Читать книгу Агентство разбитых сердец (Нина Кислицына) онлайн бесплатно на Bookz
Агентство разбитых сердец
Агентство разбитых сердец
Оценить:

4

Полная версия:

Агентство разбитых сердец

Нина Кислицына

Агентство разбитых сердец

ГКатрин жила на девятом этаже, в квартире, которую ей снимал отец. Дом был новый, лифт поднимался без единого звука, и Нора всю дорогу смотрела на себя в зеркальце: помада стёрлась, глаза блестели, платье держалось. В зеркале было видно и другое: как у неё дрожит рука, которой она держала сумку, и как она эту руку прячет в карман, будто кто-то мог увидеть. Звонок она нажала дважды.

Катрин открыла сразу, будто стояла у двери.

— Ну наконец. Я думала, ты уже не приедешь.

— Как видишь, приехала. Или ты думала, я там останусь? И буду как послушная девочка сидеть за столом и хлопать глазками.

На кухне горела одна лампа над столом. На плите стоял чайник, две чашки, вазочка с печеньем, которое никто не ел. У Катрин было по-домашнему: широкий свитер на одно плечо, волосы собраны наверху карандашом, на запястье звенели три браслета. Нора скинула туфли в прихожей, прошла босиком по полу и села на стул, поджав ноги, — так она садилась с детства, когда хотела казаться меньше, чем была, или просто согреться.

— Твоя мать мне звонила, между прочим, — сказала Катрин. — Спрашивала, где ты.

— И что ты сказала?

— А что я могла сказать ей? Сказала правду, что не знаю, где ты.

— Ты молодец. Ценю тебя.

Катрин налила чай, поставила перед ней чашку и села напротив, глядя на неё в упор.

— Он правда из Америки приехал? — спросила Нора.

— Кто?

— Виктор этот. Сын партнёра моего отца. Будь он неладен.

— Говорят, симпатичный, — загадочно ответила Катрин.

— Кто такое говорит? Твоя маникюрша? — усмехнулась Нора.

— Твоя мать говорит, — Катрин засмеялась. — Она мне сегодня три раза про него рассказывала. Какой он воспитанный, какой образованный, и вообще идеальный парень.

— Воспитанный, — передразнила мать Нора. — Это значит, что он послушный мальчик своих родителей. Я представляю это недоразумение.

Она отпила чай, тот был слишком горячий, и поставила чашку обратно. Внутри у неё всё ещё сидело то, с чем она пришла: обида, которой не находилось выхода, и от этого хотелось говорить резко и как можно громче.

— Я его в глаза не видела, — сказала она. — Ни разу. Мне только сказали: приедет сын партнёра, будь дома, надень что-нибудь приличное. Как будто я собака, которую выводят на выставку. И я должна была молча подчиниться. Ага, щас.

— Ну могла бы хоть посмотреть на него сначала, — сказала Катрин. — Может, он нормальный, и не такой, каким ты его себе представляешь.

— Ага. Нормальный. Вернулся из Америки, значит, будет весь вечер рассказывать, как там всё устроено и какие у них дороги. Знаю я этих иностранцев. Маменькин сынок, ему мать до сих пор, наверное, галстук завязывает. И урод какой-нибудь. Даже не хочу с ним пересекаться.

— Ты же его не видела. А вдруг он и правда нормальный.

— Мне и не надо его видеть. Я и так всё знаю. Повторюсь: маменькин сынок. И у него, скорее всего, лицо некрасивое, как я уже говорила, урод какой-нибудь. Они американцы все одинаковые: костюм, причёска, часы, а внутри пусто. Понимаешь? В голове ничего. И зачем мне такой нужен.

Катрин повертела печенье в пальцах и положила обратно в вазочку. Она не спорила, и от этого Норе становилось только хуже: легче было бы, если бы её разозлили, а не пожалели.

— А если серьёзно? — спросила она. — Ты вообще собираешься ехать домой? Или нет?

— Собираюсь. Только ночью, когда родители спать будут.

— А если отец тебя накажет за такое поведение?

— Как? — Нора усмехнулась. — Ремня даст? Мне двадцать пять лет. Что он мне может сделать?

— Например: перестанет давать тебе деньги. Что ты тогда будешь делать? Как будешь жить?

Нора помолчала, но недолго.

— И что? Если он так поступит, то я найду работу и всё. Тоже мне проблема. Справлюсь.

— Найдёшь? Ты уверена в этом?

— Найду, не переживай. Я же Нора. Я справлюсь с любой проблемой.

— Ага, — Катрин откинулась на спинку. — Ты в прошлом месяце две недели искала себе нового парикмахера, которого так и не нашла до сих пор. А тут работа. Её нужно ещё найти, а ты привыкла жить на широкую ногу.

— Ты мне тоже будешь сидеть и лекции читать? Мне дома этого хватает.

— Я не читаю тебе лекции, я разговариваю с тобой. Хочу знать, насколько далеко ты готова зайти.

Нора отставила чашку и сказала уже спокойнее:

— Они меня продают. Ты понимаешь или нет? Они нашли себе партнёра по бизнесу и решили: отдадим дочку, породнимся, всё будет красиво и шикарно. А меня никто даже не спросил. Даже не сказали прямо, а так, вокруг да около: сядь ровно, улыбайся, будь приличной девочкой.

— Может, они правда хотят тебе хорошего. А ты в позу встаёшь.

— Хотят хорошего для себя. Не для меня. Им важны только деньги и бизнес.

Катрин встала, достала из шкафчика бутылку вина, которую держала для такого случая, и два бокала.

— Ладно, — сказала она. — Тогда давай хотя бы выпьем для настроения. А то ты совсем раздражённая.

Они просидели на кухне до половины второго. Сначала смеялись, вспоминая, как мать Норы умеет говорить «а вот Виктор, между прочим, в тридцать один год, уже вице-президент». Потом спорили, и Нора злилась уже на Катрин, на её осторожные «а если», потом опять смеялись, и от этого действительно становилось легче. Нора поймала себя на том, что за два часа ни разу не вспомнила ни о чём, кроме себя и неведомого Виктора, и подумала, что в этом, наверное, и есть смысл ночных разговоров на чужой кухне.

— Напиши им с моего, что телефон разрядился, — предложила Катрин под конец.

— Не буду я ничего писать.

— Тогда напиши, что машина сломалась.

— Я не буду ничего им писать, — сказала она твёрдо. — Пусть сидят и ждут.

— И что ты им скажешь утром?

Нора подумала, отпила вина и сказала:

— Скажу, что поняла, чего они хотели от этого ужина.

— И?

— И что в этом я не буду участвовать.

Катрин посмотрела на неё долгим взглядом, потом вздохнула.

— Ну ты и наглая.

— Я знаю, — Нора улыбнулась и потянулась за бутылкой. Тепло от вина и от чужой кухни разошлось по телу, и на минуту ей показалось, что она всё-таки сама что-то решает.



Машина остановилась у ворот дома в посёлке Липки, мотор заглох, но Нора осталась сидеть внутри. Фары погасли, и салон сразу наполнился темнотой. Ни одно окно в доме не светилось, и это было ожидаемо: время давно перевалило за два часа ночи, родители спали. Ещё минуту она держала руки на руле и разглядывала тёмные окна, и в груди у неё всё было то же, с чем она ехала от Катрин: обида, острая, как царапина, злость на них и злость на себя.

Она выбралась наружу и придержала дверцу ладонью, чтобы та не хлопнула. Ночной воздух был холодный и сырой, и платье, короткое и чёрное, с открытыми плечами, сразу перестало быть платьем и стало тряпкой. Нора поёжилась, поправила лямку сумки и посмотрела на себя в тёмное стекло машины: худая, ключицы острые, волосы, которые она весь вечер поправляла, липли к вискам, а подведённые с утра глаза расплылись, и тушь лежала под ними серыми тенями. Двадцать пять лет, а выглядела она сейчас на все тридцать, и не в хорошем смысле.

Снаружи стояла тьма, и лишь фонари вдоль всей территории дома бросали свет на дорожку, на кусты и на траву у края дорожки. Из-за этого всё вокруг делалось скорее серым, чем чёрным.

Возле машины она стянула туфли, по одной, и понесла их с собой. Босиком по дорожке идти было зябко: каждая трещина и стык между плитами отзывались в пятках. Дорожка вывела её к террасе, где стояли большой диван, два кресла, а посередине тёмный закалённый стол. Она опустилась на диван и поставила туфли рядом, на пол. Подушка была сырая от росы, и Нора подумала, что испортит платье, и тут же подумала, что ей всё равно. Тишина стояла такая, что слышно было, как шелестят листья на деревьях, ровно, без единого порыва.

Шелест не прекращался, и она сидела, глядя вдаль, туда, за фонари, где двор заканчивался и начиналась глухая темнота. Пахло цветами, тем самым запахом, который всегда её успокаивал, а теперь не успокаивал совсем. Руки у неё озябли, и она сунула их под мышки, и всё равно не могла согреться, потому что холод шёл не снаружи.

Всё дело было в том, что она знала наперёд: утром с ней будут говорить как с маленькой, отчитывая за ослушание и за вчерашний ужин, на который она не пришла. Отец станет говорить долго и ровно, и от этой ровности ей всегда хотелось кричать; мать будет вздыхать и отводить глаза, и от её вздохов будет хуже, чем от любых слов; а ей останется только молчать, и сказать в своё оправдание будет нечего. От этого чувства, что она уже виновата заранее и ещё даже не открыла рта, у неё сводило челюсть.

В двадцать пять лет Нора жила целиком на родительском содержании, нигде не работала и всё свободное время отдавала друзьям: с ними она ездила по ночным клубам, танцевала и пила. В общем, развлекалась от души. Только сейчас, в темноте, на холодном диване, при мысли о завтрашнем разговоре, это «развлекалась» вдруг прозвучало в её голове чужим голосом, и голос был отцовский.

К вчерашнему ужину родители придавали большое значение: позвали партнёра отца, его жену и их сына. Мать распорядилась накрывать в столовой и то и дело спрашивала, когда Нора собирается вернуться. С самого утра в доме стояла непривычная суета: хлопали двери, кто-то переставлял вазы, проверял, все ли приборы на месте, довольно ли блестят бокалы. Зачем всё это затевалось, было ясно и так. Дочь очень хотели выдать замуж, и непременно за богатого. А чем не жених? Сын партнёра отца.

Ей прямо ничего не сказали, но просили так, что не согласиться было нельзя: быть дома к приезду гостей. Отец произнёс это коротко, как о деле, мать прибавила, что надеть надо что-нибудь приличное. Нора в ответ кивнула, и этот кивок был самый простой, какой она умела: мол, поняла, отстаньте. А потом уехала к подруге, и всю дорогу её трясло от одной мысли, что её вот так, молча, поставили в расписание рядом с приборами и бокалами.

* * *

Наконец она поднялась с дивана, и ступни отозвались холодом: плиты за ночь остыли так, что казались мокрыми. Туфли она надела, прошла два шага и сняла обратно. Каблуки по плитке щёлкали бы на весь двор, а ей не нужно было, чтобы в доме кто-то подошёл к окну. Нора понесла туфли в руке и пошла к дому по траве, вдоль дорожки. Трава была мокрая, и ноги сразу намокли до щиколоток.

Над крыльцом горел один фонарь, слабый, и ступени под ним казались серыми. Нора поднялась, достала из кармана ключ, вставила его в замок и придержала дверь плечом, чтобы та не качнулась. Замок щёлкнул громко, как ей показалось, но в доме никто не шевельнулся. Она постояла секунду, прислушиваясь, и поймала себя на том, что стоит на цыпочках, как вор в собственном доме.

В холле пахло цветами и полиролью. Часы на стене показывали половину третьего, и маятник ходил туда и обратно с мягким стуком.

Дом был большой, поставленный ещё при деде: два этажа, лепнина под потолком, высокие окна с тяжёлыми шторами, которые мать меняла раз в три года. Нора шла через гостиную, не включая свет, и дом проплывал мимо неё, как декорация: рояль, за который её сажали в восемь лет и от которого она отбилась через два месяца; камин, где ни разу не зажигали огня, потому что камин был «для вида»; полки с книгами в кожаных переплётах, которые никто не открывал; фотографии в серебряных рамках, расставленные по размеру, — она в первом классе с бантом, она на выпускном, родители в Венеции, снова она, уже взрослая, в платье, которое ей не нравилось.

Всё это стояло на своих местах так ровно, будто в комнате только что убрали и ждали гостей. Нора знала: если сдвинуть рамку на сантиметр, мать заметит к вечеру следующего дня.

Единственное, что в этом доме жило, было на кухне — там утром гремела посудой домработница, там пахло едой, там на подоконнике лежал забытый фартук. А здесь, в гостиной, на всём лежал ровный слой тишины, и её шаги по паркету звучали слишком громко.

Нора прошла в столовую и остановилась в дверях.

Стол был пустой. Скатерть сняли, стулья стояли ровно, а на серванте в углу блестели вымытые бокалы, поставленные вверх дном на полотенце. Кто-то мыл их уже после гостей, поздно, и это значило, что её ждали до последнего. Нора смотрела на эти бокалы дольше, чем нужно, и чувствовала, как в горле становится тесно: вот здесь сидел тот самый сын партнёра, вот здесь его мать, вот здесь отец объяснял, где его дочь.

Наверх она поднималась медленно. Третья ступенька скрипела, она это знала с детства, и ступала мимо неё, ближе к перилам. В коридоре было темно, дверь в спальню родителей была закрыта, и за ней не слышалось ни звука.

В своей комнате Нора не стала включать свет. Стянула всё с себя, бросила на кресло, сунула ноги в тапочки. В зеркале на трюмо белело отражение: плечи, ключицы, растрёпанные волосы, — и она отвернулась, потому что смотреть на себя было неприятно. На телефоне горело три сообщения от Катрин: «ну как?», «ты дома?», «напиши, что всё нормально». Нора положила телефон экраном вниз и легла.

Ей не спалось. Постель была холодная, и сколько она ни подтыкала одеяло, теплее не становилось. Она лежала и представляла утро: отец за столом с чашкой кофе, мать со своими вздохами, и она сама посреди комнаты, как школьница перед директором. Ладно, не стоящая. Сидящая. Она подготовится.

— Я всё поняла, — сказала она в темноту. — И участвовать в этом не собираюсь.

Голос вышел тонкий, совсем не такой, как она хотела. Нора кашлянула и попробовала снова, жёстче, громче, с той ленивой наглостью, с какой обычно разговаривала с матерью: что поняла их план и подстраиваться под него не будет. Так было лучше. Так она и скажет, когда они начнут. И пусть только попробуют сказать ей что-нибудь про её же жизнь. Руки у неё дрожали, и она спрятала их под одеяло, чтобы не чувствовать.

О Викторе мать обмолвилась ещё вчера, между делом: сын партнёра отца, недавно вернулся из Америки, приедет вместе с родителями. Нора его не видела ни разу. Слушать про него было скучно, и она уже записала его куда следует: урод, если не снаружи, то внутри точно, и наверняка маменькин сынок, которому мать до сих пор поправляет шарф и завязывает галстук. Такого ей только не хватало. И всё-таки, засыпая, она поймала себя на мысли, что злится не на него, а на то, что его уже поставили в её жизнь, как мебель.

Она повернулась на бок, подоткнула подушку и накрылась одеялом с головой. Утром её будут отчитывать, и она уже знала, что ответит. Хватит с них и того, что она вообще вернулась в этот дом.

* * *

Разбудила её тишина. В доме не хлопали двери, не гудел пылесос, не работал телевизор в гостиной. Нора открыла глаза и долго смотрела в потолок, пока не вспомнила всё: пустую столовую, вымытые бокалы, половину третьего на часах. Телефон показывал десять минут двенадцатого. На нём висело ещё два сообщения от Катрин, оба вчерашние, и одно от матери: «Мы ждём тебя в столовой».

Нора встала, надела халат прямо на футболку, в которой спала, и вышла в коридор. У лестницы она остановилась и прислушалась. Голосов не было.

В столовой пахло кофе и подгоревшими тостами. Отец сидел во главе стола в костюме, с планшетом, в который он не смотрел. Мать сидела рядом, уже причёсанная, в платье, и перед ней стояла чашка, к которой она не притронулась. Оба подняли глаза одновременно.

— Доброе утро, — сказала Нора.

— Садись, — сказал отец.

— Я не голодная.

— Сядь, я сказал.

Она села. Не рядом с матерью, а напротив, чтобы видеть их обоих.

Отец отложил планшет, снял очки, положил их на салфетку. Нора знала эту последовательность: так он начинал разговор с человеком, которого собирался разорить.

— Вчера был не просто ужин.

— Знаю.

— Дай мне сказать. — Он поднял ладонь. — Двадцать лет я делаю дело с человеком, с которым мы открыли первый ресторан, когда у нас не было ни копейки. Теперь у нас сеть. Ты это знаешь.

— Знаю, и что? — сказала Нора.

— Вчера я хотел, чтобы ты познакомилась с его сыном. Не для того, чтобы что-то решать за тебя. Для того чтобы вы хотя бы увидели друг друга, пообщались. А вместо этого ты не пришла. Ты проигнорила мою просьбу.

— Я не пришла, потому что вы мне ничего не сказали прямо, а говорили загадками.

— Тебе сказали быть дома.

— Мне сказали надеть что-нибудь приличное. Это разные вещи.

Отец посмотрел на неё поверх стола, и Нора увидела, как у него дёрнулась челюсть, — значит, попала.

Мать вздохнула и посмотрела в сторону.

— Мы для тебя стараемся, — сказала она. — В твои годы я уже была замужем.

— В мои годы ты была замужем за папой и родила меня, — Нора откинулась на спинку стула. — Поздравляю. Мне это не нужно.

— Не груби матери, — сказал отец.

— Я не грублю. Я говорю как есть.

Отец помолчал. Потом сказал, всё так же ровно, и от этой ровности у неё заныли зубы:

— Ты живёшь в этом доме. Ездишь на машине, которую мы тебе купили. Не работаешь. Я не требую отчёта за каждую покупку. Но вчера меня спросили, где моя дочь. И мне пришлось врать.

— И что ты объяснил?

— Что ты задержалась. Что я мог ещё сказать?

— Врёшь ты красиво. — Нора поставила чашку так, что кофе выплеснулся на блюдце. — Значит, для бизнеса важно, где я? Тогда говори прямо: вы меня сватали.

— Никто тебя не сватал, — сказала мать.

— Ага. Тогда зачем партнёр привёз сына? Просто так, рассказать про Америку за ужином?

Отец снова протёр очки. Салфетка была уже мокрая.

— Я хочу, чтобы у тебя было будущее. Нормальное будущее.

— У меня оно и так есть.

— Благодаря мне.

Нора замолчала. Это было то, о чём она думала ночью, и теперь прозвучало вслух, за столом, при матери. Она не сразу нашлась, что сказать, и от этого разозлилась ещё сильнее.

— Значит, вот в чём дело, — сказала она. — Дело не в том, что я не пришла. Дело в том, что я вам дорого стою.

— Дело в том, что ты не берёшь на себя никакой ответственности, — сказал отец. — И вчера это стало видно всем, не только мне.

— Хорошо, — Нора встала. Стул отъехал и скрипнул по паркету. — Тогда я скажу вам в лицо, чтобы вы не гадали. Я всё поняла. Я поняла, что вы задумали, и участвовать в этом не собираюсь.

— Нора, — сказала мать.

— Нет, дай мне сказать. Вы решили, что мне пора выйти замуж, что сын партнёра — отличная партия, что так будет лучше для всех. Вы это решали без меня. Вы позвали его, накрыли стол, попросили меня надеть что-нибудь приличное, но ни разу не спросили, хочу ли я вообще знакомиться с каким-то Виктором, который неизвестно какой. Я вчера не пришла на этот ужин и не приду на другие, которые будут повторяться.

Отец надел очки и посмотрел на неё долгим, спокойным взглядом, от которого ей стало не по себе.

— Значит, ты всё поняла, да? — сказал он.

— Всё.

— И ты знаешь, что будет дальше?

— А что будет дальше? Перестанете давать мне деньги?

— Возможно, — сказал он.

В столовой стало тихо, так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран.

— Ну и ладно, — Нора пожала плечами. — Проживу как-нибудь.

Она вышла из столовой, дошла до лестницы и только там поняла, что руки у неё дрожат. Наверху она закрыла дверь своей комнаты, села на кровать и посмотрела на телефон. Катрин уже написала: «Ну как ты там?»

Нора ответила: «Всё нормально. Живу дальше».

* * *

К часу дня в доме стало совсем тихо. Отец уехал в офис, мать закрылась у себя, и только на кухне гремела посудой домработница. Нора надела джинсы, футболку, схватила с полки сумку, сунула в неё телефон и ключи и вышла, не попрощавшись.

Машина стояла на своём месте. Нора села, завела её и выехала за ворота с чувством, будто её выпустили из клетки. На улице было солнечно, будний день, и город жил своей жизнью: кто-то шёл с кофе, кто-то ругался на светофоре. Она остановилась у кофейни, где обычно брала латте, и вышла без всякого плана, просто чтобы ещё немного не быть дома.

— Большой латте и круассан с миндалём, — сказала она.

Девушка за стойкой пробила заказ и протянула терминал. Нора приложила карту. Терминал пискнул и показал, что оплата не прошла.

— Оплата не прошла, — сказала девушка. — Попробуйте ещё раз.

Нора приложила снова. То же самое. Она достала вторую карту, которой почти не пользовалась, и приложила её. То же самое.

За спиной кто-то переступал с ноги на ногу. Нора почувствовала, как горят уши.

— Извините, — сказала она. — Сейчас.

Она отошла к окну и набрала номер банка. Ответили быстро, вежливо, и после минуты объяснений оператор сказал то, чего она ждала и всё равно не ожидала услышать:

— По вашему счёту приостановлены операции. Распоряжение владельца счёта.

— Владельца счёта, — повторила Нора. — То есть моего отца.

— Да, — сказал оператор. — Если хотите, я могу соединить вас с отделом...

Она нажала отбой.

Потом набрала отца. Длинные гудки, потом голос: «Абонент не отвечает». Она набрала ещё раз, потом написала: «Пап, это уже не смешно». Сообщение ушло и осталось висеть с одной галочкой.

Мать тоже не взяла трубку.

Нора вернулась к стойке и попросила прощения. Девушка сказала, что ничего страшного, но кофе уже не пах так, как минуту назад.

К Катрин она приехала злая. Катрин открыла дверь и сразу всё поняла по лицу.

— Что случилось?

— Всё, — сказала Нора и прошла на кухню. — Он заблокировал мои карты.

— Прям все?

— Да. Я в кофейне стояла как дура. Приложила, не прошло, второй раз не прошло, потом взяла вторую карту. То же самое. За мной выстроилась недовольная очередь.

Катрин налила ей воды из-под крана — Нора впервые за долгое время пила простую воду, а не что-нибудь из холодильника, — и потом села рядом.

— Может, ты поговоришь с ним? — спросила она.

— Я с ним уже говорила. Утром. Ты знаешь, что он сказал? «Возможно». А через два часа — бах, и карты мои заблокированы.

— Он тебя так воспитывает.

— Он меня шантажирует. Думает, что я приползу и попрошу у него прощения.

— А ты не приползёшь?

Нора посмотрела на неё и не сразу ответила.

— Я не поехала на смотрины, — сказала она наконец. — Что я, прощение просить должна? За то, что не хочу, чтобы меня продавали, как в прошлом веке?

— Ты можешь просто сказать: папа, я не хотела тебя подставить. И поговорить с ним нормально. Без ругани.

— Нормально с ним нельзя говорить. У него всё по инструкции.

Катрин достала кошелёк и положила на стол несколько купюр.

— Возьми. Пока тебе хватит.

Нора смотрела на деньги, и внутри у неё что-то дёрнулось: унижение было сильнее, чем она думала. Но она взяла их.

— Я тебе отдам потом, — сказала она.

— Не сомневаюсь, что отдашь.

Домой она вернулась к вечеру. В гостиной горел свет, мать сидела в кресле с книгой, которую не читала. Нора остановилась в дверях.

— Отец дома?

— Нет. Он вернётся поздно.

— Значит, он со мной разговаривать не хочет.

Мать закрыла книгу и положила её на колени.

— Он не спит второй день, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты натворила? Он планировал этот ужин полгода. А это не только для тебя. Это для его дела, для его партнёра, для всего того, чем мы живём.

— Значит, это все для бизнеса.

— И для тебя тоже. Мы же не враги, Нора.

Нора ждала, что мать скажет ещё что-нибудь, что проговорится. Мать не проговорилась. Она держала книгу закрытой и смотрела не в неё, а мимо, в угол, и лицо у неё было такое, будто она уже знает, чем всё это кончится, и говорить об этом не собирается.

— Вы заблокировали мои карты.

— Это сделал отец.

— А ты знала. По-любому знала о его решении.

Мать помолчала и не стала отпираться.

Нора обошла кресло, села на подлокотник дивана и сказала уже спокойнее, чем ожидала от себя:

— Я не приползу к нему и извиняться не буду. Скажи ему это. Я не хочу человека, которого мне подобрали, как сумку в магазине. Я вообще его не видела. Может, он по-любому урод, а может, у него в Америке вообще невеста, а вы об этом никого не спросили.

— Мы бы спросили.

— Вы уже всё решили. И ещё. Скажи ему, что я найду себе работу.

Мать подняла на неё глаза.

— Какую работу?

— Любую, — сказала Нора. — Первую же, на какую возьмут.

Мать посмотрела на неё долго, потом взяла книгу обратно.

— Посмотрим, надолго ли тебя хватит, — сказала она.

Нора поднялась по лестнице к себе и закрыла дверь. В комнате было темно, на телефоне горело сообщение от отца: «Завтра поговорим».

Ночью она проснулась от того, что внизу хлопнула входная дверь. Часы на телефоне показывали начало второго. Нора лежала и слушала: шаги в холле, щелчок замка в кабинете, потом голос — отцовский, приглушённый и ровный, каким он говорил по работе.

123...5
bannerbanner