Укротитель Кроликов. Новая Редакция

Мне еще не приходилось встречать чиновника, который не знал бы, чего именно желает народ, и не считал бы другого чиновника вором.

У Черносбруева был отдельный кабинет с секретаршей. Увидев меня, он бросился обниматься.

– Привез? – спросил он, едва мы покончили с троекратным лобызанием.

– Обижаете, – ответил я. – Когда же я вас подводил!

Если чиновник говорит вам «ты», то это признак доверительности. Но если вы отвечаете ему тем же, это уже дерзость и нарушение субординации. Черносбруев не очень походил на свои фотографии, которые мы развешивали по городу. Он был маленького роста, всклокоченный, лысеющий, лет пятидесяти, с худощавым лицом и уже оформившимся брюшком. В его суетности было нечто мышиное.

Я поставил сумку с деньгами на стол, он открыл ее и осмотрел содержимое. Его бесцветные глаза разом потеплели, словно оттаяли.

– Ты не представляешь, Андрюша, как мы задыхаемся без средств! – проникновенно проговорил он, придвигаясь ко мне.

После получения очередной порции денег его любовь ко мне обычно достигала такого градуса, что я порой начинал опасаться сексуальных притязаний. Что же касается его нужды в средствах, то я ее очень даже представлял. Его старший сын учился в Штатах, а восемнадцатилетняя дочь уже успела расколотить вторую иномарку. Жена открыла салон красоты; покупка здания и ремонт обошлись в четыреста тысяч наших грязных, как выражались коммунисты, украденных у трудового народа нефтедолларов.

В целом, Черносбруев присваивал примерно треть тех денег, что мы ему выдавали на выборы. Слабым утешением нам служило то, что брал он не только у нас. Он прилично ошкуривал коммерсантов своего района и что-то ему подкидывал «Потенциал», хотя, зная патологическую скаредность губернатора, я не думал, что много.

– Ну, как мы продвигаемся? – спросил я, чтобы отвлечь его от денежной темы.

На самом деле, я и без него знал, как мы продвигаемся. Раз в неделю я проводил инструктаж с купленной нами прессой и принимал отчеты от его заместителей по организационной работе. Черносбруев заметно отставал от Кулакова и, несмотря на все наши усилия, нам не удавалось переломить ситуацию.

– Дожимаем гада! – потер руки Черносбруев. – Вот-вот сломается.

– Он парень крепкий, – заметил я.

– Говорю тебе: конец ему! Больше половины глав районных администраций на моей стороне.

– На нашей, – механически поправил я. Именно я развозил им деньги, и надеялся, что в их рассказах об энергичной работе в нашу пользу, есть хоть доля правды.

– Его люди мне сливают, что все последнее время Кулак ходит убитый.

Они и мне говорили то же самое. Глупо было бы с их стороны говорить нам за наши деньги что-то другое. А с моей – им верить.

– Мы тут, кстати, подготовили свежий номер «Кулацкой правды», – оживленно продолжал Черносбруев, принимаясь рыться в грудах бумаг, которыми был завален стол. – Глянешь? Тебе понравится!

«Кулацкая правда» было названием довольно похабной газетки, в которой повествовалось о преступлениях Кулакова против человечества, по большей части вымышленных. Рассказывалось, как он разворовывает бюджет, строит себе особняки за границей и живет в них со своими секретаршами. Однажды, по какой-то нелепой случайности вместо несуществующего поместья Кулакова в Испании ребята Черносбруева тиснули фотографию Васиного дома на Кипре с улыбающейся Васиной женой на первом плане. Подпись гласила: «Последняя пассия мэра». Очевидно, Черносбруев привез фотографию из летнего отпуска, который он провел у Васи, и по ошибке отдал своим газетчикам.

Получив номер, Вася, пьяный в дым, с толпой охраны ворвался в штаб Черносбруева, крушил мебель, бил перепуганных штабистов, орал и требовал допустить его к Черносбруеву дабы открутить ему голову. И открутил бы, если бы не мое вмешательство.

– О чем на сей раз пишете? – поинтересовался я.

– О Кулаковской дочери. Законченная проститутка. Знаешь ее?

– Нет. Я вроде слышал, что у него сын.

– А есть еще падчерица! Он ее удочерил, так что официально она ему дочь. Сука каких мало. Переспала с половиной города. Ее менты несколько раз пьяную за рулем останавливали. Кулак все улаживал, конечно, – он доверительно понизил голос. – Я сам помогал. Отличная статья получилась! На той неделе номер должен выйти.

– Не надо про детей, – поморщился я.

– Как не надо?! Нам победа нужна! Любой ценой, ты что, не понимаешь!?

В эту минуту я пожалел про себя, что спас от Васи эту изобретательную голову. Разволновавшись, он взмахнул рукой и нечаянно задел стопку лежавших на столе бумаг. Они посыпались на пол, и Черносбруев бросился их собирать. Дверь кабинета открылась и вошел Виктор.

– Здорово! – весело приветствовал он нас с порога. – Ты уже здесь? А я ехал мимо, думаю, надо узнать, как дела. Близка победа-то?

Он, видимо, жить не мог без меня. Не спрашивая разрешения, он плюхнулся в кресло Черносбруева.

– Может, рванем по рюмочке? – предложил он Черносбруеву. – А то с утра настроение поганое.

Они с Черносбруевым были приятелями, и тот не хуже меня знал, что рюмочками Виктор не пьет. Время от времени он уходил в глубокие запои. И если на этот период он кооперировался с Васей, то их молодецкая удаль обходилась фирме в приличные деньги, с помощью которых мы заминали скандальные последствия их бесшабашных загулов.

– Издеваешься? – фыркнул Черносбруев. – У меня сегодня встречи с избирателями.

– Мне что ли с тобой на встречи поездить? – полушутя, полусерьезно предложил Виктор. – Глядишь, кого-нибудь сагитирую.

Виктор явно страдал от отсутствия внимания со стороны широкой публики. Должно быть, ему хотелось, подобно Храповицкому, расхаживать в костюмах рок-звезды и раздавать интервью прессе. Но пресс-конференции организовывал я, и Виктора на них не приглашали. Кстати, мне показалось, что он уже выпил. Во всяком случае, глаза у него чуть помутнели и движения приобрели некоторую размашистость.

– Не надо, я уж сам как-нибудь, – поспешно ответил Черносбруев. По его лицу было видно, что компанию Виктора он считал сомнительным приобретением. – Если хочешь мне помочь, лучше надави на Андрея, а то ему, видишь ли, не нравится, что мы пишем, какая у Кулакова дочь проститутка.

– Она правда проститутка? – заинтересовался Виктор. – Гляди-ка, как интересно! Надо бы познакомиться, как считаешь, Андрюх?

Если он обращался ко мне без привычного сарказма, значит, точно выпил. В первой стадии он становился доброжелательным. К сожалению, она быстро сменялась другими, которые протекали тяжело.

Он закурил, опять-таки не спрашивая разрешения у некурящего Черносбруева, взял со стола номер газеты, пробежал глазами статью и заключил:

– Не пойдет.

– Как не пойдет?! – взвился Черносбруев. – Да мы уже тираж отпечатали!

– Да и хрен с ним! – небрежно отмахнулся Виктор. – Новый отпечатаем.

И видя глубокое разочарование Черносбруева, чуть смягчил свой приговор:

– Давай придержим это на крайний случай. Все же у нас тоже есть дети. И про них тоже могут написать.

За этот, пусть и нетрезвый, прилив великодушия я был ему так благодарен, что, прощаясь, крепко пожал руку. Когда я выходил из штаба, оставив их вдвоем, у меня зазвонил мобильный телефон. Это был Храповицкий.

– Где шляешься? – весело осведомился он. – Есть срочное дело. По твоей части.

– Интересно, а какая она, моя часть? – спросил я.

– Он еще спрашивает! Телки, само собой! Давай ко мне скорее!

Видимо, совещание уже закончилось. А, может быть, он его опять отменил.

* * *

Когда я вошел в его кабинет, в очередной раз спровоцировав приступ желудочных колик у Лены, он был один. Перед ним стоял стакан свежевыжатого гранатового сока, который ему ежедневно приносили после диетического обеда, специально приготовленного для него поваром из нашего ресторана и доставляемого прямо в кабинет. Он отхлебывал сок и разговаривал по телефону.

– Котик, дорогой, – жалобно тянул он, забавно вытягивая в трубочку свои толстые чувственные губы. – Ну зачем ты так переживаешь? Неужели ты веришь во всю эту чушь?..

Из следующей фразы стало ясно, что он пытался убедить одну из своих подруг в том, что вчера в ночном клубе видели вовсе не его, а совершенно постороннего человека, ибо он допоздна сидел на важных переговорах. Конечно, это не было правдой. Мы вместе выбрались из этого клуба часа в два утра, после чего разделились. Храповицкий честно и добропорядочно поехал к какой-то из своих дам, видимо, к другой, а я продолжил праздник в обществе двух нетрезвых и развязных гражданок.

Я сочувственно подмигнул ему, и он в ответ состроил гримасу.

– Да у меня куча свидетелей! Спроси хоть у того же Андрея! Хочешь, я ему трубку дам? Он только что пришел…

– Честнейший человек, монашеским известен поведеньем, – меланхолически вставил я, располагаясь в неудобном кресле.

– Ага! – не удержался Храповицкий. – Такого вруна и бабника, как ты, еще поискать!

С его стороны это было опрометчивое заявление, ибо оно привело к новому шквалу упреков по телефону. Очевидно, показания свидетеля с подобной репутацией его собеседницу не устраивали.

Мне было его жаль. Точнее, бывало жаль временами. В моем понимании, у Храповицкого не существовало личной жизни. В отношениях с женщинами он являлся страдальцем, терпеливо влачившим вериги обязательств, скандалов и расходов. Кроме той, с которой он сейчас общался по телефону, у него имелись еще две постоянные подруги. Все три были яркими, капризными, требовательными и ревнивыми.

Его жена, с которой он, кстати, так и не развелся, в настоящее время обитала в Лондоне, роптала на лишения и требовала, чтобы он приезжал чаще и помогал ей с воспитанием детей. Храповицкий лечил ее душевные раны денежными переводами. Несколько лет назад он отправил ее с детьми в Англию якобы в целях их безопасности. В известном смысле это было правдой: над семейной жизнью Храповицкого висела нешуточная угроза. Одновременное проживание в городе сразу четырех взрывоопасных женщин неизбежно закончилось бы катастрофой.

Храповицкий наконец попрощался с подругой, заверив, что сегодня приедет к ней обязательно, положил трубку и несколько минут выразительно артикулировал губами, не произнося вслух ругательств, которые крутились у него на языке.

– Олеся? – спросил я с сочувствием.

– Ольга! – ответил он с тоской. – Олесе еще не донесли, во всяком случае, я надеюсь. Господи! Как я мечтаю уйти от них всех и зажить нормальной человеческой жизнью! Один!

Подобные признания я слышал от него в среднем два раза в день.

– Уйдешь от этих – тут же новые набегут, – привычно возразил я. – Ты мужчина видный, пиджаки у тебя вон какие нарядные. Да и поешь ты душевно, даже Виктор плачет после второй бутылки.

– Пошел ты! – беззлобно огрызнулся Храповицкий. И прибавил со вздохом: – А как их бросишь, если столько денег на них уже потрачено! Денег ведь тоже жалко.

Он замолчал и задумался, глядя в потолок, возможно подсчитывая. Ему было что считать. Эта вечно рыдающая раздраженная армия обходилась Храповицкому в сумму, сопоставимую с бюджетом одного из наших предприятий, не самого маленького. Подсчеты, видимо, были неутешительными, так что он решил сменить тему.

– Кстати, что там у нас с выборами? Работаешь?

– Стараюсь, – ответил я. – Но уверенности в победе у меня пока нет. По-моему, наш уважаемый кандидат расходует получаемые от нас деньги не вполне по назначению. Откровенно говоря, я порой сомневаюсь, что в случае победы мы удержим его в узде.

– Думаешь, скурвится?

– Боюсь что да. Глупо получится: за победу заплатим мы, а дивиденды получат другие.

Храповицкий поморщился. Эта мысль, вероятно, не раз приходила ему в голову.

– Такая опасность всегда существует, – признал он, приглаживая кустистую бровь тонкими сильными пальцами. – Политики обманывают тех, кто в них вкладывается, да и не только политики. Но выбирать-то нам не из чего. С Кулаковым у нас вообще грызня! Он нас ненавидит, коммунист, чего от него ожидать? Конечно, ты прав: Черносбруев будет рвать повсюду. Но ведь и город-то огромный, на всех хватит. Я на днях разговаривал с Пашей Сырцовым, он спит и видит, как получить городской бюджет. Но бюджет – это мелочь по сравнению со стройплощадками или теми же муниципальными предприятиями! Их больше двух сотен и половину спокойно можно забрать в собственность. А недвижимость! – Он оживился, глаза его заблестели. – Здания, детские сады, пионерские лагеря, набережные! Мэрия – это Клондайк, друг мой. Кто, кроме нас, финансирует Черносбруева? «Потенциал»? Да они никогда столько не проглотят, – подавятся! Говорю тебе, даже у нас не хватит возможностей, чтобы все это освоить! Всего не украдешь, как говорят в Москве.

Мне показалось, что в его голосе прозвучало сожаление.

– Но стремиться к этому надо! – бодро заключил он. – Кстати, о Москве. Завтра мы с тобой туда летим.

– По делу?

– И еще по какому! – Он подмигнул мне, возвращаясь в хорошее настроение. – С толпищей красивых баб. Прикинь! Угадай, кто еще туда летит, кроме нас и телок?

– Наш фотограф? – предположил я. – Ты собрался устроить эротическую фотосессию?

– Губернатор!

Охота шутить у меня сразу пропала. Судя по торжествующему блеску в черных глазах Храповицкого, моя физиономия вытянулась.

* * *

К губернатору Храповицкий подбирался уже полгода, бывал на всех мероприятиях с его участием, почтительно подносил дорогие подарки по поводу и без, даже ухитрился пару раз оказаться в свите особо приближенных на браконьерской охоте. Но Лисецкий держал дистанцию. Губернатор чуял в нем хищника, от Храповицкого веяло опасностью. Вдобавок, друзья губернатора из «Потенциала», ревниво следившие за маневрами Храповицкого, нашептывали ему, что нельзя доверять тому, кто обобрал самого Громобоева, выжал его, как лимон, а потом выбросил на помойку. Все это лишь добавляло Храповицкому азарта. Он умел ждать в засаде и подкрадываться.

– Я ему давно идею подбросил на тему отдыха в Москве с девочками из нашего театра, – самодовольно объяснял мне Храповицкий. – Но он ничего не ответил, сделал вид, что мимо ушей пропустил. Я еще пару раз намекал – молчание. Уже не надеялся, решил, что надо что-то другое придумывать, и вдруг он звонит сегодня прямо во время совещания и спрашивает: как насчет завтра?

– Мы летим в Москву с губернатором и телками? – я все еще не мог поверить.

– Нет, мы летим одни с телками, – поправил Храповицкий. – А губер – отдельно. Ему же нельзя светиться. Представь, мы всей веселой компанией завалимся в депутатский зал! Лисецкий в костюме, длинные девчонки в коротких юбках, ты, со своей наглой рожей, ну и я – с краюшку затесался. «Здравствуйте! Не ждали? Наливайте! И принесите еще один диван, а то мы все на одном не поместимся!» Да после такого шоу завтра же весь город будет на ушах стоять! Нет, Лисецкий отправится сам по себе, утренним рейсом; а мы вылетим в обед, чартером. Кинем вещи в отеле, девчонок в охапку, и – в кабак! Там мы с Егорушкой и встретимся. Я уже велел все заказать, включая ночной клуб.

– А телки потом не проболтаются?

– За поездку им заплатим, предупредим. Думаю, будут молчать, во всяком случае, первое время.

– Кого берем?

– Еще не решил. Вопрос серьезный, надо подумать. А знаешь, на кого он глаз положил?

– На Васю?

– Что за дурацкие у тебя шутки! На Светку Кружилину. Помнишь ее?

Наш «Театр мод» был предметом острой зависти всего губернского бизнеса. Туда набирали привлекательных девушек, по стандартам: сто восемьдесят сантиметров роста, сорок восемь килограммов живого веса, девяносто-шестьдесят-девяносто. Их учили танцам, пластике и чему-то еще (но не тому, о чем вы подумали, это они и без нас умели). Потом они принимали участие в спонсируемых нашими фирмами областных конкурсах красоты, места на которых Храповицкий заранее определял лично. А победительницы отправлялись на всероссийские и международные турниры. Их показывали по телевизору, их фотографии печатались в глянцевых журналах. Попасть в наш театр было мечтой каждой губернской девчонки.

Руководил театром Михаил Приворотный, в прошлом профессиональный танцор, вертлявый, жеманный, длинноволосый. Несмотря на наличие у него жены, мы с Храповицким были уверены, что он – гей, во всяком случае, вокруг него вечно крутились какие-то смазливые мальчики с характерными ужимками. Вероятно, он с ними спал, в то время, как его жена спала с одним из наших директоров.

Театр обходился дорого и посторонних к нему не подпускали; это был заповедник, в котором охотился Храповицкий и его партнеры. Двух из трех своих подруг шеф заарканил именно там. Пару раз мне случалось тайком браконьерствовать на этой территории, из чистого озорства, но захватывающих впечатлений от этого у меня не сохранилось. Все-таки женщина, по моему дилетантскому мнению, должна обладать какими-то еще достоинствами, кроме умения, раскачиваясь, пройти по подиуму.

Я уж не говорю о том, что наши красавицы так походили друг на друга, что их немудрено было перепутать. Кукольные накрашенные лица, голодные глаза, длинные ноги, узкие бедра и плоская грудь. Постройте их всех в ряд и найдите между ними пять отличий. Переспал с одной – переспал со всеми. Впрочем, нет, зачеркните эту фразу как черновую. Может быть, она и верна, но звучит грубовато. Неуважительно о женщинах, как правило, высказываются те, на кого они не обращают внимания.

Свету Кружилину, задорную сероглазую блондинку с точеным чуть вздернутым носиком, придававшим ей вид независимый и вызывающий, я помнил. Не только благодаря ее внешности, но и из-за ее дерзкого характера. Некоторое время назад она решительно отшила Васю, чего тот до сих пор не мог ей простить. Именно поэтому на последнем конкурсе красоты она заняла лишь второе место, а не первое. Храповицкий предпочел не ссориться с партнером и союзником из-за такого пустяка.

– А она не откажется? – поинтересовался я. – Девчонка с норовом.

– Не откажется! – усмехнулся он. – Я уже с ней переговорил. Хочешь посмотреть досье на нее? Мне только что принесли из службы безопасности. Оно, правда, двухмесячной давности, к тому же они не особо копали, но все-таки любопытно.

* * *

В нашу службу безопасности Храповицкий набирал сотрудников ФСБ и налоговой полиции, и конкурировать с нами в сборе информации было пустым занятием. Мы имели доступ ко всем секретным данным, но этим дело не ограничивалось. Помимо наружного наблюдения и разного рода прослушивания, практиковалась еще так называемая оперативная разработка, когда в дом интересующего человека под видом слесарей или работников Горгаза шли специально обученные агенты и в разговорах с соседями или родственниками выпытывали все, что можно. Правда, эти сведения, не всегда отличались достоверностью.

Помню, однажды на нашу интимную вечеринку я привел девушку, с которой познакомился накануне. Вообще-то внутренним уставом и Храповицким лично это было запрещено: в узкий круг допускались только проверенные, постоянные женщины. Но девушка мне ужасно понравилась, я боялся ее упустить и рискнул нарушить правила. Через три дня Храповицкий бросил мне на стол результаты оперативной разработки, в которой моя новая знакомая характеризовалась как дама сомнительного поведения, встречавшаяся с несколькими мужчинами одновременно и часто не ночевавшая дома.

Храповицкий устроил мне выволочку. Подобная особа, по его мнению, скорее всего, была проституткой, купленной и подосланной нашими врагами, которые спят и видят, как устроить нам провокацию или диверсию, вплоть до нашего физического устранения. Их расчет был на мою слабость, и я, конечно же, не устоял! Он верил мне, а я поставил под угрозу весь наш бизнес, более того, жизнь самого Храповицкого, которая, в отличие от моей имеет колоссальную общественную ценность.

Осознав глубину своего падения, понимая, что прощения мне ждать не приходится даже от такого великодушного человека, как мой начальник, я решил испить чашу позора до дна. Плюнул на свой напряженный рабочий график, позвонил коварной обольстительнице, пригласил ее в ресторан и в тот же вечер с ней переспал. Представьте, прожженная проститутка, как выражался о ней Храповицкий, оказалась девственницей! Первой за последние пятнадцать лет моей беспутной жизни.

Вот это, я понимаю, диверсия! Наверное, враги надеялись, что я сбегу с ней куда-нибудь подальше, на Мадагаскар или в Похвистнево, бросив жену и доверчивого Храповицкого. После чего недруги осуществят, наконец, свои преступные замыслы. Я не бросил. Ни жену, ни Храповицкого. Не знаю, как насчет Храповицкого, но в отношении жены я, может быть, напрасно упорствовал, потому что вскоре после этого она бросила меня сама.

Про приглянувшуюся губернатору гражданку Кружилину ничего особенно интересного я не узнал. Воспитывалась без отца, окончила среднюю школу, занималась легкой атлетикой, училась на втором курсе университета, в настоящее время проживала с бригадиром ОПГ по прозвищу Синий.

– Встречал я этого Синего, – задумчиво потер я нос, закончив чтение. – Резкий парень. Думаю, он не придет в восторг от затеи с поездкой.

– Она сказала, что решит все проблемы самостоятельно, – ответил Храповицкий. Сам он бандитов не опасался, будучи защищен от них армией вооруженной охраны, а дальнейшая судьба новой губернаторской пассии его не волновала.

– Отчаянная.

– Да, бабочка бойкая, – согласился он. – И цену себе, похоже, знает. Сразу уточнила, кто именно ее приглашает.

За это, помимо прочего, я не любил девочек из нашего театра: они всегда начинали с цены вопроса. Я никогда не торгуюсь и на женщин трачу столько, что даже Храповицкий иногда неодобрительно качает головой. Но покупать предпочитаю то, что нравится мне, а не то, на что с вожделением глазеют другие.

Боюсь показаться старомодным, но меня всегда прельщали женщины, которые не продаются. Хотя именно они, в конечном счете, и оказываются самыми дорогими. Вы, разумеется, это и сами знаете, так что простите, что наступаю вам на больную мозоль.

* * *

Праздник «Потенциала» был назначен на шесть часов, я вполне успевал заскочить домой, чтобы переодеться.

Надеюсь, что, увидев меня, окружающие сразу понимают, что имеют дело с человеком тонкой душевной организации. Скучающим, чего уж там таить, в забавах мира. К сожалению, единственная моя фотография, стоявшая в кабинете, этого не отражала. Она была почти семнадцатилетней давности, и на ней я был запечатлен сразу после того, как выиграл юношеский турнир по боксу в легком весе. Бровь была рассечена, нос распух. Вампирскими губами я напряженно улыбался в камеру. При этом смотрел все еще зверски, так, будто собирался откусить фотографу ухо.

Между прочим, привычку сначала куда-то бурно устремляться, и только потом соображать, в том ли направлении я рванул, я приобрел не на житейских путях. Мне она досталась от родителей. Правда, с годами они остепенились, но в брак вступили девятнадцати лет отроду, еще будучи студентами нашего Уральского университета, задолго до того, как поняли, к каким последствиям приводит совместное проживание. Мое появление на свет оказалось для них полной неожиданностью и, не сказать чтобы приятной. Оба отлично учились, готовились к аспирантуре и портить свое большое научное будущее из-за такой досадной ерунды, как ребенок, не входило в их планы. Меня отдали на воспитание отцовской бабушке. А сами остались жить у другой – материнской, поскольку нуждались в опеке не меньше меня, новорожденного.

Бабушка моя была старомодной интеллигентной дамой, экономистом, любила Толстого и Чехова, знала наизусть Блока, носила в сумочке кружевной носовой платок с вышитыми инициалами, никогда не употребляла бранных эпитетов и выходила из дома не иначе, как в полном параде и туфлях на каблуках. Дом, к слову, был большим, двухэтажным, в самом центре города, но на этом его достоинства заканчивались. Он достался ей в наследство от отца-инженера, был деревянным и без удобств, за исключением электрического света.

По нужде приходилось бегать во двор, воду таскать в ведрах из колонки на углу улицы, а печь топить дровами. Прежде с этим кое-как справлялся дедушка, тоже экономист, воевавший в Отечественную, но, похоже, эти хлопоты не доставляли ему радости, поскольку он умер, не дожив и до шестидесяти. Бабушке такое хозяйство было не под силу, а я по малолетству не мог оказать ей достойной помощи, и лишь громким плачем выражал протест против нашей неустроенности.

В результате бабушка решила обменять свой неуютный дом на что-то более подходящее, но, будучи совершенно непрактичной, получила за него лишь тесную «двушку» в пролетарском районе. Этот переезд во многом определил мою судьбу: я вырос в окружении дворовой шпаны, как Маугли в джунглях. Мы пропускали уроки в школе, пекли на пустырях картошку в золе, возились с карбидом, мастерили самострелы, именуемые «поджигами»; прыгали зимой с крыш сараев в сугробы, взрывали украденные на стройке заряды, гоняли в футбол, дрались, разбивали локти, коленки, носы и головы.