручки.
Тут зазвонил телефон, и я снял трубку при ней. Звонила очередная кандидатка, я назначил ей время на понедельник и записал имя на обороте газеты.
— Вы сами на телефоне сидите? — спросила Женя.
— Сам.
— Оно и слышно. Клиентам так не отвечайте, когда начнете работать. Мужской голос по такому номеру пугает, они думают, что попали в милицию или к бандитам. Должна отвечать девушка, а лучше такая, которая сама не работает и денег не берет.
Я тогда пропустил это мимо ушей, но очень скоро вспомнил.
Родом Женя была из Ростова. В Москву приехала на один день с подругой, с которой работала в вагоне-ресторане, накануне своего дня рождения, просто погулять: там еще было тепло, а тут уже холодно. Полазили по городу, зашли в кафешку на Тульской и там остались — работали сутки через сутки, там же и жили. Когда кафешку закрыли, знакомые предложили ей точку на Ленинском, где она простояла больше года.
— А там всякое бывает, — сказала Женя и пожала плечами. — Один увез в лес, забрал все, что было, кроме симки. Я прошу: симку хоть отдай, там все телефоны. А он: «В следующий раз приеду, тогда и верну». И ведь приехал через несколько дней, улыбается: «Ты че, испугалась?»
Больше она про точку рассказывать не стала, а я не стал спрашивать. Потом с точки ее и подругу Таню забрал к себе клиент по имени Валера, у которого была квартира.
— Он забирал половину, — сказала Женя. — За квартиру, за рекламу, за фотографии. Сутенером себя не считал, говорил, что он менеджер. Потом еще девчонок с точки взял. А двое оказались малолетки, хотя сказали, что им по восемнадцать. Они у него не жили, приходили работать. Чем-то он им не угодил, и они написали заяву. Валере дали восемь лет за изнасилование.
— За изнасилование? — переспросил я.
— А как еще, если они несовершеннолетние? — Женя посмотрела на меня, как на ребенка. — Нас там продержали несколько суток. Таня вовремя свалила, как чувствовала, а я у него жила, и вещи мои там так и остались. Можно было ментам заплатить, но у Валеры денег не было. Он был сам по себе, ни под кем не ходил и ни с кем не делился.
Она помолчала и вдруг спросила:
— А вы паспорт у меня спросите?
Я признался, что не спрашивал ни у кого.
— Зря, — сказала Женя. — Валера тоже не спрашивал.
Паспорт она достала сама, не дожидаясь, и положила передо мной на стол: ей было двадцать два. Я переписал данные на листок и с тех пор переписывал у каждой, кто приходил.
— И второе, — сказала Женя. — Вы под кем-то ходите или сами по себе?
— Под кем-то.
— Тогда вам повезло, — сказала она. — Только делитесь вовремя.
Я взял ее сразу, потому что она единственная за всю неделю расспрашивала меня, а не я ее.
В понедельник я обзвонил всех, кого успел взять, и попросил приехать с паспортами. Брюнетка не пришла и трубку больше не брала, еще одна девушка сказала, что паспорт у нее «у хозяйки квартиры», и тоже пропала. Кассир и девушка с арбузами приехали, паспорта у них были в порядке, и обеим было за двадцать. Я хотел перезвонить пухленькой из Тамбова, но листок с ее телефоном куда-то делся.
В тот же день Катя прислала обещанных Гришиных девушек, Оксану и Люду, обеих из-под Луганска. Я их помнил по съемкам, и они меня, кажется, тоже, но виду не подали. Держались они как командированные специалисты, которых прислали из головного офиса наладить работу в филиале: осмотрели студию, проверили, есть ли в холодильнике что-нибудь, кроме луковицы и початой рыбной консервы. Спросили только две вещи — когда будет квартира и сколько процентов. Кассир и девушка с арбузами притихли и смотрели на них снизу вверх, как первокурсницы на выпускниц.
— Новенький? — спросила Оксана у Жени, кивнув на меня.
— Новенький, — подтвердила Женя.
— Ну, посмотрим, — сказала Оксана, и по тому, как она это сказала, я понял, что смотреть будут не на девушек, а на меня.
Персонал был набран: две Гришиных девушки, две моих и Женя. Оставалось найти квартиру, куда этот персонал посадить, но этим уже занималась Ася.
Вечером позвонила Катя, спросила, как идет набор, и, выслушав про Женю, сказала, что точку на Ленинском знает и что ростовские там девчонки толковые. Потом спросила, проверял ли я паспорта.
— Проверял, — с гордостью сказал я. — Все переписал.
— Куда переписали?
— На листки.
— Листки сожгите, — сказала Катя. — Если к вам придут, у вас дома найдут список девушек с паспортными данными, и никакого другого дела уже не понадобится. Паспорт надо смотреть, а не переписывать. Запомнили?
Листки я сжег в тот же вечер, в раковине, и очень гордился своей конспирацией. Месяца через полтора я завел для бухгалтерии тетрадь.
Глава 3. Квартира
Люся регулярно здоровалась с бабушками у подъезда, поэтому считалась самой вежливой проституткой в доме.
Ася позвонила через два дня, как и обещала. На почту пришли фотографии «мужу на согласование»: однушка в девятиэтажке у «Профсоюзной», второй этаж, свежий ремонт, диван, шкаф, кухня с отдельной дверью. Я смотрел на них и думал, что окно выходит на запад, а значит, после обеда в комнате будет светло. Ни о чем более полезном я тогда не подумал.
Деньги на залог и первый месяц привез курьер от Кати, парень в мотоциклетной куртке, который отдал мне пухлый конверт, не снимая шлема, и уехал, не спросив ни расписки, ни даже моего имени. Я впервые держал в руках Гришины деньги и пересчитал их дважды.
Подписывать договор Ася поехала с мужем. Мне она велела сидеть во дворе на лавочке и ни во что не вмешиваться, а ключи она вынесет сама. На лавочке уже сидели две бабушки, которые подвинулись, оглядели меня с ног до головы и, видимо, решили, что я чей-то сын, приехавший навестить мать.
«Мужа» я видел впервые: это был мужчина лет тридцати пяти в хорошем драповом пальто, с обручальным кольцом и с таким скучающим лицом, какое бывает только у настоящих мужей, когда жена выбирает квартиру. Ася шла рядом с ним под руку, в своем черном платке, и выглядела лет на десять старше него. Хозяйка квартиры, полная женщина в шубе, встретила их у подъезда, и они долго стояли втроем, причем говорила в основном Ася, а муж только кивал и иногда смотрел на часы.
— Приличная пара, — сказала одна бабушка другой. — Не то что прошлые, студенты. Те музыку до ночи крутили.
— Детей пока нет, — со знанием дела добавила вторая. — Но она, видать, хочет.
Минут через двадцать Ася вышла одна, села рядом со мной на лавочку, поздоровалась с бабушками по имени-отчеству, и только потом незаметно сунула мне в карман ключи.
— Хозяйка спрашивала, почему нам нужен именно второй этаж, — рассказала она, когда мы отошли к метро. — Наверху ведь светлее и тише. Я сказала, что боюсь лифта, в детстве застряла на полдня. Она меня пожалела, у нее у самой клаустрофобия.
— А муж?
— Муж настоящий, по паспорту, — сказала Ася. — Мы оформили отношения, когда поняли, что хозяева без штампа не верят. Ему за тридцать, на хорошей работе, хозяева таких любят. Он приходит только на подписание и больше эту квартиру в жизни не увидит.
— А любовь?
— Любовь у него в другом месте, — пожала плечами Ася. — Как и у меня. Договор я подписала на год. Катерина сказала, вам на два-три месяца, но хозяевам это знать необязательно.
Квартиру я обставил как студию, потому что по-другому не умел. Купил новое белье, плотные шторы, торшер с теплой лампой вместо голой лампочки под потолком, повесил на стену большое зеркало напротив дивана и долго двигал его, чтобы не было бликов. Оксана, Гришина девушка, которая заехала первой, посмотрела на все это и спросила, не собираюсь ли я тут снимать.
— Мужикам твой свет до лампочки, — сказала она. — Им нужно, чтобы чисто было, полотенце свежее и чтобы соседка за стенкой не стучала по батарее. И чтоб никаких животных.
Животных у меня не было.
Как устроен бордель внутри, я видел не раз, но одно дело видеть, а другое — придумывать все самому. В однушке главное — кухня, отделенная от комнаты стеной и дверью. В комнате работает одна девушка, а на кухне сидят охранник и вторая, свободная. Если придут с проверкой, картина получается невинная: в комнате девушка с любовником, на кухне ее подруга, которая приехала в гости, а охранник просто зашел к подругам попить чаю. Двушка удобнее, там одна комната для жизни, где девушки спят и держат вещи, а другая только для работы, но на двушку Катя денег пока не дала: сначала покажи, что умеешь.
Охранника Гриша прислал своего, молчаливого парня из Луганска по имени Стас, который двигался по квартире так осторожно, будто боялся что-нибудь задеть. На кухне он сидел на табуретке у окна, смотрел маленький телевизор без звука и разговаривал только с девушками, а со мной ограничивался словами «понял» и «нормально».
Девушки жили там же, где работали, и днем, пока не было клиентов, все трое сидели на кухне. Я в первый же вечер заметил на подоконнике бутылку вина, а через день к ней прибавилась водка. Клиенты приносили выпивку с собой и всегда хотели выпить с девушкой, но при этом никто из них не хотел, чтобы его встречала пьяная. Как остаться трезвой к третьему клиенту за вечер, если два первых уже налили, не мог объяснить ни один из них. Гриша говорил, что главная беда борделя не реклама и не персонал, а пьянство, и я тогда подумал, что он преувеличивает.
Оксана каждое утро выходила в магазин, здоровалась с бабушками у подъезда и спрашивала, как у них давление. Через неделю бабушки считали ее самой вежливой девушкой в доме и жалели, что такая хорошая, а все не замужем.
Катя приехала смотреть квартиру днем, когда девушки спали, прошлась по комнате, потрогала мое зеркало, ничего не сказала и попросила чаю. Сели мы на кухне, и Стас тут же вышел покурить на лестницу, хотя никто его об этом не просил.
— Правил у нас немного, — сказала Катя, — но нарушать их нельзя ни разу. Первое: диспетчер в отдельной квартире, можно у себя дома. Диспетчер денег не берет, берет девушка. Девушки работают индивидуально, каждая сама по себе, и тогда нет организатора, а нет организатора — нет уголовщины.
— А кто будет диспетчером?
— Найдете, а пока посидите на телефоне сами, хотя голос у вас для этого неподходящий. Второе: деньги не из рук. Ни одной купюры от девушки вы не берете, даже если она сама протягивает. Девушка кладет долю в конверт, конверт оставляет в условленном месте, вы его оттуда забираете. Она вам ничего не давала, вы у нее ничего не брали.
Я вспомнил Любовь Степановну, которая говорила то же самое почти теми же словами: если ты «мамочка», никогда не бери деньги из рук девушек, тогда при налете есть шанс открутиться. Тогда я это записал себе как анекдот о мудрой бандерше, а теперь это стало моей должностной инструкцией.
— Третье: пробивка, — продолжала Катя. — Клиент звонит, диспетчер видит его номер, пробивает по базе МГТС, кто там живет. Если номер не определяется, не бьется или квартира записана на организацию — вежливо говорите, что все девушки заняты. Мобильный тоже можно пробить, но его легко поменять.
— И у кого эти базы?
— У диспетчера, диски я дам, — сказала Катя. — И четвертое: вы сюда без нужды не ездите, а если ездите, то не на своей машине. Номер машины запоминают лучше, чем лицо. Чем реже вы здесь, тем лучше для всех. И последнее. По телефону можно сказать, что делать, но нельзя объяснять почему, и никаких сумм и фамилий. Все, что дольше минуты, — при встрече. Не у вас дома, у вас консьержка, и не здесь, здесь соседи. В кафе, где шумно и никто никого не знает, или в машине.
Она допила чай, сполоснула за собой чашку, что меня почему-то удивило, и уехала.
С тех пор моими переговорными стали кофейни и машины, и за три года я выпил в них столько чая, сколько Катя так и не выпила. Правило про суммы по телефону мы с Женей нарушали каждый вечер, когда она читала мне сводку, потому что иначе дело бы встало, и я каждый раз об этом помнил и каждый раз решал, что один вечер ничего не значит.
Свой старый «Вольво»-универсал, купленный когда-то под аппаратуру, я с тех пор к квартирам не подгонял ни разу и ездил туда на такси.
Вечером дома я сел и разложил все по порядку. Если милиция придет в эту квартиру, у нее будет два вопроса, от которых зависит, кого посадить. Первый — кому девушки отдавали часть денег. Второй — кто снимал для них квартиру и нанимал их на работу. Конверты из условленного места забираю я. Квартиру сняла Ася, но ключи получил я, деньги за квартиру передал я, и девушек по объявлению в «МК» нанимал тоже я, у себя дома, при консьержке. Я попробовал найти в этой картине хоть одну ниточку, которая вела бы к Грише, и не нашел ни одной: Гриша не держал в руках ни ключей, ни конвертов, ни газеты, а деньги его привез курьер в шлеме, лица которого я не видел.
«В „Макдоналдсе“ за котлеты не сажают», — вспомнил я и на этот раз смеяться не стал, но и бросать дело тоже не стал.
Анкета Оксаны уже висела на досуге, Катя только поменяла в ней телефон, и в понедельник в два часа дня квартира начала работать. Телефон я держал при себе и первые сутки просидел с ним дома, как студент перед экзаменом, боясь отойти даже в туалет.
Права оказалась Женя, а не я. Первый звонивший, услышав мое «алло», помолчал и спросил, не милиция ли это. Второй сразу положил трубку. Третий, видимо самый смелый, поинтересовался, не я ли буду его обслуживать, и тоже положил трубку, не дождавшись ответа. К вечеру я научился говорить: «Добрый день, слушаю вас» таким бархатным голосом, что сам себе был противен, и дело пошло. Домашние номера я пробивал по Катиному диску, сверял фамилии и адреса, а клиенты, которые не пробивались, обижались и уходили к конкурентам, отчего мне каждый раз казалось, что я отправляю деньги в чужой карман. База по мобильным телефонам была куцая и редко выдавала что-то полезное, чаще не то: номера часто меняли, особенно те, кто часто ходил по проституткам.
Первый конверт Оксана положила в электрощиток на лестничной площадке, между счетчиком и стеной, как мы договорились. Я приехал за ним ночью, оглядываясь, как вор, хотя на площадке не было никого, кроме кошки. В конверте лежали две доли по тысяче триста, и я долго стоял у щитка, держа их в руках и пытаясь понять, что чувствую. Чувствовал я в основном, что это ужасно мало для такого количества нервов.
В субботу я поехал к Алле отдохнуть. С Аллой мы познакомились лет шесть назад, когда ее сестра заказала мне календарь ей в подарок. Мы снимали Аллу в платье, в ветровке, в шубе, ретушер переносил ее на пейзажи разных месяцев, и календарь потом целый год висел у нее дома, где на него любовались ее клиенты. Один из них, кстати, заказал мне потом такой же, только с разными девушками и в белье, так что Алла была в некотором роде моим рекламным агентом. С тех пор она поднялась: снимала хорошую квартиру на Кутузовском, работала одна, без посредников, и брала столько, что я в ее клиенты не годился. Ей было за тридцать, семьи не было, и, судя по всему, она по этому поводу не горевала.
Я платил ей, хотя и со скидкой, по старой дружбе. Мне казалось важным платить: пока между нами лежат деньги, ничего другого между нами не заведется, ни обид, ни обязательств, ни того, что у нормальных людей называется отношениями. Чаще всего до постели мы так и не доходили, а сидели на кухне, где на стене до сих пор висел тот самый календарь, хотя месяцы в нем давно не совпадали с днями недели.
— Ты его не снимаешь? — спросил я.
— А зачем? — сказала Алла. — Мне там двадцать восемь, и это лучший календарь в моей жизни. Ну, рассказывай, что у тебя случилось. У тебя лицо как у человека, который что-то купил и не уверен, что надо было.
Я рассказал все: про ПИФы, про Диму, про Вадима и салат, про Гришу, франшизу, Катю, Асю с ее мужем и квартиру у «Профсоюзной», где сейчас Оксана, наверное, здоровается с бабушками. Алла слушала, не перебивая, и курила в форточку.
— Значит, ты теперь сутенер, — сказала она, когда я закончил.
— Я теперь
менеджер
.
— Это ты себе будешь рассказывать. — Она стряхнула пепел. — Я тебя помню с аппаратом. Ты на нас смотрел так, будто мы красивые, даже когда мы были с похмелья и с синяками от колготок. Девочкам это нравилось, многие к тебе только из-за этого и ездили. Теперь ты будешь смотреть, сколько мы приносим.
— Я не собираюсь никого обижать, — сказал я. — Не бить, не штрафовать, долги прощать. Бизнес с человеческим лицом.
Алла засмеялась так, что закашлялась, и долго не могла остановиться.
— Человеческое лицо в этом бизнесе бывает только на фотографиях, — сказала она наконец. — Ну, ты его и отретушируешь, ты же умеешь.
Денег в тот вечер она с меня брать не хотела, сказала, что за разговоры не берет. Я все равно оставил их на столе, под сахарницей, а не отдал в руки. Вышел я от нее уже за полночь и только в такси понял, что сделал это не из вежливости, а по Катиному правилу.
Глава 4. Женя и подруги
В проституции, как и в кино, главное — хорошая организация. Разница только в том, что в кино все знают, что снимаются.
Через неделю на телефоне я понял, за что диспетчеры получают деньги. Телефон звонил с обеда до четырех утра, спать приходилось урывками, а есть стоя, и каждый раз, когда я снимал трубку, мне нужно было превращаться в бархатную женщину неопределенного возраста. Оксана и Люда, которым я тем же голосом перезванивал, чтобы назвать время следующего клиента, давились от смеха и называли меня «тетя Саша». Не выдержав, я позвонил Жене.
— Я же говорила, — сказала она вместо приветствия. — Приезжайте, обсудим.
Женя снимала комнату с подругой в пятиэтажке на юге Москвы. Комната была чистая и голая, как в общежитии: кровать, шкаф, стол, на подоконнике чайник и банка растворимого кофе. Вещей у нее почти не было, потому что все, что она нажила в Москве, осталось у Валеры, а возвращаться за ними в опечатанную квартиру ей почему-то не хотелось.
Условия она назвала сама, и я понял, что она их обдумала заранее. Работать с клиентами она не будет: на точке, сказала, наработалась. Будет сидеть на телефоне, принимать звонки, пробивать номера, распределять клиентов по девушкам и следить, чтобы никто не опаздывал и не пропадал.
— Диспетчер денег не берет, берет девочка, — сказала она, и я узнал Катину формулировку почти дословно. — Девочки работают индивидуально, каждая сама по себе. Нет организатора — нет статьи.
— А кто же тогда сутенер?
— Его нет, — сказала Женя и посмотрела на меня так, что я понял: организатор есть, и это я, но, если все будут делать правильно, его как бы и не будет.
Платить ей я договорился пять процентов с общей выручки, отдельно, у себя дома, раз в неделю. Женя кивнула так, будто другого ответа и не ждала. Потом я узнал, что столько же платили диспетчерам и в больших салонах, так что торговаться было бесполезно, она знала расценки лучше меня. Впрочем, я тогда еще не знал, что диспетчера торгуют заказами под двадцать пять процентов и получают неплохой навар. Я отдал ей свой старый ноутбук, Катин диск с базой МГТС и рабочий телефон и уехал домой спать. Проспал я четырнадцать часов, и это был лучший сон за всю осень.
Через три дня Женя позвонила и сказала, что привезет девочек.
— Каких девочек?
— С Ленинского. Вы же хотели еще квартиру. Они хорошие, я за них отвечаю.
Пришли две ее старые подруги с точки, Таня и Алина. Таня была та самая, которая вовремя ушла от Валеры, «как чувствовала», и я сразу понял, что чутье у нее работает лучше, чем у меня: она вошла в студию, осмотрелась, и спросила, где у меня выход на черную лестницу, и успокоилась, только когда узнала, что ее нет. Алина была помоложе, молчаливая, с короткой стрижкой и привычкой держать сумку на коленях обеими руками, будто ее вот-вот вырвут.
Паспорта они достали сами, не дожидаясь вопроса, потому что Женя их предупредила. Обеим было за двадцать. Я смотрел на них и понимал, что точка в них читается сразу. Это была не усталость, а какая-то настороженность во взгляде, как у собаки, которую часто пинали, но еще кормят. Таким надо было сначала дать выспаться и неделю не пугать.
— Вам в квартире будет лучше, чем на улице, — сказал я, сам не зная зачем.
— Еще бы, — ответила Таня. — У вас душ, кровать и батарея. На точке в ноябре у тебя есть только заднее сиденье и надежда, что печка в машине работает.
Ася нашла вторую квартиру за неделю, тоже однушку, у «Калужской». Как и в первый раз, «мужа» на подписание она привела того же самого, только платок сменила на берет. Таня и Алина въехали в нее на следующий день вместе с охранником, которого опять прислал Гриша, и я впервые почувствовал себя не одиночкой, у которого одна квартира и сплошные нервы, а хозяином небольшого, но настоящего дела.
Как Женя работала на телефоне, я понял, когда просидел у нее один вечер. Голос у нее в трубке становился другим: мягким, обаятельным. Она не говорила лишнего, не торговалась и не уговаривала, а клиент через минуту уже записывал адрес.
— Он сейчас звонит еще в три места, — сказала она, положив трубку после очередного звонка. — Кто первая откликнется, к той и поедет. Мы для него запасной вариант.
— И что делать?
— А он для нас тоже запасной. Я его записала к Люде на девять, но, если в полдевятого позвонит другой, который ближе, Люда примет другого, а этому я скажу, что девушка внезапно заболела.
— Это же нечестно.
— А он
честно
? — Женя пожала плечами. — Он сейчас Люде говорит «буду через двадцать минут», а сам сидит в баре, рассматривает фото и считает деньги. Через неделю вы тоже перестанете удивляться.
Через неделю я перестал удивляться, а через месяц, когда клиент обижался, что его девушка «заболела», мне уже было смешно.
Пробивала Женя всех подряд. Если домашний номер не совпадал с названным адресом или номера не было видно, она говорила, что все девушки заняты, и вешала трубку. Потом объясняла мне, кто это был: ревнивая жена, которая проверяет мужа, конкурент, который выясняет наши цены, или мент, которому лень было выдумывать легенду. Чем она отличала одних от других, я так и не понял, а она не могла объяснить, говорила только, что «по голосу слышно».
Некоторым она отказывала, даже не пробивая. Я заметил это не сразу, а когда заметил, спросил.
— Кавказцы, — сказала Женя. — Слышно же по голосу.
— И что с того?
— А то, что приезжает один, а в квартире потом пятеро. Или не платят, а говорят, что ты плохо работала. Или бьют, чтобы ты знала свое место. Я на точке насмотрелась, мне хватило.
Я с ней спорил, потому что среди моих заказчиков были и армяне, и азербайджанцы, и чеченцы, и многие из них платили лучше всех, никогда не торговались и вели себя вежливее иного москвича. Отказывать человеку по акценту казалось мне примерно тем же, что отказывать девушке из-за цвета волос.
— Вы с ними общались, — сказала Женя, — а я с ними работала, это разные вещи. Одна побитая девушка обойдется вам дороже, чем десять клиентов, которых я не пустила. Хотите — сами отвечайте на звонки, сами и пускайте.
Отвечать на звонки сам я не хотел, поэтому спор на этом и закончился. Я и сейчас не знаю, кто из нас был прав: свою точку зрения Женя вынесла с Ленинского, а моя была из студии, и обе были правдой ровно настолько, насколько каждый из нас видел. Но телефон был у нее, а значит, и решала она.
Гриша, как и предупреждала Катя, двигал своих девушек, как шашки. Через две недели Люду забрали на Ленинградку, где у Гриши что-то не ладилось, и на ее место я поставил Иру, ту самую кассиршу из подмосковного супермаркета, которая думала, что это «всего один раз». Галя, девушка с арбузами, пока ждала третьей квартиры и жила у Тани с Алиной на «Калужской», где их стало трое, а охранник теперь спал на кухне сидя.
Первого клиента Ире Женя выбирала полдня. Отказала двоим, которые звонили пьяными, отказала одному, который слишком подробно расспрашивал про услуги. Наконец отправила к ней немолодого бухгалтера, который пробился по мобильной базе с первого раза и говорил так тихо, что Женя переспрашивала каждую фразу.

