
Полная версия:
Агентство разбитых сердец
Она встала, подошла к двери и приоткрыла её.
— Нет, — говорил отец. — Пока не трогай. Я сказал: пока.
Пауза. Он слушал долго, и Нора слышала, как он дышит и как поскрипывает кресло.
— Она не должна знать, — сказал он. — Ни она, ни мать.
Нора стояла босиком на холодном полу и боялась дышать.
— Завтра, — сказал отец. — Не раньше. И без самодеятельности, я тебя прошу.
Он положил трубку. Нора успела отойти от двери и лечь, и слышала, как он поднимается по лестнице, как останавливается у её двери, стоит, а потом идёт дальше. Утром он вёл себя так, будто ночного разговора не было.
* * *
Разговор с отцом на следующее утро вышел коротким. Он сказал то же, что и мать, она ответила, что извиняться не станет, и они разошлись по своим делам. А ещё через день она достала из шкафа коробку из-под кроссовок, в которой лежало всё, что она много лет складывала «на чёрный день»: подарки бабушки на дни рождения, деньги, снятые с карты «чтобы не видно было», и конверты, которые она даже не открывала. На верхнем конверте её имя было написано бабушкиным почерком, и она отложила его в сторону, не читая: на такие вещи она смотреть не могла. Она вытряхнула содержимое на кровать и пересчитала. Двести сорок тысяч.
Нора села рядом с деньгами и засмеялась. Всю жизнь ей казалось, что это мелочь, что на такое не проживёшь и недели, а теперь это были её собственные, ни от кого не зависящие деньги.
Она позвонила Катрин.
— У меня есть наличные, — сказала она вместо приветствия. — Двести сорок тысяч.
— Чего?
— Двести сорок тысяч.
Через полтора часа они сидели на кухне у Катрин и считали деньги. Катрин выложила на стол свои сто восемьдесят, вышло четыреста двадцать тысяч, и они разложили купюры по кучкам, как в детстве, когда играли в магазин.
— И что мы с этим будем делать? — спросила Катрин.
— Не знаю. Что-нибудь придумаем.
— Купим по сумке и всё?
— Нет, какие сумки, ты что.
Нора смотрела на деньги и думала. Недавно она сказала матери, что найдёт работу, первую, какую найдёт, туда и пойдёт работать, и слова эти висели на ней, как ценник. Работать официанткой она не умела. В офисе с девяти до шести она бы не выдержала и недели. Нужно придумать что-то свое.
— Слушай, — сказала она. — А на чём вообще делают деньги?
— На всём. На еде, на одежде, на квартирах.
— И на людях.
— Что? — переспросила Катрин.
— Люди платят за то, чтобы им было хорошо. За еду, за тряпки, за отдых. А за любовь?
Катрин засмеялась.
— Ты предлагаешь открыть бордель?
— Дура. Я предлагаю помогать людям знакомиться. Найти им свою вторую половинку.
Она сама не ожидала, что скажет это, но, сказав, поняла, что мысль ей нравится. Все её подруги вечно страдали из-за мужчин. У Катрин полгода назад был парень, который ушёл к другой, и она три месяца плакала, потом удалила все фотографии, потом восстановила. За это, кажется, можно брать деньги.
— Для этого есть сайты знакомств, — сказала Катрин. — И приложения. Там всё бесплатно.
— Там ты сидишь и сама разбираешься, кто тебе пишет. А у нас будет по-другому. Человек приходит, рассказывает, что у него случилось, а мы подбираем ему пару. По-настоящему, а не по фотографии.
— Ты в этом разбираешься?
— Я разбираюсь в людях, — сказала Нора. — И я умею производить впечатление.
Катрин посмотрела на неё иначе, чем прежде.
— А название?
— «Разбитые сердца», — сказала Нора. — Нормально же?
— Даже не знаю.
— Над названием мы, конечно, ещё подумаем, но мне нравится и это.
Они просидели до вечера. Придумали объявление, посмотрели, сколько стоит реклама, решили, что офис пока не нужен, пусть клиенты приходят сюда, на кухню, за чаем. Катрин записывала в блокнот, Нора ходила по кухне и говорила, что всё получится, что через год они снимут настоящий офис, что у неё уже есть идея, как найти первых клиентов.
— И как? — спросила Катрин.
— Пойдём туда, где люди страдают. Клубы, курсы, всякие встречи.
— Ты уверена?
— Нет, — сказала Нора. — Но я устала зависеть от отца и его правил.
Она вернула Катрин её деньги, и та пересчитала их дважды.
— Ты знаешь, что в бизнесе главное? — спросила Нора на прощание.
— Что?
— Чтобы было с кем. Ну и чтобы были деньги.
Она вышла на улицу, и вечер был тёплый, и впервые за двое суток ей не было страшно. У соседних ворот стояла машина с погашенными фарами. Нора прошла мимо, и машина завелась — тихо, с полоборота. Она обернулась. Машина уже выезжала на дорогу, и номер был залеплен грязью, а на заднем крыле белела длинная царапина, будто кто-то провёл ключом. Нора постояла, глядя ей вслед, и решила, что показалось. Она подумала, что была влюблена за всю жизнь пару раз, и оба раза безответно, и что это, пожалуй, хорошо: клиентам не обязательно об этом знать.
Глава 2
Двести сорок тысяч, найденные в коробке из-под кроссовок, лежали у Норы в сумке. На следующее утро Катрин принесла свои сто восемьдесят снова — накануне Нора их вернула. Взяла она их не сразу: это было всё, на что они могли рассчитывать, и с этим они начали искать помещение.
На кухне у Катрин пахло вчерашним кофе и лаком для ногтей. Нора сидела верхом на стуле и листала объявления на ноутбуке. Катрин стояла у неё за спиной и держала чашку обеими руками.
— Вот это, — сказала Нора и повернула экран. — Первый этаж, шестьдесят метров, витрина на улицу. Девяносто тысяч.
— Дорого.
— Дорого, — согласилась Нора и открыла следующее объявление. — А это в подвале. Дешевле, но там ни одного окна.
— Значит, никто не зайдёт.
— Значит, никто не зайдёт, — повторила Нора.
Они искали так уже несколько дней. Сначала решили, что офис не нужен: клиенты будут приходить сюда, пить чай, рассказывать. На второй день Катрин сказала, что так нельзя. На кухне у неё один стол и один диван, а если придёт человек со своей бедой, ему нужно место, где он не будет думать, что мешает чужому ужину.
Нора тогда поспорила, потом согласилась. В её жизни всё равно не было ничего, чем она могла бы заниматься с утра до вечера.
— Нашла, — сказала она на четвёртый день. — Смотри. Малая Бронная, первый этаж, бывшая парикмахерская. Шестьдесят пять квадратов, отдельный вход, витринные окна. Семьдесят тысяч.
— И почему парикмахерская съехала?
— Потому что у них было три кресла и одна мастерица. А у нас будет что-то посерьёзнее.
Катрин поставила чашку и вздохнула.
— Съездим?
— Съездим.
Риелторша ждала их у подъезда, в красном пальто, с папкой под мышкой, и сразу начала говорить про проходимость. Нора её почти не слушала. Она смотрела на дом: старый, пять этажей, лепнина над окнами, во дворе растёт липа. Из подъезда вышла женщина с собакой, за ней мальчик с рюкзаком, за мальчиком — двое мужчин в пиджаках, которые спорили о чём-то и смеялись. Обычный дом, обычная улица, и в этом было что-то успокаивающее.
Дверь в помещение была низкая, деревянная, с облупленной краской. Риелторша отперла замок, толкнула дверь, и внутри загорелась лампочка под потолком.
Зал был длинный, с высокими потолками и двумя большими окнами на улицу. На стенах остались светлые прямоугольники от зеркал, у стены лежал рулон линолеума, а на подоконнике стояла забытая банка из-под лака. Пахло краской, пылью и слегка — сыростью.
— Тут был ремонт три года назад, — сказала риелторша. — Хозяин делал под себя, потом передумал и уехал.
Катрин прошла вглубь и приоткрыла дверь в подсобку. Там стояли две полки и старое кресло без колёс. Дальше была узкая комната с раковиной и туалетом.
— А это что? — спросила Нора, кивнув на противоположную стену.
— Это вторая подсобка, — сказала риелторша. — Раньше там хранили краску.
Нора открыла дверь. Комната была тесная, с одним окном под потолком, и Нора сразу решила, что здесь будет её кабинет. Она поняла это раньше, чем успела подумать.
— Сколько? — спросила она.
— Семьдесят тысяч в месяц, плюс депозит.
— Хозяин говорил шестьдесят пять.
Риелторша посмотрела в свою папку.
— Хозяин говорил семьдесят.
— Я ему звонила вчера, — сказала Нора спокойно. — Он сказал: шестьдесят пять, если ремонт косметический, своими силами. Я даже записала.
Она достала телефон и показала экран. На экране была переписка, и в ней хозяин действительно писал «65, если без вас делать будем». Риелторша поджала губы и позвонила.
Через минуту она сказала:
— Шестьдесят пять. Депозит один месяц, коммунальные сверху.
— Сделка, — сказала Нора и протянула руку, чтобы расписаться в листке, который риелторша достала из папки.
— Ты уверена? — тихо спросила Катрин.
Нора обернулась. Катрин стояла у окна и смотрела на улицу, и по её лицу было видно, что она считает про себя.
— Здесь утром ходят люди, — сказала Нора. — Не вечером, не ночью, а утром, на работу. Пять минут от метро. Окна на улицу. Нам повезло.
— Мне всю жизнь платил папа, — сказала Катрин. — И тебе твой. Я не знаю, как это — платить самой.
— Я тоже не знаю.
— И что?
— Вот и узнаем, — сказала Нора и расписалась.
Риелторша выдала им ключи, два комплекта, и листок с номером телефона хозяина. Когда она ушла, они остались вдвоём посреди пустого зала с облупленными стенами. В окна падал свет, и в этом свете было видно каждую трещину на полу.
Катрин медленно прошла от стены к стене, туда и обратно.
— Ну и что мы будем здесь делать?
— Ремонт, — сказала Нора. — И вывеску нужно заказать.
— А если у нас не получится?
Нора посмотрела на неё и не стала говорить, что получится.
— Тогда мы будем знать, что попробовали, — сказала она.
Вывеску заказывали в мастерской на соседней улице. Хозяин, мужчина в очках на шнурке, вышел из-за прилавка и разложил перед ними альбом с фотографиями.
— Что писать будем?
— «Разбитые сердца», — сказала Нора.
Мастер поднял бровь.
— Прямо так и писать? Сердца?
— Прямо так.
Катрин стояла рядом и смотрела на альбом.
— Точно? — спросила она тихо. — Мы вчера до ночи думали.
— Точно, — сказала Нора. — Пусть будет честно. Люди будут приходить к нам с разбитыми сердцами, мы их не обманываем, мы им помогаем.
— А если кому-то не понравится это название?
— Ну, кому оно может не понравиться?
Мастер листал альбом и показывал варианты: с трещиной посередине, с сердцем, пронзённым стрелой, с простой надписью без рисунка. Нора выбрала последний.
— Без рисунка? — удивилась Катрин.
— Без. Нам не нужен рисунок. Нам нужно, чтобы человек видел слова и понимал, куда идёт.
Вывеска вышла в двадцать восемь тысяч вместе с монтажом. Её обещали повесить через неделю, а пока мастера измерили фасад, записали размеры и уехали.
Мебель искали так же, как помещение: по объявлениям, на складах, в комиссионках. Два дивана с выцветшей обивкой нашлись в магазине, который закрывался из-за переезда, и хозяин отдал их за сорок тысяч вместе с двумя креслами, потому что забирать надо было сегодня. Стол и шесть стульев Нора торговала на складе почти час, пока продавец не сказал: «Ладно, забирайте, только сами выносите».
— Он сдался, — сказала Катрин, когда они грузили стол в фургон.
— Он не сдался. Он понял, что мы не уйдём.
Потом были торшер с абажуром, огромный стеллаж, который они вдвоём не смогли поднять и попросили дворника помочь, и зеркало в тяжёлой раме, найденное в комиссионке за три тысячи.
Растения привезли в пятницу, в багажнике Катрин. Нора тогда ещё не понимала, зачем их столько, а потом поставила три горшка у окна, и зал сразу стал похож на комнату.
— Хоть кто-то тут живой, — сказала Катрин и полила фикус из бутылки.
Покраска заняла четыре дня. Потолок они отдали мастерам, а стены красили сами, в два валика, и к вечеру второго дня у Норы не разгибалась спина. Катрин работала в старых леггинсах и футболке, волосы собрала в пучок, и Нора впервые видела, как её подруга делает что-то руками, а не сидит с чашкой.
— Мы не успеваем, — сказала Катрин на третий день.
— Успеваем.
— Нора.
— Успеваем, — повторила она. — Раньше встанем, раньше закончим.
Они встали позже, закончили позже, но всё-таки закончили. В субботу к обеду в зале пахло краской и чуть-чуть кофе, который они варили в турке прямо в подсобке. Диваны стояли вдоль стены, стеллаж был заполнен книгами, которые принесла Катрин и которых она не читала, а на окнах висели простые белые шторы.
Вывеску повесили в среду. Нора приехала к восьми утра, хотя монтажники обещали к десяти, и полчаса ходила по улице, поглядывая на фасад. Потом подъехали двое с лестницей, и над дверью, над старым деревянным наличником, появились две буквы, потом слово, потом всё остальное.
— «Разбитые сердца», — прочитала Катрин, стоя на тротуаре.
Нора смотрела вверх, задрав голову. Мимо шла женщина с собакой, остановилась, прочитала и пошла дальше.
— Ну, — сказала Катрин. — Поздравляю.
— Рано.
— Рано, — согласилась Катрин. — Но уже есть с чем. Мы всё-таки это сделали.
В зал они вернулись вдвоём, заперли дверь и сели на пол между диванами, потому что сесть больше было некуда: стулья ещё стояли один на другом. Нора вытянула ноги и посмотрела на потолок.
— Смотри, — сказала она. — Свет падает.
Солнце шло через витрину и ложилось на пол длинным тёплым прямоугольником, и в этом прямоугольнике плавали пылинки.
— Вижу, — сказала Катрин. — Пыль.
Нора засмеялась. За окном кто-то прошёл, чья-то тень скользнула по стене, и на секунду ей показалось, что это первый клиент.
В начале девятого вечера она закрыла зал и поехала домой. Улицы были мокрые после дождя, фары отражались в асфальте, и она ехала медленно, слушая радио. На повороте машину повело вправо, руль стал тяжёлым, и Нора остановилась у обочины.
Правое переднее колесо было плоское. Машина стояла на нём, как на разрезанной подошве.
Нора достала телефон и позвонила в сервис. Там ответили вежливо и сказали, что ближайшая бригада освободится через час, может, полтора. Нора сказала «спасибо», положила трубку и посмотрела на дорогу. Водить она умела, заправлять умела, мыть умела. Менять колесо — нет.
Позади затормозила машина, тёмная и не новая, из неё вышел парень в светлой рубашке с закатанными рукавами. Высокий, коротко стриженный.
— Помочь? — спросил он.
Нора посмотрела на него с ног до головы.
— А вы сможете поменять колесо?
— Смогу.
— Тогда помогите.
Он улыбнулся, но ничего не сказал: открыл её багажник, достал домкрат, запаску, баллонник и принялся за работу. Действовал он спокойно, будто делал это сотню раз. Поднял машину, открутил гайки, снял колесо.
— Запаска у вас тоже не очень, — сказал он. — До дома доедете, но лучше в шиномонтаж.
— Я знаю, — сказала Нора.
— И вы всегда так разговариваете с теми, кто вам помогает?
— Смотря с кем.
Он закрутил последнюю гайку, опустил домкрат и выпрямился. Ладони у него были в чёрной смазке, и он вытер их тряпкой, которую достал из своей машины.
— Как вас зовут? — спросила Нора.
— Виктор.
Нора засмеялась.
Она смеялась долго, громче, чем собиралась, и никак не могла остановиться. Перед глазами стоял отец за столом, его очки на салфетке и его «я хочу, чтобы ты познакомилась с его сыном». Виктор. Отцовский Виктор сидит сейчас где-нибудь в ресторане, в костюме, с бокалом, а она стоит на обочине с пробитым колесом, и рядом с ней обычный Виктор.
— Что? — спросил он. — Что не так?
— Ничего, — сказала она и вытерла глаза. — Простите. Не обращайте внимания, я о своём. Просто Виктор. Хорошее имя.
— Спасибо. Мне его выбрали без меня.
Она снова засмеялась, но уже тише.
— А вас как?
— Нора.
— Нора, — повторил он. — Такого имени я ещё не слышал.
— В честь бабушки.
Он бросил тряпку в багажник и хлопнул крышкой.
— Нора, у меня предложение. Тут за углом кофейня, я весь в масле, а вы, судя по всему, весь вечер простояли бы у дороги и ждали сервис. Пойдёмте пить кофе.
Нора посмотрела на своё колесо, на его машину, на пустую улицу.
— А если я спешу?
— Вы не спешите.
Он угадал, и это её немного задело.
В кофейне было тепло и почти пусто. Виктор взял два эспрессо, потом посмотрел на Нору и добавил две булочки. Они сели у окна, и он вымыл руки в туалете, вернулся и сел напротив.
— Чем вы занимаетесь? — спросил он.
— Открыла своё дело. Агентство.
— Какое?
— «Разбитые сердца». Помогаем людям знакомиться.
Он поднял брови и засмеялся.
— То есть вы сваха?
— Я не сваха. Свахи сидят с шалями и говорят «милок». А я подбираю людям пару.
— И много уже подобрали?
— Пока никому. Мы только открылись. То есть повесили вывеску.
— Значит, всё впереди.
— А вы чем занимаетесь?
— Работаю у отца, — сказал он. — Пока.
— Пока?
— Пока не надоест.
— А что у него? — спросила Нора.
— У него? — Виктор помолчал. — У него всё хорошо.
Сказано это было так, что она поняла: не всё и не хорошо. Но спрашивать дальше было неловко, и она не спросила.
У него в кармане зажужжал телефон. Он вынул его, посмотрел на экран и сбросил.
— Отец, — сказал он, будто извиняясь. — Перезвоню.
— Что-то срочное?
— Не знаю. — Он положил телефон экраном вниз. — У него всегда что-то срочное.
И в этом «всегда» было столько усталости, что Норе на секунду стало его жаль, а потом она подумала: интересно, что у него за отец, если взрослый мужчина сбрасывает его звонки и говорит о нём так, будто это погода, которая испортилась на неделю.
Нора отпила кофе и посмотрела на него поверх чашки. Красивым он не был: лицо простое, нос с горбинкой, брови слишком тёмные. Но с ним было легко, и он не старался произвести впечатление, и это было приятнее, чем всё, что она видела за последние недели.
— Вы всегда останавливаетесь, когда у кого-то колесо повредилось? — спросила она.
— Нет. Только когда человек на дороге стоит один и злится, и тем более если это девушка.
— А я злилась?
— Вы стояли и смотрели на колесо так, будто оно вам должно.
Нора фыркнула.
— Ну а звонить по такому поводу принято? — вдруг спросила она у него.
Он подвинул к ней салфетку, в которой написал свой номер.
— Если ещё будут проблемы с колесом, то, конечно же, звоните.
— А если я позвоню не из-за колеса, а просто так?
— Тогда тем более звоните. Я буду рад.
Она вбила его номер в телефон и назвала свой.
— Я запишу вас как «Виктор с колесом», — сказала она.
— А я вас как «Нора без колеса».
Они вышли на улицу вместе. Дождь уже кончился, пахло мокрым асфальтом и кофе. Виктор ждал, пока она сядет в машину и заведётся, и только потом уехал.
Домой Нора приехала в начале одиннадцатого. Ворота открылись, фонари во дворе горели, и в доме было светло: мать, как всегда, ждала её в гостиной.
Телефон пискнул, когда она ставила машину. «Доехали?» — написал Виктор.
Нора посмотрела на экран и улыбнулась.
«Доехала. Спасибо вам за колесо».
«Всегда рад. Удачи с сердцами».
Она убрала телефон в сумку и пошла к дому. И только у двери подумала: интересно, тот Виктор, которого нашёл ей отец, наверное, совсем другой человек.
В гостиной горела одна лампа, и мать сидела в кресле с книгой. Она подняла глаза, и Нора сразу поняла: отец уже всё знает.
— Отец ждёт тебя в кабинете, — сказала мать. — Он вернулся в девять. Он всё знает.
— Что всё?
— Что ты открыла это своё… — мать поискала слово. — Заведение.
Нора прошла мимо неё, не сняв пальто, и поднялась на второй этаж. Дверь в кабинет была приоткрыта, за ней горел свет.
Отец сидел за столом в рубашке, без пиджака, рукава закатаны, перед ним лежали бумаги и стояла чашка чая, к которой он не притрагивался. Он не предложил ей сесть.
— Закрой дверь, — сказал он.
Нора закрыла.
— Мне сегодня позвонили, — начал отец. — Два человека. Первый спросил, правда ли, что моя дочь открыла на Малой Бронной заведение под названием «Разбитые сердца». Второй прислал фотографию вывески. Восемь утра, я ещё не пил кофе, а у меня в телефоне висит вывеска, на которой написано «Разбитые сердца». Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как вывеска.
— Не остри.
— А что ты хочешь услышать? Что я открыла агентство? Да, открыла. Сняла помещение, сделала ремонт, повесила вывеску. Всё, теперь ты в курсе.
Отец откинулся на спинку кресла.
— Агентство, — повторил он. — По знакомству.
— По знакомству людей.
— Ты. Моя дочь. Которая ни дня в жизни не работала. Открывает агентство по знакомству.
— Уже открыла.
— И кто к тебе пойдёт? — спросил он ровно. — Кто пойдёт к девочке, которая в двадцать пять лет не знает, сколько стоит хлеб? У тебя есть образование? Нет. Есть опыт? Нет. Есть имя? Есть. Моё имя. И ты его сейчас тратишь на вывеску, которую все обсуждают.
Нора стояла посреди кабинета и слушала, и с каждым словом ей хотелось сказать что-нибудь такое, чтобы он замолчал.
— Люди приходят с бедой, — сказала она. — Им плохо, их бросили, они не знают, что делать. Я помогаю им найти друг друга. Это не позор.
— Это бизнес, в котором ты ничего не понимаешь.
— Пойму.
— Не поймёшь. Ты бросишь это через полгода, когда кончатся деньги, а деньги у тебя кончатся к весне. И что тогда? Придёшь ко мне и попросишь помощи.
— Не приду.
— Придёшь, — сказал отец спокойно.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на двор, где горели фонари.
— И ещё, — сказал он. — С Виктором тебе всё равно нужно познакомиться. Он здесь уже неделю, он ждёт твоего звонка, номер я тебе дам. Позвони ему. Встреться. Просто поговори с человеком, никто тебя не заставляет выходить за него замуж прям завтра.
— К чёрту твоего Виктора, — сказала Нора.
Отец обернулся.
— Что ты сказала?
— К чёрту твоего Виктора, — повторила она. — И знакомство с ним. И тебя, если ты собираешься торговать мной, как рестораном. Хочешь породниться с партнёром — сам за него выходи.
Отец молчал. Он смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого давно знают и который вдруг оказался незнакомым.
— Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сказала?
— Понимаю. Тебе это не понравилось.
Он вернулся к столу, сел и придвинул к себе чашку.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда слушай, как взрослая. Через год твоё агентство либо будет работать, либо нет. Если будет, я первый скажу, что ошибался. Если нет, ты вернёшься, извинишься и начнёшь жить как все. Но пока ты позоришь меня в городе, где у меня рестораны. Я не могу зайти к партнёру, чтобы он не спросил, а как дела у дочки в агентстве.
— Скажи ему, что дочка открыла бизнес.
— Скажу, что дочка играет в бизнес.
Нора почувствовала, как кровь прилила к лицу.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда запомни сегодняшний разговор. Через год, когда «Разбитые сердца» будут знать в городе лучше, чем твои рестораны, я напомню тебе это слово. Играет, да?
— Нора.
— Спокойной ночи, папа.
Она вышла из кабинета, не хлопнув дверью, потому что хлопнуть означало проиграть. В коридоре она постояла, прижав ладонь к горящей щеке, и пошла к себе.
В комнате она достала телефон и написала Катрин: «Завтра открываемся. И работаем по-настоящему».
Катрин ответила через минуту: «Как прошло?»
Нора посмотрела на экран, потом на тёмное окно, потом снова на экран.
«Как всегда. Мы всё делаем правильно».
Она легла, не раздеваясь, и в этот момент телефон пискнул ещё раз. Номер был знакомый, с колеса, но она уже знала, кто это.
«Видел сегодня вашу вывеску. Впечатляет. Виктор».
Нора лежала и смотрела на эти две строчки, и почему-то с ними в комнате становилось теплее.
Утром они открылись в десять. Катрин принесла вазу с цветами, купленными по дороге, Нора — пакет с печеньем и две упаковки кофе. Табличку «Открыто» они повесили на дверь ещё вчера вечером, и теперь она висела, белая, с чёрными буквами, и смотреть на неё было странно.
— Может, надо было написать «Добро пожаловать»? — спросила Катрин.
— Не надо. Люди не любят, когда их заманивают.
Они сели в кресла у окна и стали ждать. За окном шли люди: женщина с коляской, двое мужчин с рюкзаками, девушка в наушниках, которая остановилась, прочитала вывеску и пошла дальше.
— Она прочитала, — сказала Катрин.
— Прочитала.
— И не зашла.
— А ты бы зашла?
Катрин подумала.
— Я бы, наверное, тоже не зашла.
В одиннадцать зашёл мужчина в кепке, спросил, нет ли тут парикмахерской, и ушёл, извинившись. В двенадцать заглянула женщина с собакой, но ничего не сказала и закрыла дверь. В час они выпили кофе. В два Катрин предложила выйти на улицу и начать зазывать прохожих, и Нора сказала, что если она это сделает, то обратно её уже не впустит.

