Восьмой

Скрежет.

Он раздался где-то за углом. Глухой и медленный. Такой я уже слышал много раз.

Я развернулся и побежал.

Не думать. Только бежать.

Фонарь метался, вырывая из темноты фрагменты коридора — искривленные трубы, пятна слизи, отпечатки ладоней на стекле. Кто-то уже касался этих стен. Или что-то. Шаги отдавались эхом, и я не был уверен, все ли они мои. Слева мелькнула тень. Я не посмотрел. Адреналин в крови разогнал сердце до невероятной скорости.

Шлюзовая дверь к складу замигала в тусклом освещении. Я ударил ладонью по панели, и она открылась с тяжелым всхлипом, будто изнутри ее удерживали. Я влетел внутрь, захлопнул за собой створки и прислонился к ним, тяжело дыша. Свет тусклый, желтый. Все казалось пыльным, будто на корабле не убирались веками.

Я быстро собрался. Тело действовало быстрее, чем мозг успевал отдавать приказы.

Пищевые блоки — серые герметичные контейнеры, плотные, но легкие. Три, нет, четыре. На большее не хватит рук. Вода — фляги с фильтрами, две. Переложил в рюкзак. Медикаменты — вот, что сейчас главное. Я выдернул ящик с пометкой «ЧРЕЗВЫЧАЙНАЯ СИТУАЦИЯ», щелкнул фиксатор — внутри вакуумные ампулы с антибиотиками, болеутоляющие, два шприца с автоинъекцией. То, что нужно Саманте. Быстро. Не думай. Не вглядывайся в этикетки, не считай дозировки. Все равно времени мало.

Что-то скользнуло по двери снаружи.

Я замер, держа в руке маленькую белую коробку. Скрежет — будто кто-то медленно провел когтями по металлу. Потом снова тишина.

Я застегнул рюкзак и тихо отступил к другому выходу — узкому аварийному люку, ведущему в техкоридор. Он давно не использовался, но если повезет — я смогу обойти основной путь и не вернуться к тому месту, где остался… Кэмерон.

Люк поддался. Металл взвизгнул, как животное на убое. Я втянулся в проем, почти ползком, аккуратно прижимая рюкзак к себе, чтобы не зацепить острые края. Все вещи были компактно сложены внутри, и я не хотел бросать их на произвол судьбы. Холодный воздух ударил в лицо — здесь вентиляция работала нестабильно. Но это было лучше, чем снова идти мимо тела.

Я двигался быстро, почти на карачках, петляя среди кабелей и заплесневелых обшивок. Пол был влажный. Гибкий провод от системы жизнеобеспечения, покрытый пятнами ржавчины, извивался, как змея, готовая нанести удар.

Сзади — снова звук. Не громкий. Но я точно его слышал. Шорох.

Я не оглядывался.

Когда я снова вышел в основной коридор, сердце билось в горле. Дверь в отсек была уже близко. Один поворот. Я ускорился, скользя по полу, почти падая. Свет мигнул — раз, другой, и погас. Остался только мой фонарь, пятно света, дрожащее от моих рук.

— Почти… почти… — прошептал я.

Шлюз. Дверь. Я ударил по панели. Она не открылась.

— Черт! — Я ударил снова, сильнее.

Ответа не последовало. Только глухой удар в стене рядом. Слева. Я резко обернулся.

В темноте — движение. Что-то пульсировало на трубе. Капля скользнула вниз. Я не стал смотреть.

— ОТКРОЙСЯ!

Дверь пискнула. Замок щелкнул. Я влетел внутрь и с грохотом захлопнул за собой створки. Зафиксировал их вручную. Под руку подвернулся лом, который я вставил в нижнюю щель, как засов.

— Эван?! — Бишоп поднялся. — Ты… черт возьми, ты вернулся.

Я опустился на пол, переводя дыхание. Живой.

— Вода. Пища. Антибиотики, — прохрипел я, стаскивая рюкзак. — Я… я все достал.

— Ты… — начал Дрейк, но замолчал. Его глаза были большими, полными напряжения. Он ждал крови. Не дождался.

— Как она? — Я подполз к Саманте. Ее лицо стало еще бледнее. Губы потрескались. Дыхание — хриплое, как старый пылесос.

— Еле держится, — сказал Бишоп. Он уже открывал упаковку с ампулой. — Хорошо, что ты успел.

— Я… — я замолчал. Мне не хотелось говорить рассказывать о том, что я увидел. Но пришлось. Несколько пар испуганных глаз вопросительно уставились на меня.

— Он… он там… — выдавил я, хватая ртом кислород. — Кэмерон… распорот… как… как остальные…

Я захлопнул за собой дверь и едва не рухнул на пол. Воздух внутри был чуть прохладнее, чем в коридоре, но он жег горло, как кислота.

— Он… — я задыхался, рвано хватая ртом воздух. — Он там… Кэмерон… распорот… все… все разворочено…

Мои слова упали в тишину, тяжелую и вязкую. Бишоп поднял на меня взгляд, его лицо оставалось каменным, но я заметил, как дрогнуло веко. Саманта не шевелилась. Только слабый хрип, доносившийся из ее горла, доказывал, что она еще с нами.

Дрейк стоял, прижавшись спиной к стене. Он молчал. Но молчание это было хуже крика. Его глаза сверкали в полумраке, и я видел в них ярость, перемешанную с отвращением.

— Конечно, — наконец сказал он. Его голос был глухим и опасным. — Конечно, ты снова оказался рядом с трупом.

— Не начинай… — хрипло выдавил я.

— Не начинать? — Дрейк сделал шаг ко мне. Его ботинки лязгнули по полу. — Сколько еще? Сколько трупов ты оставишь за собой, пока наконец наешься, Холт?

Я вскинул руку, сжав кулак, но вовремя остановился. Сердце стучало так громко, что я едва различал его слова.

— Я ничего не сделал! — рявкнул я. Голос сорвался, стал резким и чужим. — Хочешь — выйди туда и прогуляйся, а я здесь останусь! Твое убийство станет доказательством, что это делаю не я!

— Может, мне и стоит пойти, раз уж ты всех угробил! — крикнул Дрейк, и лом в его руке дрогнул, едва заметно приподнявшись.

— Хватит! — рявкнул Бишоп. Он встал, опершись на стену, и его глаза сверкнули в полумраке. — Прекратите оба.

Дрейк отвернулся, но я видел, как его плечи вздрагивали от сдерживаемой злости.

— Хочешь — выйди туда и прогуляйся, а я здесь останусь! Твое убийство станет доказательством, что это делаю не я! — выкрикнул я, дрожа от злости и усталости.

На мгновение воцарилась полная тишина. Только шум вентиляции и сиплое дыхание Саманты.

— В рюкзаке… в верхнем отсеке — ампулы. Желтые — антибиотики. Красные — обезбол. Стерильные шприцы сбоку. Я все притащил, что нашел, — выдохнул я, потянувшись к рюкзаку.

Бишоп уже лихорадочно копался в содержимом, не задавая лишних вопросов. Он достал ампулу, проверил этикетку и взглянул на меня.

— Это подойдет, — коротко бросил он. — Помоги.

Я подполз к Саманте, придержал ее за плечи. Она что-то бормотала сквозь зубы — бессвязное, тревожное. Глаза закатывались, словно она плыла где-то далеко от нас, в темноте коридоров, по которым я недавно бежал.

Бишоп ввел инъекцию. Движения его были четкими, автоматическими. Он, похоже, не осознавал, что его пальцы дрожат.

— Дрейк, — сказал я, не оборачиваясь. — Возьми еду. Пакеты в нижнем ящике. Проверь воду — две фляги, синие клапаны. Одну можешь взять себе.

Он не ответил. Несколько секунд в отсеке слышалось только цоканье инструментов Бишопа и тихое шипение воздуха из клапана ампулы. А потом — тяжелые шаги. Дрейк подошел, наклонился над рюкзаком.

— Ну и ну… — пробормотал он. — Все-таки притащил, сучий сын.

— Лучше бы помог, чем рычать, — буркнул я.

— Я смотрю, ты стал очень смелым, как только оказался героем дня.

Я не ответил. Просто сидел рядом с Самантой, держал ее за руку и чувствовал, как тело ее становится чуть теплее. Может, медикаменты начали действовать.

— Нам нужно продержаться, — сказал Бишоп, не глядя ни на кого. — Сейчас у нас есть еда, вода и шанс. Если мы не перегрызем друг другу глотки, то, возможно, и придумаем что-то.

— Надо поторопиться. Запасов не так-то много, — хмыкнул Дрейк.

— Пока мы все еще живы, — прервал я, — давайте хотя бы поедим. Хоть раз — спокойно.

Мы молчали. В тишине было слышно, как Саманта тихо выдыхает.

Она все еще жива. И теперь ей становится лучше.

Пищевые блоки хрустели под зубами, будто пластик. Вкус был никакой — порошковое нечто, размачиваемое слюной. Но еда есть еда. Мы ели молча, каждый уткнувшись в свою порцию, будто боялись, что звук разговора отнимет право на еще один кусок. Даже Дрейк не язвил.

Я ел медленно. Челюсти будто разучились двигаться. Горло саднило. Но тепло пищи разливалось по телу, возвращая ощущение, что я все-таки еще жив. Рядом Бишоп сделал глоток воды и передал флягу мне. Я кивнул и поблагодарил. Он не ответил, только отвел взгляд.

— Вода нормальная, — коротко буркнул Дрейк, утирая рот рукой. — Фильтр справляется.

— Я бы не удивился, если бы и он сдох, — отозвался Бишоп, доставая из рюкзака второй блок еды. Он протянул его мне. — Для нее. Позже. Если сможет жевать.

Я кивнул. Сэм зашевелилась — слабо, почти незаметно, но все-таки. Веки дрогнули. Она была в бреду, но ее дыхание стало глубже, ровнее.

— Похоже, сработало, — сказал я тихо. — Антибиотики.

— Слишком рано радоваться, — ответил Дрейк.

Бишоп допил воду и выпрямился. Его лицо все еще оставалось каменным, но в голосе появилась деловитость — старая, командная нотка.

— Ладно, мы поели. И даже не подрались. Теперь надо решать, что дальше. — Он повернулся ко мне. — Холт, ты знаешь путь. Что там с доступом в главный отсек?

Я потер подбородок. Веки налились тяжестью — хотелось просто лечь на пол и вырубиться. Но нельзя.

— Основной коридор перекрыт. Или... заражен. Я не уверен. Там что-то живет. Слизь на стенах, шумы, следы. Не пройти.

— Запасные люки? — спросил Бишоп.

— Через технические. Я вернулся через один из них. Пролезть можно. Узко, но можно. Ведут в обход, к центральному распределителю, если ориентир не подводит.

— Там электроника, терминалы и инструментальный шкаф, — кивнул Бишоп. — Если достанем инструменты, сможем вскрыть шлюз к машинному отсеку. Там аварийный интерфейс. Сможем отрезать зараженные зоны от энергоснабжения. Может, даже задать курс отклонения.

— Если нас не разорвет по пути, — вставил Дрейк.

— Нас разорвет, если мы ни хрена не сделаем, — бросил я.

— Значит так. — Бишоп встал и начал расхаживать по отсеку, будто возвращалась прежняя энергия. — Один пойдет туда, второй прикроет люк. Третий останется с Самантой. Дальше — по ситуации.

— Я пойду, — сказал я.

— Я с ним, — тут же буркнул Дрейк. — Чтобы он не шмыгнул и не вернулся один.

Бишоп кивнул. Глядя на него, я понял: у него уже нет иллюзий. Никто не верит никому. Даже себе.

— Ладно. — Бишоп тяжело выдохнул. — Через шесть часов мы либо вернемся… либо вы сдохнете там, а я сожгу этот чертов отсек вместе с собой.

Он не шутил. И, странным образом, это вселяло доверие.

Я достал фонарь, проверил заряд. Все еще работал. Рядом Дрейк достал лом и прижал его к плечу, будто это был штурмовой дробовик.

Мы снова готовились идти в тьму. На этот раз — не за едой.

А за шансом выжить. Или — в пасть смерти.

Глава 8. Перед бурей

Мы продирались по нутру корабля, словно чужеродные клетки в теле, которое нас не принимало. Металл под ногами пульсировал — едва ощутимо, но навязчиво, с мерзким биением, будто под корпусом лежало не оборудование, а гигантская мышца, сжимающаяся в своем ритме. Нечеловеческом.

Саманту я нес на руках. Ей, конечно, стало легче после оказанной нами помощи, но до полного восстановления было еще далеко. Кроме того, медикаментов, которые я смог унести с собой во время вылазки оказалось недостаточно, чтобы обработать рану как следует. Так что тело Сэм казалось легким, как будто она уже частично ушла туда, откуда не возвращаются. Голова обессилено моталась, губы ее потрескались, потому что организм требовал больше воды, чем мы могли ей сейчас дать. Периодически она приоткрывала один глаз, чтобы взглянуть на меня. Казалось, в ее взгляде почти не осталось осознанности. Дрейк шел рядом, сжимая лом. Он уже не прикрывался ехидством. Он помалкивал, стискивая зубы. Побледнел, будто болен чем-то смертельным, а глаза его метались, как у животного в клетке, когда оно чувствует приближение охотника.

— Сюда, — прохрипел Бишоп. Он был впереди, фонарь в его руке дрожал, создавая на стенах колышущиеся тени.

В одной из труб, что тянулись вдоль потолка, что-то хлюпнуло. Мы замерли. Никто не говорил. Я сжал Саманту крепче. Она не издала ни звука. Наверное, даже боль уже притупилась. Зато открытая рана под рваным куском ткани медленно, но верно вновь и вновь пропитывалась кровью.

Бишоп открыл панель. Рычаг заскрипел, как старый сустав. Воздух, насквозь пропитанный машинным маслом и металлом хлынул из-за двери.

— Мы добрались, — сказал он.

И мы вошли.

Главный отсек встретил нас гробовой тишиной.

Панели на стенах мигали синим — бледный, успокаивающий свет, что делал все вокруг плоским, как на дне океана. Казалось, это одно из немногих помещений на корабле, которое еще не заполнила субстанция. Здесь было удивительно спокойно, не слышалось шепотов и странных посторонних звуков. Звучал только приглушенный гул работающих генераторов, ровный и монотонный.

— Не верится… — прошептал я. — Тут... будто все в порядке.

— Вот именно, — хрипло выдал Дрейк. — Слишком, черт подери, подозрительно.

Он не опускал лом.

Я уложил Саманту на нечто вроде кушетки. Она что-то неразборчиво пробормотала, чуть повела бровями. Ее кожа приобрела сероватый оттенок, на лбу постоянно проступала испарина. У нее началась лихорадка.

— Бишоп, аптечку, — крикнул я.

Он кивнул и подал мне необходимое. Я схватил контейнер и открыл защелки. Повеяло медицинским спиртом, чем-то химическим, резким. По-безопасному знакомым.

— Смотрите, — я вытащил автоинъектор, — Кетрин. Антибиотик.

— Он поможет, — отозвался Бишоп. — И сразу обезболивающее. Но она может не вынести.

Я вколол лекарство в бедро Сэм. Она дернулась, выдохнула сквозь сжатые зубы.

— Тсс, — прошептал я. — Дыши.

— Эв-ван, — ее губы с трудом сложились в слово. — Я... все еще здесь?

— Пока да, — пробормотал я. — Пока все мы здесь.

Я снял старую повязку. Под ней был ад. Гной, кровь, серая плоть, по которой тянулись сосуды, будто нарисованные тонким черным маркером. Неприятный запах ударил в нос.

Я сглотнул. Рвотный рефлекс напряг горло.

— Ты уверен, что умеешь это делать? — Дрейк не смотрел на рану, глаза его бегали по углам отсека.

— Нет, — отозвался я. — Но если не сделаю, она умрет.

Я обработал все, что мог, — спиртом, раствором, сделал новую повязку. Вколол обезболивающее. Пальцы дрожали. Пару раз уколол себя. Но даже боль, кажется, теперь не ощущалась.

Саманта задышала чуть легче. Щеки покраснели. Лоб вспотел. Это был хороший знак. Или просто иллюзия.

— Надо держать отсек, — сказал Бишоп. Он смотрел на панель системы связи. — Здесь есть резервные каналы. Если повезет — возможно, получится открыть доступ к внешнему шлюзу.

— И что? — спросил Дрейк. — Помашем ручкой вакууму?

— Или найдем способ сбросить инфицированные сегменты, — отрезал Бишоп. — У нас остался один выход. Только технологический люк. Он ведет в реакторный отсек.

Я хотел сказать, что идти туда — самоубийство, но промолчал.

Следующие часы мы работали молча. Я чувствовал себя на грани — стиснув зубы, я смотрел на перебинтованные руки, а внутри меня не было ни тени спокойствия, только усталость и бездна невидимых страхов.

Мы с Дрейком отремонтировали модуль фильтрации, который вышел из строя и был критически важен для поддержания системы жизнеобеспечения на корабле. Без него воздух и вода могли загрязниться, что поставило бы под угрозу здоровье всего экипажа. Тем не менее, я не был уверен, что в наших условиях этот фильтр сможет хоть чем-то помочь. При общих обстоятельствах, с учетом того, что мы уже столкнулись с множеством проблем, исправление этой системы можно считать каплей в море…

Когда мы проверили внутренности фильтра, то обнаружили сгустки чего-то черноватого, похожего на слизь. Она шевелилась под увеличительным стеклом, и один кусок пытался втянуться обратно в трубу, как слизняк. Я выдрал его, бросил в контейнер для отходов и запаял тот, хотя в глубине души опасался, что это всего лишь временное решение всех нарастающих проблем.

— Видел это? — прошептал я.

— Я ничего больше не вижу и видеть не хочу, — огрызнулся Дрейк.

В панели связи Бишоп спаял питание, и в один момент на секунду ожил дисплей. Мы замерли.

На нем нашлись старые лог-файлы. Последнее сообщение гласило:

«Не впускайте их. Они все уничтожат».

— Это что еще?.. — начал Дрейк.

— Поврежденная запись, — отозвался Бишоп. — Кто-то отправил ее в лог.

Никто не стал спрашивать, кто именно. Мы и так знали — кто-то из тех, кто был уже мертв.

Потом наступил момент, когда все стихло. Даже вентиляция. И наша возня заодно, поскольку мы все нуждались в отдыхе.

Саманта дышала ровно. Бишоп дремал у стены. Дрейк заснул сидя, сжимая лом, как плюшевую игрушку.

Я сел рядом с Самантой. Ее лицо чуть расслабилось. Ей хорошенько досталось, травма не давала расслабиться. И, наверное, ей было еще тяжелее, чем всем нам вместе взятым. Но при этом меня не отпускала мысль, что несмотря на все мучения, в ней оставалось сколько жажды жизни. Это буквально читалось в ее глазах.

И мне стало страшно. Не за нее. За себя. Потому что я ощущал эту самую жизнь в себе все слабее и слабее.

Что-то внутри скреблось. Ощущение, что моя собственная шкура была надета неправильно, уже стало знакомым. Сначала оно вызывало панику, но со временем я привык. Тем не менее, сейчас меня это нервировало, внушало тревогу, как будто под кожей шевелилось нечто чужое, требуя выхода наружу.

Я положил ладонь Сэм на лоб. Температура тела явно превышала норму.

Странное волнение подпирало комом грудь. Состояние нагнеталось с каждой секундой, и мне казалось, будто еще немного и я получу паническую атаку.

Но я прогнал дурные мысли.

Нам всем просто необходим заслуженный перерыв. Мне лишь оставалось надеяться, что стены главного отсека не окажутся очередной ловушкой.

Я сидел, привалившись к стене. Рядом со мной лежал нож, который позволял поддерживать иллюзию хоть какой-то безопасности. Я оглядел оставшихся в живых коллег. Лицо Дрейка даже во сне было здорово искажено: до того он стиснул челюсть. На щеке Бишопа дергался нерв.

И только Саманта не спала. Ее глаза оставались полуоткрыты, зрачки бегали из стороны в сторону.

— Эй, — шепнула она, — ты ведь не спишь, да?

Я кивнул.

— Хорошо. Я не хочу говорить с ними. Они… только и делают, что язвят или ругаются.

Я придвинулся к ней ближе. Она слабо улыбнулась и почти не шевеля губами произнесла:

— Знаешь, что странно? Я думала, что умру, и это будет как… как в вакууме. Быстро, без боли, без мыслей. Но все наоборот. Мозг работает, как бешеный. Я вспомнила всю свою чертову жизнь до этого полета.

— Не умирай, — выдавил я.

— Постараюсь. Хочу вернуться домой, — усмехнулась она. — Помнишь, как мы ночью пробрались в серверную в кампусе? Ты говорил, что это «научный эксперимент», а сам хотел стянуть модель термоядра из архивного хранилища.

Я замер. Честно говоря, я не совсем понимал, о чем она говорит.

Она ждала моей реакции. Улыбалась чуть шире.

— Ну, мы же вспоминали эту историю много раз. Мы еще тогда попали в какую-то лужу очистителя, а потом ты бегал в лабораторном халате, воняя, как промышленный спирт.

Что-то в голове дернулось. Вспышка. Лужа, ночь, смех. Но все в тумане. Лица расплывчаты. Как будто это не воспоминание, а лишь след от него.

— Кажется… да, — соврал я. — Но по-моему, в конце ты меня поцеловала. Или это был уборщик Ван с бородой до пупа?

Саманта моргнула.

— Что?

— Я к тому, что… все смешалось. В голове шум, — я провел пальцами по виску. — Не могу вспомнить точно.

Она приподнялась на локте. С усилием. Лицо стало напряженным.

— Эван, это странно. Ты же сам рассказывал мне эту историю слово в слово. Перед вылетом, в баре у старого терминала. Ты помнил каждую деталь. Даже как я материлась, когда ты включил пожарную тревогу случайно.

Я замер. По спине пробежался холодок.

— Наверное… сотрясение, — отозвался я. — Или старость. Хотя... я вроде как не старый. Я ведь не старый?

— Нет, — она посмотрела внимательно. — Но ты не помнишь. И это… надо будет разобраться с этим. Синдром пробуждения уже должен был сойти на нет.

Я отвел взгляд. Во рту резко пересохло, стало тяжелее дышать.

— Знаешь, — продолжила Саманта, — когда мы там были, на Земле, в той жизни, — ты был самый нормальный из всех. Простой. Прямой. Без всей этой... — она махнула рукой в сторону спящих, — внутренней какофонии.

— Может, это был не я, — прошептал я. В шутку, конечно.

Саманта не ответила. Она просто легла обратно, тяжело вздохнув. Несколько секунд слышалось только ее тяжелое дыхание. И громкий стук наших сердец.

— Принести тебе воды? — спросил я.

— Да, — прошептала она. — В горле сухо, как в пустыне.

Я встал. И побрел к импровизированной кухне тихо, на цыпочках, хотя шаги все равно отдавались легким гулом. Металл под ногами скрипел неестественно — будто жаловался, что по нему ходят.

Позади остались дыхание Саманты и тяжелое сопение Дрейка.

Вода хранилась в канистре у противоположной стены, за стеллажами с запчастями. Пространство там было узкое, замкнутое. Воздух затхлый, как в подвале. Я на секунду остановился.

Свет в углу дрогнул.

Не мигнул. Именно дрогнул — будто лампа не отключилась, а просто пыталась отвлечь внимание.

Я налил воду. Пластиковый стакан чуть смялся в пальцах — слишком сильно сжал. Рука, а затем и все тело дрожали. Что со мной не так?

И тогда я увидел его.

В отражении гладкой панели над раковиной было не мое лицо.

Сначала я подумал, что это сбой света. Блики. Или сон.

Но отражение двигалось не так. Не синхронно. Оно дышало быстрее, чем я. Моргнуло, а я нет. Рот растянулся в мерзкой, широкой, натянутой, как перерезанная кожа, улыбке. Глаза — без век. Только светящиеся пятна. И органы. Внутри, прямо под полупрозрачной кожей, я видел легкие, бьющееся сердце, что-то похожее на печень. Все это двигалось, будто в стеклянной колбе. А сверху — мое лицо. Но и в нем что-то было не так. Не визуально, а по ощущениям.

Я отшатнулся. Стакан выпал из руки, ластик отлетел в сторону, вода разлилась по полу.

Свет мигнул снова. Я моргнул — и все исчезло. Только я. Совершенно обычный, ничего странного. Только излишне бледный и в панике. Пот выступил на лбу. Сердце стучит, как отбойный молоток в глотке.

— Это сон, — прошептал я. — Просто... усталость.

Я посмотрел снова.

В зеркале был снова я.

Но что-то во взгляде меня смущало.

Я понимал, что все мы здесь уже на пределе и все эти галлюцинации вызваны, скорее всего, обычной усталостью. Однако я жутко вымотался из-за них. Эти видения пугали. Если бы они знали, как я мечтал избавиться от них.

Я поднял стакан. Наполнил заново, даже не пытаясь унять дрожь. Жидкость дергалась в такт. Я понял: если не успокоюсь — расплескаю все снова.

Вернулся к Сэм я через пару минут, показавшихся вечностью. Она уже закрыла глаза, но губы шевелились — видимо, во сне.

Я присел рядом. Подал ей воду. Она дернулась, сделала глоток, смочила пересохшие губы.

— Спасибо… — прошептала. — Что бы я делала без тебя.

— Не за что, — сказал я. Но в глубине души поселился страх, что она уже меня раскусила.

Но Саманта молчала, возможно, просто притворялась, что все хорошо.

Я откинулся к стене. В голове гремело. В ушах стоял постоянный шум, как будто кто-то стучал ложкой по стеклянной банке.

За стеллажами капала вода. Я не мог избавиться от тревожных мыслей, которые бесконечно крутились в голове. Однако усталость взяла верх, и мне все же удалось уснуть.

***

Я проснулся не сразу. Сначала ощутил заметное тепло, которое приятно окутало кожу.

Это было странно. Потому что в отсеке всегда холодно. Металл забирает все тепло, как ледяная плита, и каждое пробуждение похоже на выход из могилы. Но сейчас было иначе.

Я лежал на боку, и рядом кто-то дышал. Ровно, размеренно. Волосы касались шеи. А голова покоилась на моем плече.

Саманта.

Я не помнил, как она прижалась. Или как я сам обнял ее. Но, кажется, никто не возражал. Сердце билось ровно, спокойно — как будто на мгновение мне удалось забыть, где мы. И что за обстоятельства нас окружают.

Потом я понял: что-то не так.

Тело Саманты дрогнуло. Она дернулась, и я почувствовал влагу на ее щеке. Но это были не слезы. Я широко раскрыл глаза и пальцем коснулся маленького алого пятнышка на подбородке.

Кровь?

Я резко поднялся.

Свет в отсеке был тусклым, но освещал пространство достаточно, чтобы разглядеть жуткую картину, которая нас окружала. Саманта хмурилась, глаза ее все еще были закрыты. Я обернулся.

И увидел его.

Дрейк.

Он сидел у стены, как и вчера. Рука лежала на животе. Лом валялся сбоку. Голова опущена. Он спал. Или делал вид, что спит.

Но шокировало другое.