
Полная версия:
Агентство разбитых сердец
— Может, объявление в интернете дать? — спросила Катрин.
— Уже. Вчера выложила.
— И что?
— Ничего. Два просмотра. Один мой, второй твой.
К четырём часам Нора сама начала сомневаться. Она сидела в кресле, смотрела на пустую улицу и думала про слова отца: «Ты бросишь это через полгода, когда кончатся деньги». Тогда, в кабинете, они казались просто словами. Сейчас, в пустом зале с расставленными стульями, они стали похожи на план.
— Нора, — тихо сказала Катрин. — А если правда не пойдёт?
— Пойдёт.
— А если нет?
Нора посмотрела на неё.
— Тогда мы будем знать, что попробовали. Мы это уже говорили.
Катрин кивнула и стала собирать со стола чашки.
В двадцать минут шестого дверь открылась.
На пороге стояла женщина лет пятидесяти, в сером пальто и с большой сумкой на плече. Она вошла на полшага, остановилась и посмотрела вокруг так, будто попала не туда.
— Здравствуйте, — сказала Нора и встала. — Проходите.
Женщина перевела глаза с дивана на растения, с растений на Нору.
— У вас тут правда… — начала она и замолчала.
— Правда, — сказала Нора.
— Мне сказали, что тут помогают.
— Помогаем.
Женщина продолжала стоять у двери.
— Я, наверное, не так себе это представляла.
— А как вы себе представляли?
Она посмотрела на сумку, которую держала перед собой, как щит.
— Не знаю. Я думала, тут будут сидеть люди в очках, с бумагами. Я шла мимо, увидела вывеску, и как-то…
— И как-то решились, — сказала Нора.
— Я тридцать лет замужем, — сказала женщина. — Была.
Катрин поставила чашки обратно на стол.
Нора подошла к ней и коснулась её локтя.
— Пойдёмте, — сказала она. — Сядем. Я налью вам чаю, и вы мне всё расскажете. С самого начала.
Женщина посмотрела на неё, и в её глазах было столько всего сразу, что Нора впервые за это время почувствовала: вот оно.
Дверь за ними закрылась, и на табличке всё ещё было написано «Открыто».
Её звали Лидия Петровна. Она сняла пальто, повесила его на спинку стула, села и положила сумку на колени, не выпуская её. Нора принесла чай в двух чашках, Катрин придвинула печенье.
— Рассказывайте, — сказала Нора.
— С чего?
— С чего хотите. Хоть с начала, хоть с конца.
Лидия Петровна посмотрела на чашку, потом на Нору, потом на Катрин.
— Тридцать лет, — сказала она. — Я даже не помню, как это, жить одной. Я не знаю, с чего начать.
— Начнём с малого, — сказала Нора и открыла блокнот. — Как его зовут?
Она задала первый вопрос, и в пустом зале, где ещё утром пахло только краской, стало слышно, как на улице кто-то смеётся и как тихо идёт дождь.
— Сергей, — сказала Лидия Петровна. — Сергей Николаевич. Мы познакомились, когда мне было двадцать два: он пришёл к нам в институт читать лекции.
Нора записала имя и поставила рядом вопросительный знак, смысла которого сама не поняла.
— А теперь? — спросила она.
— А теперь он живёт у своей массажистки.
Катрин тихо вздохнула. Нора, не поднимая глаз, толкнула её коленом под столом.
— А давно он у неё? — спросила Нора.
— Полгода, — сказала Лидия Петровна. — Может, больше. Я узнала в марте. Он сказал, что устал, что я его не слышу, что дома ему тяжело. А я тридцать лет готовила, стирала, детей растила. Двое уже взрослые, живут отдельно, звонят по воскресеньям. И вот я сижу в квартире одна, и у меня такое чувство, что меня из неё вынесли вместе с мебелью.
Нора записывала быстро, короткими строчками, и в какой-то момент поймала себя на том, что не знает, что говорить дальше. Катрин рядом тихо подвинула к Лидии Петровне печенье.
— Вы хотите вернуть его? — спросила Нора.
Лидия Петровна посмотрела на неё.
— Не знаю. Наверное, нет. Просто я не понимаю, как теперь. Я даже не знаю, что я люблю. Всю жизнь выбирала, что любят они.
— Тогда начнём с этого, — сказала Нора. — Не с мужчин. А с вас.
Она перевернула страницу в блокноте.
— К субботе напишите мне список. Небольшой, десять пунктов. Что вам нравится. Не что нужно, не что правильно, а что нравится. Еда, музыка, запахи, куда хочется пойти. Всё равно что.
— Десять пунктов?
— Хоть пять. И ещё одно задание. В субботу вечером вы никому ничего не готовите и никого не ждёте. Идёте туда, где вам никогда не приходило в голову пойти одной.
— Куда, например?
— Не знаю. Это ваш список.
Лидия Петровна посмотрела в блокнот, потом на неё, и глаза у неё заблестели. Она достала из сумки платок и прижала к лицу.
— Извините, — сказала она. — Я не хотела.
— Не извиняйтесь, — сказала Нора. — Это нормально. Только платок у вас сухой, вы его штопаете, что ли?
Лидия Петровна всхлипнула и засмеялась одновременно.
— Он был новый.
— Значит, я вовремя.
Катрин принесла ещё чай. За окном темнело, по стеклу ползли капли, и в зале стало совсем тепло. Лидия Петровна рассказывала ещё час: про то, как они познакомились, как он читал ей стихи, как она бросила ради него институт, а потом всё это куда-то делось, ушло в ремонты, в дачи, в дни рождения, в чужие вещи. Нора слушала и записывала, и в какой-то момент поняла, что это не так сложно, как она думала: слушать и задавать вопросы, на которые человек сам хочет ответить.
В шесть часов Лидия Петровна встала.
— Сколько я вам должна? — спросила она, полезла в сумку и достала кошелёк.
Нора посмотрела на Катрин. Катрин чуть заметно кивнула.
— В следующий раз, — сказала Нора. — Первая встреча бесплатно. С вас список к субботе.
— А если я не приду?
— Тогда я вам позвоню.
Лидия Петровна ушла, и они обе стояли у двери и смотрели ей вслед: женщина в сером пальто шла по мокрой улице, прижимая к груди сумку, и на повороте оглянулась.
Нора перевернула табличку на «Закрыто», закрыла дверь на замок и прислонилась к косяку спиной.
— Был клиент, — сказала Катрин.
— Был, — сказала Нора.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись одновременно. Катрин вытащила из подсобки коробку печенья, которую держала на чёрный день, и они сели на пол между диванами, как в тот вечер, когда ещё не было ни мебели, ни вывески.
— У нас был клиент, — повторила Катрин. — Нора. У нас был клиент.
— Только за него мы ничего не взяли.
— И что?
— И то, что завтра надо будет взять.
За окном прошла женщина с зонтом, за ней машина медленно проехала по луже. Улица блестела от дождя. Нора сидела на полу и смотрела на первую страницу блокнота, на которой взрослым ровным почерком было написано: «Лидия Петровна. Сергей Николаевич. Массажистка. Список к субботе».
Телефон в сумке пискнул, и она достала его уже без всякого раздражения.
«Как прошёл день?» — написал Виктор.
Нора посмотрела на Катрин, ухмыльнулась и напечатала:
«У меня был первый клиент».
Она отправила это и положила телефон на пол. За витриной шёл дождь, по улице ехали машины, и первый рабочий день подошёл к концу.
Глава 3
Список от Лидии Петровны пришёл в пятницу, ближе к вечеру, фотографией листка из блокнота. Десять пунктов, написанных ровным учительским почерком: «1. Горячий хлеб с маслом. 2. Запах сирени. 3. Плавать. 4. Смотреть, как кто-то чинит что-нибудь руками. 5. Старые письма. 6. Мороженое в парке. 7. Красные туфли. 8. Петь в машине. 9. Смеяться до слёз. 10. Жить одной.»
Нора прочитала два раза, потом позвонила.
— Пункт десять объясните.
— А что с ним?
— Он не про то, что вам нравится.
— Я знаю, — сказала Лидия Петровна. — Но я его написала, потому что он у меня первый раз в жизни.
Нора записала это в блокнот и сказала, что в понедельник у неё будет два кандидата, но с ними надо сначала поговорить, и чтобы Лидия Петровна не думала, что это будет сразу.
— Я не думаю, — сказала та. — Я вообще не понимаю, как это будет.
— Вот и я не понимаю, — сказала Нора. — Значит, мы обе в равном положении.
В понедельник кандидаты не появились. Ни один. Она разместила объявление, написала пятнадцати мужчинам, которых нашла на сайтах, и получила три ответа: один просил фотографии в купальнике, второй написал, что ищет женщину до сорока, третий спросил, а не мошенники ли они.
— Мы? — сказала Катрин, читая переписку через её плечо. — Мошенники?
— Ну, а как это выглядит со стороны? Сидят две девочки в помещении с вывеской «Разбитые сердца» и обещают любовь.
— И как?
— И нормально, — сказала Нора. — Надо только людям объяснить.
Она не знала, как объяснять. К вечеру у неё болела голова, в блокноте не прибавилось ничего, кроме пометки «Позвонить Лидии Петровне в среду», и она сидела в кресле у окна, глядя, как на улице зажигаются фонари.
Телефон пискнул в половине седьмого.
«Я недалеко. Выйдете?»
Нора посмотрела на сообщение и положила телефон экраном вниз.
— Это кто? — спросила Катрин.
— Никто.
— Ага.
— Что «ага»?
— Ничего. Просто ты покраснела.
— Я не покраснела.
Телефон пискнул снова.
«Если что, это Виктор с колесом».
— Я знаю, кто это, — сказала Нора в телефон.
Катрин встала и потянулась за сумкой.
— Я пойду, пожалуй.
— Куда?
— У меня дела.
— Какие у тебя дела?
— Такие, — сказала Катрин. — Закроешь сама?
Она вышла, и в зале стало тихо. Нора посидела ещё минуту, потом встала, поправила волосы перед зеркалом в тяжёлой раме и открыла дверь.
Виктор стоял на тротуаре, в куртке поверх рубашки, с двумя стаканами кофе в руках. Увидев её, он поднял один стакан, как поднимают бокал.
— Я подумал, что вторники у вас тяжёлые.
— Почему вторники?
— Не знаю. Вторник звучит тяжело.
Нора взяла кофе. Он оказался тот самый, из кофейни за углом, и это было приятно, хотя она не собиралась это показывать.
— И что дальше? — спросила она.
— Дальше я предлагаю погулять.
— Погулять?
— Погулять.
— Мне двадцать пять лет, а не восемьдесят.
— В восемьдесят тоже гуляют, — сказал Виктор. — Но им сложнее. Пойдёмте. Тут недалеко парк, я знаю дорогу.
Нора посмотрела на своё агентство, на тёмную витрину, на табличку «Закрыто», потом на него.
— У меня есть условие, — сказала она.
— Какое?
— Вы не будете рассказывать про Америку.
— Я там работал, — сказал он. — Не отдыхал.
— Тем более.
— Хорошо. А что можно рассказывать?
— Что угодно, кроме того, как вы выросли, какой у вас замечательный отец и сколько у него денег.
Виктор засмеялся, но не сразу, будто она попала в точку.
— Договорились, — сказал он. — Пойдёмте.
Они пошли по улице, мимо закрытых магазинов и машин у обочин, и он шёл слева от неё, со стороны дороги, как будто делал это всю жизнь. Нора заметила и ничего не сказала.
Парк начинался через два дома, за чугунной оградой, и от входа тянуло сырой землёй и жареными каштанами.
— Только одна просьба, — сказала Нора, когда они вошли в ворота.
— Ещё одна?
— Не называйте меня на «вы». Я от этого чувствую себя старше, чем есть.
— Хорошо, — сказал Виктор. — Что угодно, кроме Америки, отца и денег.
— Именно.
— Тогда так: когда тебе смешно, ты будешь смеяться и говорить, над чем.
— Это как?
— Ну, ты уже один раз так смеялась. На дороге. Ты смеялась и не давала понять почему. Так вот, не надо так.
Нора посмотрела на него и не нашлась, что ответить. Они прошли ещё несколько шагов, и она сказала:
— Ладно.
— Спасибо.
— Не благодари.
Аллея была мокрая и пустая, фонари горели через один, и где-то в глубине парка играла музыка.
— Это откуда? — спросила Нора.
— Там эстрада. Летом по вечерам играют.
Они пошли на звук. На площадке у эстрады, под фонарями, танцевало несколько пар: пожилой мужчина в кепке и женщина в красных туфлях, две девчонки лет пятнадцати, которые смеялись и наступали друг другу на ноги, ещё одна пара, где мужчина вёл очень аккуратно, а женщина смотрела не на него, а куда-то в сторону пруда.
— Я так не умею, — сказала Нора.
— Я тоже.
— Врёшь.
— Немного, — признался Виктор. — Меня заставляли. Мать говорила, что мужчина должен уметь приглашать.
— И как? Приглашал?
— Два раза. Оба неудачно.
Они стояли у ограды и смотрели, как пары двигаются по кругу, и музыка была старая, из тех песен, которые Нора слышала в детстве на даче, когда отец включал радио на веранде.
— А ты вообще чем занимаешься? — спросил он. — Я знаю про агентство. Что ещё?
— Ничего.
— Совсем?
— Совсем, — сказала Нора. — У меня нет ничего. Я живу с родителями, у меня есть машина, которую мне подарили, и карта, на которую мне кладут деньги. Всё, что у меня есть своего, — это помещение с вывеской и деньги, которые я нашла в коробке из-под кроссовок.
— В коробке из-под кроссовок?
— Долгая история.
— У меня есть время.
Нора посмотрела на него, потом на танцующих, потом на лужу у кромки асфальта, в которой дрожал фонарь.
— У меня был парень, — сказала она. — Не парень. Так, человек, с которым я два года ездила в рестораны. Он всё время говорил, что откроет своё дело, и всё время брал деньги у моего отца. А потом взял ещё немного и уехал. С девушкой из Новосибирска, у которой была своя квартира.
— Как его звали? — спросил Виктор.
— Клим.
Виктор замедлил шаг.
— Клим?
— Ты его знаешь?
— Мы вместе учились, — сказал он. — В институте. Он мне до сих пор должен.
Нора остановилась.
— И ты мне ничего не сказал?
— Я не знал, что это ты. Он про тебя рассказывал, без имени: есть девочка, у которой папа с ресторанами, и девочка эта ничего не сможет без папы.
— И ты поверил?
— Я думал, он врёт, — сказал Виктор. — Он всегда врал. Я не знал, что он ещё и берёт у твоего отца.
Нора смотрела на него и молчала.
— Поэтому ты не любишь, когда за тебя платят, — сказал Виктор, и это было не вопросом.
Нора обернулась к нему.
— Кто тебе сказал?
— Ты сказала. Дважды. Ты говорила об отце и о деньгах так, будто тебе за них надо отчитываться.
— Может, и надо.
Он помолчал.
— Я работаю у отца, — сказал он наконец. — Он у меня серьёзный человек, у него всё по плану. Я должен был вернуться и встать рядом. Я вернулся. Встал. И каждый день думаю, что это не моя жизнь.
— И что ты хочешь?
— Пока не знаю. Но я начал копить.
— На что?
— На то, чтобы однажды сказать ему «нет» и не думать, на что я буду жить.
Нора посмотрела на него иначе. Он не жаловался, не рассказывал, какой у него тяжёлый отец, и не строил из себя героя, который всё бросил. Он просто стоял рядом, в куртке поверх рубашки, и смотрел на танцующих.
— Пойдём пройдёмся, — сказала она.
Они пошли вдоль пруда, мимо скамеек, где сидели парочки, мимо ларька, где продавали мороженое. Виктор купил два стаканчика, и Нора, которая с детства считала, что вечером мороженое едят только дети, съела своё раньше, чем они дошли до следующего фонаря.
— Хочешь ещё? — спросил он.
— Нет.
— Врёшь.
— Немного.
Он засмеялся так, что ей пришлось отвернуться, чтобы он не увидел её лица. И тут он остановился.
— Нора.
Она обернулась.
— Ты сегодня два раза смеялась надо мной, — сказал он. — На дороге и сейчас. Над именем. И не сказала почему.
— Сказала же. Я о своём.
— Я хочу знать, что за «своё».
Нора посмотрела на него и поняла, что если сейчас начнёт объяснять, всё станет слишком просто и слишком смешно. Поэтому она сказала правду, но не всю.
— У меня отец всё время пытается меня с кем-то познакомить. Уже год. Я отказываюсь.
— И?
— И ты назвал имя, и я подумала, что это судьба так шутит.
Виктор смотрел на неё, и в его лице что-то изменилось, будто он хотел что-то сказать и не сказал.
— Понятно, — сказал он.
— Что понятно?
— Ничего.
Он сделал шаг, и она не отступила. Он поднял руку и коснулся её щеки, и Нора стояла и смотрела, как его лицо приближается, и думала, что надо бы сказать что-нибудь дерзкое, но ничего не придумала.
Он поцеловал её. Не сразу, сначала неловко, будто спрашивая разрешения, а потом увереннее, и Нора положила ему руку на грудь, на куртку, и почувствовала, как под тканью быстро стучит сердце.
Когда он отстранился, она стояла с закрытыми глазами и не открывала их ещё секунду.
— Ты мне нравишься, — сказал Виктор. — Я думал, что это пройдёт. Не прошло.
— Не прошло? — переспросила она. — Мы знакомы мало, но такое чувство, что давно.
— И у меня такое же чувство.
Он ждал. Она смотрела на его рубашку, на пуговицу, которую видела вблизи.
— Ты мне тоже нравишься, — сказала она. — Я не знаю, что с этим делать.
— Я знаю.
— Что?
— Ничего не делать, — сказал Виктор. — Просто быть рядом.
Нора фыркнула, и это вышло громче, чем она хотела.
— «Просто быть», — повторила она. — Ты всегда говоришь такими фразами?
— Только когда мне страшно.
— Тебе страшно?
— Очень.
Она посмотрела на него, взяла за руку выше локтя и потянула за собой по аллее.
— Куда мы? — спросил он.
— Уже поздно. Я хочу пить.
— Мороженое было ошибкой.
— Мороженое было лучшим, что случилось за сегодня.
Они вышли из парка на другую сторону, к стоянке, где стояла его машина, тёмная и не новая. Виктор открыл ей дверь.
— К тебе или ко мне? — спросил он, не садясь.
— У меня дома родители.
— Тогда ко мне.
Нора села в машину, и он закрыл дверь.
Квартира у него была на четвёртом этаже, в доме без лифта, и Нора поднималась по лестнице, держась за перила и слушая, как он идёт впереди и щёлкает выключателем на каждом пролёте. В подъезде пахло краской: ремонт делали недавно и доделать не успели, на стенах ещё висели куски плёнки.
— Не дворец, — сказал Виктор, отпирая дверь.
— Я заметила.
Квартира была маленькая: комната, кухня за перегородкой, узкий коридор. На полу лежал серый ковёр, у окна стоял стол с ноутбуком, на подоконнике — три книги и кактус в горшке. На стене висела карта Москвы, приколотая канцелярскими кнопками.
Нора остановилась посреди комнаты.
— Что? — спросил он.
— Ничего. Я думала, у тебя будет по-другому.
— Как?
— Не знаю. Мрамор.
Виктор засмеялся и снял куртку.
— Мрамор у отца. А здесь я снимаю квартиру.
— Зачем?
— Затем, что мне тридцать один год и я не хочу жить в доме, где всё принадлежит ему.
Нора села на диван, который скрипнул под ней, и огляделась. На полке стояла старая камера, на стуле лежала футболка, на кухне капала вода из крана.
— У тебя кран капает, — сказала она.
— Знаю. Всё не соберусь починить.
— Так соберись.
Он посмотрел на неё и улыбнулся.
— Хочешь чаю? Или вина?
— Вина.
Он достал бутылку из шкафчика, открыл, налил в две чашки, потому что бокалов не было. Они сидели на диване, пили вино из чашек, и Нора думала, что впервые за долгое время ей не надо ничего изображать.
— Расскажи что-нибудь, — сказала она.
— Что?
— Что угодно. Только не про работу.
— Я умею завязывать галстук с закрытыми глазами, — сказал он. — Меня научил дед. Он говорил, что это единственное, что мужчина должен уметь делать сам.
— Почему сам?
— Потому что всё остальное за тебя сделают другие.
Нора засмеялась и отставила чашку на пол.
— А ты его слушал?
— Всегда.
Он поставил свою чашку рядом с её, и между ними стало очень мало места. Нора видела его лицо близко: тёмные брови, горбинку на носу, морщинку между бровями, которая появлялась, когда он улыбался.
— Ты уверена? — спросил он.
— Я никогда ни в чём не уверена, — сказала Нора. — Но сейчас — да.
Он поставил чашку на пол, чтобы не мешала, и поцеловал её медленно, будто давая время передумать. Нора не передумала. Она положила ладонь ему на затылок, почувствовала короткие жёсткие волосы и потянула к себе, и тогда он перестал спрашивать.
Пальто он снял с неё сам, не глядя, стянул за рукава и бросил на пол. Потом взялся за пуговицы на блузке, и они поддавались плохо, потому что руки у него были большие и уже не совсем послушные, и Нора уже хотела сказать что-нибудь про это, но он расстегнул последнюю, и она забыла.
Его ладони легли ей на талию, тёплые и шершавые, и поднялись выше, на рёбра, под лопатки. Он притянул её к себе, и она почувствовала через рубашку его грудь, его живот, и внизу, у бедра, то, что не оставляло сомнений.
Нора вытянула руки из рукавов, отбросила блузку на спинку дивана. Он на секунду отстранился, чтобы посмотреть на неё, и от этого взгляда у неё внутри всё сжалось и потянуло вниз.
— Не смотри так, — сказала она.
— Как?
— Как будто запоминаешь.
— Я и запоминаю.
Она сама потянула его футболку вверх, через голову, и он поднял руки, чтобы помочь. Под футболкой оказалось тело, о котором не догадаешься по рубашке: крепкое, с тёмными волосами на груди и тонкой полоской светлее на плече, где загорало солнце.
Он расстегнул её лифчик, и это у него вышло быстрее, чем с пуговицами. Нора услышала, как она выдохнула, когда он взял её грудь в ладони, и соски от его пальцев стали твёрдыми и чувствительными, и каждое прикосновение отдавалось где-то внизу живота.
— Сюда, — сказала она, и он наклонился, взял губами сосок, и Нора запрокинула голову и упёрлась затылком в спинку дивана. Она слышала, как он дышит, как шершавая щетина царапает кожу, и в этой комнате, где пахло пылью, вином и им, ей вдруг стало мало воздуха.
Он спустился ниже, поцеловал в живот, потом взялся за пуговицу на её джинсах.
— Можно? — спросил он.
— Можно, — сказала Нора. — И давно можно.
Он стянул с неё джинсы вместе с трусами, и она осталась на диване почти голая, в одних носках, и ей стало смешно и неловко одновременно.
— Носки, — сказала она.
— Что?
— У меня носки.
Он засмеялся, снял с неё сначала один, потом второй, поцеловал в щиколотку, и от этого поцелуя у Норы свело пальцы на ноге. Потом его рука легла ей на бедро, поднялась выше, и он коснулся её там, где было уже горячо и мокро, и Нора выгнулась навстречу и услышала собственный вздох.
Он делал это медленно, кругами, потом пальцами, и она вцепилась в его плечо и сказала:
— Хватит.
— Хватит?
— Не здесь. В комнату.
Он подхватил её и понёс, и она обхватила его ногами, уткнувшись лицом в шею, где пахло мылом и чуть-чуть улицей. По дороге он задел плечом косяк, выругался, и она засмеялась ему в шею.
Кровать была узкая, и они оба засмеялись, когда она скрипнула.
Он положил её на спину и на секунду замер, глядя на неё. Нора лежала на его подушке, и её волосы разметались, и она видела, как он смотрит на её грудь, на живот, ниже, и это было приятно так, что она сама развела колени.
Он потянулся к тумбочке, вытащил из ящика презерватив, разорвал упаковку зубами и раскатал по себе. Она смотрела на его руки и на то, как он напряжён, и ей захотелось потрогать самой, и она потрогала: провела ладонью по всей длине, и он выдохнул сквозь зубы и сказал:
— Погоди.
— Не буду.
— Нора.
— Ладно.
Он лёг на неё, и она почувствовала его у входа, и в этот момент ей стало не до шуток. Он вошёл медленно, наполовину, потом ещё, и Нора выгнулась, укусила его за плечо, и он тихо сказал:
— Тихо, тихо.
Она засмеялась, а он подхватил её смех себе в шею и начал двигаться.
Сначала медленно, так, что она чувствовала каждое движение, каждый сантиметр, и это было слишком хорошо и слишком мало одновременно. Она подмахивала ему навстречу, и кровать скрипела в такт, и они оба это слышали, и Нора подумала, что соседи, наверное, тоже.
— Тише, — прошептал он.
— Это ты тише.
Он зажал ей рот ладонью, и она лизнула его ладонь, и он засмеялся и убрал руку.
Потом стало быстрее, и она перестала думать о соседях, о скрипе, о том, как выглядит со стороны. Она держалась за его спину, за плечи, за волосы, и слышала его дыхание у самого уха и своё, как оно сбивается и становится каким-то чужим, высоким.
— Подожди, — сказала она и толкнула его в грудь. — Ляг.
Он лёг на спину, и Нора села сверху, упираясь ладонями ему в грудь, и вот так всё стало по-другому: она сама выбирала, как и насколько глубоко, и видела его лицо, его брови, его открытый рот. Он положил руки ей на бёдра, потом на ягодицы, сжимал и отпускал в такт.
— Вот так, — сказал он. — Господи, вот так.
Она ускорилась, и он приподнялся, обхватил её, прижался лицом к груди, и она почувствовала, как внутри всё поднимается, собирается в одну точку, и на секунду стало страшно, а потом её накрыло, и она услышала собственный голос, как будто со стороны, и упала ему на грудь.

