Укротитель Кроликов. Новая Редакция

Мои разорванные штаны, перепачканные рубашки и не успевавшие заживать ссадины, в сочетании с плохой успеваемостью в школе, очень огорчали бабушку. Она плакала и просила родителей забрать меня, жалуясь на то, что она со мной не справляется, и уверяя, что если так будет продолжаться, то я плохо закончу. Я, между прочим, не считал, что иду к плохому концу; у бабушки мне было вольготно и весело, что ж тут плохого?

Так или иначе, но мои родители отнюдь не горели желанием заняться моим воспитанием. Они к этому времени закончили аспирантуру и защитили кандидатские диссертации, но квартирный вопрос у них все еще оставался нерешенным. Они по-прежнему проживали у маминых родителей, им и без меня было тесно. К тому же я мог испортить младшего брата, которым они успели обзавестись в перерыве между научными штудиями, – толстяка, ябеду и плаксу, на которого они возлагали надежды: в отличие от меня, он учился на «отлично».

* * *

Сказать по правде, вкусы и увлечения своих товарищей я разделял не вполне. Они не любили книг, а я читал запоем, благо у бабушки была большая библиотека. Я не считал классной шуткой залететь в автобус, испортить воздух и выскочить на следующей остановке, – должно быть, мне не хватало чувства юмора. Я не надувал лягушек через соломинку, чтобы пустить их потом, беспомощных, по воде, обрекая на гибель; мне не нравилось кодлой нападать на пьяных с целью грабежа, и я не отнимал гривенники у малышни. Короче, между мной и моим окружением порой возникали сущностные разногласия.

Не желая их усугублять, я по возможности, скрывал свою непохожесть, и когда бабушка пожелала отдать меня в музыкальную школу, я отказался. Вместо этого я, по примеру своих приятелей, записался на бокс и следующие семь лет провел, колотя по мешкам и чужим физиономиям и возвращаясь домой в синяках.

Те, кто полагают, что бокс – это спорт смелых, решительных парней, которые наступают на противника с гордо поднятой головой и распахнутой настежь грудью, наподобие той сисястой тетки с агитплаката Делакруа, глубоко заблуждаются. Бокс – это хитрость, сноровка выносливость и непременно – подловатость. Нырнул, уклонился, подсел, дернул, обманул, дал – дал-дал, ушел. Пока, братан, увидимся на следующей неделе!

Я не был отчаянным рубакой, способным выключить противнику свет одним ударом, и не всегда успевал отскочить от летевшей плюхи, короче, я не обладал качествами, необходимыми для того, чтобы стать звездой. Но турниры мне удавалось иногда выигрывать, в основном, в силу природной обидчивости. Мне не нравится, когда меня бьют по лицу. Мне чудится в этом недостаток уважения. Я завожусь, жажду реванша и не успокаиваюсь, пока его не получу.

Школу я окончил с тройками по всем точным наукам, но с пятерками по гуманитарным, и даже с похвальной грамотой по литературе. Мой средний балл получился «четыре», с таким принимали в строительный техникум и институт железнодорожного транспорта. Ни туда, ни туда меня не тянуло.

Мои родители уже стали доцентами; папа преподавал в университете биологию, а мама – в педагогическом английский. Они считали, что я позорю фамилию, однако были готовы в очередной раз проявить великодушие и оказать мне помощь при поступлении, но с непременным условием: впредь я отказываюсь от своих дурных привычек и обещаю делать лишь то, что они мне скажут. Иного выхода они в сложившейся ситуации не видели, если, конечно, я не собирался умереть под забором.

Я ответил, что лучше уж я умру под забором, чем начну жить по их правилам. Как бы нечаянно пролив чай на любимую мамину скатерть, дав в коридоре подзатыльник ябеде и плаксе, злорадно слушавшему, как меня отчитывают, я отбыл под его завывания и кудахтанье мамы. Через три недели я уехал в Питер, который тогда был Ленинградом.

* * *

В Ленинград я отправился осознанно. Впервые я побывал там в седьмом классе – нас организованно возили в город на Неве на школьных каникулах. И влюбился в него прямо на вокзале, едва выйдя из поезда и услышав, что нумерация вагонов здесь идет не с «головы» или «хвоста», как во всей стране, а «со стороны Москвы» или «со стороны Ленинграда». Москва при этом как-то сама собой неизменно оказывалась в хвосте.

Питер славен итальянской архитектурой, столь непривычной для России, ужасным английским климатом и державным местом в нашей культуре. Статус культурной столицы он подтверждал в том числе и своим отношениям к боксерам. В ЛГУ их принимали вне конкурса, причем, не на какую-нибудь зачуханную химико-ботанику, на которую шли зануды, вроде моего папы, и не на факультет дошкольного воспитания умственно отсталых детей, уважаемый моей мамой, а на самую что ни на есть философию. Философию! Мастерам спорта даже давали повышенную стипендию.

Походя, замечу, что именно благодаря этому научному подходу мы и можем гордиться отечественной философией. Двое выпускников философского факультета ЛГУ без труда наваляют по шее двум, даже трем десяткам гнилых западных философов, если те, конечно, вообще решатся сунуться.

Увы, встать в одну шеренгу с Чаадаевым, Бердяевым, Флоренским и Попенченко (Примечание. Владимир Попенченко – выдающийся советский боксер, чемпион Олимпийский игр, мира, Европы. Единственный советский боксер – обладатель Кубка Вэла Баркера) мне не было суждено. В тот год боксеры валили в ЛГУ косяком, на философию в первую очередь брали солидняк: тяжей, полутяжей, желательно, мастеров спорта. Мне не хватало килограммов тридцать, к тому же, я был только КМС, короче, проходил по остаточному принципу. Но мне все-таки предложили журналистику. Для меня, легкого не только по весу, но и на подъем, это звучало даже заманчивее, чем философия. Я подал документы, был принят и не пожалел.

Журналистика на годы стала моим призванием. Мне нравилось мотаться по заданиям редакций – я сотрудничал сразу с несколькими – нравилось общаться с людьми, нравилось раскапывать интересные факты, писать репортажи, фельетоны и проблемные статьи и, чего уж там скрывать, нравилось читать их в газете.

А вот спорту я изменил, повесил перчатки на гвоздь, как выражаются боксеры. За эти годы бокс мне страшно надоел, к тому же тренировки отнимали слишком много времени, а мне хотелось читать, бродить по улицам, сочинять неуклюжие стихи, которые порой мне удавалось тиснуть под псевдонимом. В конце концов, влюбляться… Вы пробовали когда-нибудь влюбляться в красивом городе? Обязательно попробуйте, это бывает незабываемо. Только не рассказывайте об этом вашей жене, она может не оценить.

В деканате мой поступок сочли предательством. На меня надеялись, я им обещал… Декан поклялся меня отчислить, но я не дал ему такого шанса. Я хорошо учился, не так, конечно, как плакса и ябеда, но почти. Я получал стипендию, в некоторые семестры – даже повышенную, плюс регулярные гонорары от публикаций, – в результате я мало зависел от тех 18 рублей, которые мне ежемесячно присылал мой щедрый папа, присовокупляя к ним длиннющие нотации.

К концу пятого курса у меня были предложения от двух крупных ленинградских газет. Я был бы счастлив начать полноценную репортерскую работу в любой из них, но требовалось уладить вопрос с ленинградской пропиской, которая у меня, разумеется отсутствовала. Самым простым способом был фиктивный брак; список фиктивных невест с фиксированными ценами ходил по рукам выпускников ленинградских вузов. Но этот вариант был не для меня. Дело в том, что я к тому времени уже был женат, и моя молодая жена ждала ребенка.

Я познакомился с ней после третьего курса, когда приезжал на каникулы в Уральск; она училась там в университете на филологии. Высокая, стройная, прямая и одновременно гибкая; с длинными каштановыми волосами и ахматовской челкой, она производила впечатление романтической барышни из Серебряного века. Ахматову она знала наизусть, подражала ей в многозначительной молчаливости, царственной походке и в том, что могла согнуться пополам в любую сторону. Она читала мне размеренно, с затаенным надрывом про то, как за ней идет беда, не прямо и косо, а в никуда и в никогда, как поезда с откоса. Стихи казались мне трагическими, а будущая жена – хрупкой и уязвимой. Я боялся, что беда все-таки ее настигнет, и был полон решимости ее защитить. Я предложил ей выйти за меня замуж, и она согласилась.

В ту пору я плохо знал Ахматову, да и женщин вообще, иначе я бы сообразил, что если женщина дожила до преклонного возраста, благополучно пережив четырех мужей и десяток любовников, растолстела до размеров хорошо упитанного бегемота, получила кучу наград, дач и квартир, то судьба, может статься, гонялась за ней не столь уж свирепо, как она о том рассказывала.

* * *

Вернувшись в Уральск, я успел немного поработать в молодежной газете, но тут в стране наступили перемены, и я, не бросая журналистики, освоил еще и тему частного предпринимательства. Закона об авторских правах тогда еще в России не существовало, точнее, он был, но никто его не соблюдал. И вот, никого не спрашивая и никому ничего не платя, взялся за издание детективов, прежде у нас не публиковавшихся. Моя жена и ее подруги переводили книги с английского, а я печатал их на дешевой бумаге. Подбор авторов был случайным: в ход шло то, что удавалось раздобыть в букинистических магазинах, на книжных развалах и у знакомых, но деньги это приносило, хотя и не очень большие.

Вскоре я открыл собственный еженедельник, разоблачавший сильных мира сего. Я подобрал команду молодых дерзких журналистов, сам трудился, не покладая рук, – наши тиражи неуклонно ползли вверх. Через год мы стали самым читаемым изданием области и в дополнение к еженедельнику я начал выпускать и ежедневную газету.

Писать правду о власть имущих – занятие, безусловно, увлекательное, но отнюдь не небезопасное. Храповицкий и его партнеры, заполучившие в свои руки огромную нефтяную компанию, были героями нескольких моих расследований, что Храповицкому не нравилось. Он подал на меня в суд и проиграл. О чем мои издания со злорадством не преминули сообщить читателям.

Через неделю меня подкараулили в подъезде несколько человек и избили кастетами. Неделю я не мог подняться, и жена, глядя на мою распухшую неузнаваемую физиономию, плакала и просила бросить это занятие, хотя бы ради нее и ребенка. Я не бросил. На нападение я ответил статьей с выразительным названием «Мародеры», в которых подробно живописал хищническую деятельность Храповицкого и его компаньонов.

Едва я поправился, Храповицкий появился в моей редакции. Сам. В белом шелковом кашне поверх белой дубленки, смотревшемся довольно глупо, и в окружении семи человек охраны, что смотрелось еще глупее. Не то чтобы он меня боялся, просто без охраны он не входил даже в туалет.

Разговор начался нелицеприятно, со взаимных претензий, а закончился на принадлежавшей ему турбазе с девочками. В России настоящая мужская дружба часто начинается с драки. В целом мы друг другу понравились, у нас было нечто общее, я имею в виду, кроме тех девочек.

Утром он предложил мне за мои издания шестьсот тысяч долларов и место своего заместителя по связям с общественностью с ежемесячным окладом в двадцать пять тысяч не русских рублей, плюс пять тысяч премии, если у него не возникнет ко мне нареканий. Я не стал ломаться. Я согласился бы и на четыреста, – таких денег я в глаза не видел.

Предполагалось, что я буду отвечать в первую очередь за средства массовой информации, однако вскоре сфера моей деятельности значительно расширилась. Я встречался с чиновниками, участвовал вместе с Храповицким в переговорах, давал взятки, готовил сделки, одним словом, выполнял все то, что он в силу разных причин не желал поручать партнерам и до чего у него самого не доходили руки.

Судя по премиям, регулярно мною получаемым, я справлялся. Он даже терпел мое своеволие, правда, до известных пределов. Теперь я и сам ездил с охраной и перебрался из своей прежней квартиры в дом за городом. Родители, начав получать от меня ежемесячные дотации, перестали считать меня позором семьи и стали приглашать на семейные обеды, на которых плакса и ябеда, все еще живший с ними, сидел мрачнее тучи – в виду утраты звания любимого сына. Папа и мама даже ставили меня ему в пример.

Да, да, я знаю все, что вы скажете по этому поводу: я изменил идеалам, продался капиталу, встал на сторону зла. Вы абсолютно правы, именно так я и поступил. И нет, я не стану оправдываться. Я предупреждал, что я хуже, чем обо мне думают.

* * *

В доме я жил один. Примерно год назад моя некогда романтическая жена, набравшая за последнее время несколько лишних килограммов, отчасти, за счет купленных мною ювелирных украшений, вдруг сообщила, что нам нужно поговорить. Такое начало не предвещало ничего хорошего, с учетом того, что в последнее время большинство наших разговоров сводилось к теме моего несовершенства. Однако, дело было в субботу, у меня оставалась еще пара часов до производственного совещания, назначенного на нашей турбазе в расширенном составе с участием лиц противоположного пола, так что я не стал уклоняться. И вполне доброжелательно поинтересовался, что у нее случилось, не разбила ли она опять свою машину, что надо отметить, она проделывала с завидной регулярностью.

Но нет, оказалось, что на сей раз дело не в машине. А в том, что она устала от моего образа жизни. Ей надоело выслушивать от знакомых истории про мои похождения. Она долго терпела. Никому не жаловалась, даже маме. Хотя мама давно уже ей советовала развестись, хотя бы ради ребенка, думать о котором у меня нет ни времени, ни желания. Ему нужен отец, который станет о нем заботиться, а не пропадать неизвестно где целыми днями и ночами… Впрочем, известно, и даже слишком хорошо, но она не станет в это вдаваться. Она желает, чтобы, когда мальчик вырос и обзавелся собственной семьей, он помнил о женщине, которая рядом, а не заставлял ее страдать так, как страдает она. Короче, она встретила другого человека, хотя и не искала. Военного. Майора. Так получилось. Он очень ее любит и будет о ней заботиться. И о нашем сыне, кстати, тоже. Его переводят в Подмосковье, и она решила ехать с ним. У него, конечно, нет моих денег, но деньгами счастье не купишь. Тем более, что она все еще верит в мою порядочность, хотя, может быть, и напрасно. И надеется, что у меня хватит совести обеспечить будущее собственного ребенка и женщины, которая отдала мне лучшие годы своей жизни. Она не претендует на многое, ей вполне достаточно половины имущества. Хотя юрист, с которым она консультировалась по поводу развода, уверял ее, что, если она обратится в суд и поведает о том, что ей довелось вынести за эти годы… Но она не собирается устраивать публичный скандал и бегать по газетам, раздавая интервью, как поступают некоторые женщины, желая урвать побольше. Она полагает, что мы разведемся спокойно, как и подобает интеллигентным людям, и останемся друзьями. Я должен ее понять. Она тоже человек, и ей тоже нужна капля тепла.

Это был не просто удар – нокдаун. Я устоял, но в ушах зашумело, а в глазах поплыли круги. Наша семейная жизнь, разумеется, не была безоблачной, но в ней были свои яркие моменты. В том числе и при выключенном свете, если вы понимаете… Мне казалось, что ей бывало хорошо со мной не только когда я дарил ей подарки…

Изо всех сил сдерживаясь, слегка задыхаясь от волнения, стараясь не срываться на ненормативную лексику, я ответил, что сожалею, о том, что был причиной ее многолетних страданий. О которых я не догадывался, ибо полагал, что страдающие люди лечат душевные раны иначе, чем она, не бегая еженедельно к косметологу и не скупая ворохами модные тряпки по безумным ценам. Хотя от женщины, любящей Ахматову, мне следовало ожидать именно этого. Поскольку частушки, вроде «Я на правую руку надела Перчатку с левой руки» или «Я узкую юбку надела, Чтоб казаться еще стройней», свидетельствуют о готовности бесконечно крутиться возле зеркала.

Но я не собираюсь ее укорять или удерживать. Зачем? Я все понимаю. Что она устала колотить купленные мною тачки и ей хочется хоть раз в жизни прокатиться в общественном транспорте. Например, в трамвае. Хотя бы для того, чтобы понять, чем трамвай отличается от троллейбуса. Что майоры тоже люди и тоже хотят любить. Чужих жен. Особенно моих. И чем меньше у них денег, тем сильнее у них это желание. Хотя дело, разумеется, не в деньгах. И не в том, что если ей нужно тепла, то она могла бы купить обогреватель, вместо того, чтобы давать где-то на холоде под елочкой какому-то провонявшему гуталином козлу. Возможно, именно так и поступают интеллигентные женщины, поклонницы Ахматовой, но моя мама ничего мне об этом не говорила. И уж раз мы заговорили о мамах, то ее мама, прежде, чем открывать рот и давать ей свои дурацкие советы, в которых никто не нуждается, могла бы вспомнить, кто заплатил за ремонт в ее квартире, за ее вставные зубы и на чьей машине она летом каждый день катается на свой огород, пышно именуемый дачей.

Что же касается моего сына, то моя забота выражается в том, что я обеспечиваю ему репетиров и индивидуальных инструкторов, чего, на мой взгляд, в настоящее время, ему вполне достаточно. А если я не обучаю его маршировать строем и орать «ура», вместо того чтобы вежливо здороваться, то лишь потому, что меня в отличие от иных майоров, не похищала в детстве шайка разнузданных педерастов и не била по голове половником с целью лишить остатков соображения.

Я очень благодарен ей за все эти годы. Разумеется, я воздержусь от скандалов. У нее есть полное право поступать так, как она считает нужным. И уходить хоть к прапорщику. Хоть к двум прапорщикам и сержанту. Моя охрана не будет совать этого недоношенного крокодила в канализацию, хотя бы по той причине, что я не желаю, дабы в моем унитазе плавала майорская фуражка. Я эстетически не подготовлен к подобному зрелищу.

И, да, конечно, я обеспечу и ребенка и ее, тем более, что ее новый избранник не в состоянии обеспечить их даже соленым огурцом, который он носит в кобуре вместо пистолета, чтобы закусывать самогон, ибо на водку ему не хватает. Но этот соленый огурец я при встрече все же засуну ему в то место, которое заменяет ему голову.

В общем, мы разошлись. Вполне мирно. Я позволил ей выгрести все деньги из сейфа и с наших общих счетов. А моя охрана сложила в два грузовика то самое необходимое, что ей требовалось взять с собой в новую жизнь.

Мне остался полупустой дом, три одинаковых томика Ахматовой, наверное, подаренных подругами, возможно, теми самыми, которые рассказывали ей о моих похождениях, и романтические воспоминания. Храповицкий, узнав о случившемся, предложил мне неделю отпуска и сотню тысяч долларов в счет моей зарплаты, что с его стороны было весьма великодушно. А Гоша заметил, что ничто так не укрепляет семейные отношения, как своевременный развод.

Сын приезжал ко мне четыре раза в год, на каникулы. И я ежемесячно высылал его матери сумму, превосходящую годовую зарплату ее мужа. Теперь уже не меня.

Глава третья

Публичное прославление «Потенциала» было назначено в филармонии, которую лишь несколько месяцев назад капитально отремонтировали и торжественно открыли. Я нарочно опоздал на полчаса, чтобы не топтаться в предбаннике без дела, потягивая дешевое шампанское и перебрасываясь пустыми фразами со знакомыми и их женами. Но, как оказалось, все равно приехал слишком рано. Губернатор, как обычно, задерживался, без него не начинали. Бомонд роился в огромном белом холле, с колоннами и мраморным полом: политики, бизнесмены, бандиты, – в общем, те, кого местная пресса почтительно именовала элитой.

В центре, сияя лысиной и фальшивой улыбкой, в смокинге, слишком длинном в рукавах и не сходившемся на объемном животе, красовался управляющий «Потенциала», Ефим Гозданкер, пятидесятилетний, обрюзгший, с бегающими черными глазами и толстыми вечно мокрыми губами. Недостаток растительности на голове он восполнял неряшливой бородой, гармонии, впрочем, не получалось.

Приглашенные сначала подходили к нему с поздравлениями, а потом уже разбредались по группкам. Еще шесть лет назад Ефим был никому не известным старшим научным сотрудником в каком-то богом забытом институте. С наступлением новых времен он двинулся в кооперацию, арендовал подвал, и принялся разводить там шампиньоны, которые, по его мнению, должны были пользоваться повышенным спросом у населения. Мнение его, возможно, и основывалось на научных изысканиях, однако практикой не подтвердилось: шампиньоны не пошли. Наш народ, не привыкший к кулинарным изыскам, упорно предпочитал картошку с огорода и помидоры с дачи.

Но тут его старинный друг по преферансу, Егор Лисецкий, в прошлом – тоже научный сотрудник, вдруг сделался губернатором. И в бизнесе обоих экспериментаторов-любителей сразу начались счастливые перемены. Они на пару купили маленький запутавшийся в долгах банчок, быстро накачали его бюджетными деньгами и обязали все предприятия области кредитоваться и хранить деньги только в нем.

У Ефима было много родственников. Одного из них он пристроил вице-губернатором по финансам, другого назначил специальным представителем в Москве, поручив ему устраивать встречи губернатора с нужными людьми в Кремле и правительстве. Остальные возглавляли дюжину частных структур, получавших большие кредиты из областного бюджета, само собой, невозвратные. Теперь Ефим был одним из самых богатых и влиятельных людей области, финансовым партнером губернатора, его ближайшим советником, вершителем губернских судеб. Без него не проходило ни одно серьезное кадровое назначение, не подписывалось ни одно важное постановление. Приглашение к нему считалось высокой честью.

Я принадлежал к другому клану, еще не столь сильному, как Гозданкеры, но хищному и изобретательному. Нам с ними в одной губернии, пусть и обширной, становилось уже тесновато. И мы, и они понимали, что рано или поздно кому-то придется уступить свое место под солнцем, и его займет победитель. Обе стороны исподволь готовились к решающей схватке.

Тем не менее, я поздравил Ефима, расцеловался с ним столь же крепко, сколь неискренне, едва не поперхнулся от его душного одеколона и направился к стайке силовиков. Здесь был прокурор области, начальник областного УВД, начальник ФСБ и начальник налоговой полиции. Все четверо были в штатском, но руки привычно держали по швам и слегка выкатывали грудь. Рядом с ними, с любопытством озираясь и неловко улыбаясь, негромко переговаривались между собой их толстенькие простушки жены.

На мероприятиях, устраиваемых бизнесменами, силовики всегда держались поодаль, чувствуя себя не вполне в своей тарелке. Клан Гозданкеров они вообще недолюбливали. В силу своей близости к губернатору Ефим и его родственники оказывались вне юрисдикции органов и получать с них законную мзду не представлялось возможным. К тому же сказывалось и недоверие к евреям, унаследованное генералами еще с советских времен. Открыто они, конечно, этого не проявляли, поскольку их назначения зависели от губернатора, а губернатор и Ефим Гозданкер были, в сущности, двуглавым орлом, ну, или каким-то другим двуглавым зверем, малоизученным в фауне, алчным до денег. Приглушенный генеральский ропот до меня, однако, не раз доносился.

К нам они относились несколько теплее. Не потому, что фамилия Храповицкий ласкала их русский слух – они даже не догадывались об ее семантике, считая, наверное, столь же еврейской, как и Гозданкер, – а потому, что мы им платили. Гозданкеры их назначали, а мы их перекупали.

Я поздоровался с ними и расцеловался с их женами.

– Видал, как Ефим-то развернулся, – чуть наклоняясь ко мне и кивая в сторону Гозданкера, блеснул золотыми зубами начальник УВД. – То в подвале сидел, а нынче в филармонии празднует!

– Не надо бы, конечно, так демонстрировать свое богатство, – осуждающе заметил начальник ФСБ, с худым испитым лицом. – Скромнее надо быть.

Сам он действительно держался в тени. Так ему удобнее было получать деньги за «крышу» с крупных предприятий и приторговывать информацией.

– Ну, вообще-то эту филармонию они же и отремонтировали, – благодушно заступился за Ефима прокурор и провел из стороны в сторону шеей в тщетной попытке ослабить тесноватый воротник рубашки. Расстегнуть его он не решался до появления губернатора. – Вот и отмечают здесь. А где еще? Не в подвале же.

Силовики засмеялись.

Прокурор готовился к заслуженной пенсии. Он захватил несколько крупных строительных участков в хороших местах для зятя-коммерсанта, прикрутил частный бизнес в одном из небольших городов нашей губернии, где заместителем мэра сидел его родной племянник, и удвоил поборы с обвиняемых. Теперь каждый вычеркнутый из приговора год стоил от пяти до десяти тысяч долларов, в зависимости от тяжести обвинения. Но на людях он никогда не выказывал свирепости, был добродушен и даже иногда по-приятельски выговаривал начальнику УВД, который, не зная удержу в своих аппетитах, часто лез напролом.

– Так не на свои же ремонтировали, а на государственные, – хмыкнул начальник УВД.

– Какая разница – на чьи? – встряла его жена. – Главное, чтоб были! А то некоторые вон дочери второй год квартиру не могут купить.